Глава 5. Ещё мать? Или..

Весна 2019 года в Токио ворвалась с аномальным жаром, словно само солнце решило пораньше взглянуть на то, как расцветает под Божественным присмотром Асакуса. В воздухе стоял густой аромат цветущей сакуры, смешанный с запахом храмовых благовоний и влажного асфальта. Соседи по их элитному жилому комплексу, подчиняясь японскому духу дисциплины, завершили весеннюю уборку «о-содзи» еще в марте, и лишь в доме Такамия жизнь текла по своему, особому расписанию. — Шин, сыночек? — Голос Мио, мелодичный и чистый, как звон колокольчика фурин, проплыл по коридору, застеленному безупречными татами. — Да, мамуль? — отозвался восьмилетний Шин. Он уже не был тем малышом, что путался в подоле кимоно. Божественное питание сделало его тело крепким, а взгляд… — словно он был старше, как минимум на четыре года. Он отложил геймпад от своей PS4, которая в 2019-м уже работала на пределе возможностей, запуская последние хиты и вышел в прачечную зону. То, что открылось его глазам, заставило восьмилетнего полубога замереть. Мио стояла на коленях перед стиральной машиной, наклонившись вперед, чтобы достать застрявший носок. На ней было легчайшее, почти невесомое белое платье из тончайшей материи, которое в лучах утреннего солнца становилось коварно прозрачным. Но главным акцентом этой житейской композиции был её Божественный зад. Тонкая ткань платья не могла скрыть нежно-фиолетовые тонги, которые тонкой полоской врезались в кожу, разделяя две роскошные, мясистые и идеально круглые полусферы. Эти «ядра» её женственности выглядели настолько упругими и крепенькими, что казались творением величайшего скульптора, решившего воплотить саму идею плодородия, красоты и женственности. — Сынок… дай маме таз для белья? — Мио обернулась через плечо, и её ангельски-чистое лицо озарилось невинной улыбкой. Шин почувствовал, как воздух застрял в легких. Несмотря на то что они годами мылись вместе и он знал каждый изгиб её тела, сегодня, в этом будничном ракурсе, мамочка выглядела запредельно, невыносимо прекрасной. Контраст между её невинным голосом и той вызывающей мощью, что демонстрировала её женственность и мамочкин «тыл», выбивал почву из-под ног. — Угук… — только и смог выдавить из себя Шин, протягивая пластиковый таз. Его пальцы слегка дрожали, коснувшись края таза одновременно с её мягкой ладонью. Мио, словно не замечая замешательства сына, хотя Божественная природа позволял ей чувствовать каждую вибрацию его участившегося пульса, принялась перекладывать влажную одежду. Каждое её движение заставляло мышцы на бедрах перекатываться под кожей, создавая гипнотический танец плоти. — Сыночек, нам нужно прибрать балкон и все наши осиирэ*, — продолжала она, поднимаясь на ноги и грациозно поправляя платье, которое тут же послушно облепило её формы. — Шин, не хмурься. Я понимаю, что игры веселее, но что скажут соседи? Мы не можем быть единственными, у кого в шкафах и на балконе беспорядок. Но Шин вовсе не хмурился. Он блаженно улыбался, глядя на то, как солнечные зайчики играют в волосах матери. Для него любая работа рядом с ней была высшей наградой. — Да, мамочка, — выдохнул он, готовый сегодня быть самым лучшим мальчиком на свете. — С чего ты хочешь начать, любимый? С осиирэ? Шин лишь неловко кивнул. После того как белье было развешано на балконе под теплым весенним ветром, они вернулись вглубь квартиры. Система хранения в их доме была произведением инженерного искусства. Мио подошла к стене и нажала на едва заметную кнопку. С негромким шелестом огромные панели разъехались в стороны, открывая глубокие ниши осиирэ. Гайдзины наверняка пали бы ниц перед такой японской «магией» пространства, но для Шина это было обыденностью. Мио принесла раздвижную стремянку. — Я достану верхние коробки, а ты придерживай лестницу, хорошо? Она начала подниматься. С каждой ступенькой её платье задиралось всё выше, открывая взору Шина идеал красоты. Пока Мио, стоя на верхней ступеньке стремянки, разбирала завалы в глубоких нишах осиирэ, глазам её сыночка открылась поистине дивная, царственно прекрасная картина. Из его положения — снизу-вверх — Мир сузился до одного-единственного образа. Он видел аккуратные, словно выточенные из драгоценного фарфора мамины ножки, плавно переходящие в её упругую попочку, чьи роскошные полусферы едва прикрывала тончайшая ткань платья. Но стоило Мио потянуться выше, как ракурс сместился, и над Шином буквально «задавлела» её грудь — крепкая, величественно-большая, полная жизни и силы. Это было воплощение неги, перед которым восьмилетний мальчик мог только безмолвно преклоняться. Его маленькое сердце колотилось, а мозг фиксировал: «Мама — это Идеал. Мама — это единственный Мир, который мне только нужен». И пока Мио переставляла коробки, Шин поклялся себе, что никогда не позволит этой идиллии закончиться. Всё стало еще «хуже»… в самом прекрасном смысле этого слова, когда от усердной работы любимая мамочка слегка взмокла. Тонкое белое платье, пропитавшись влагой, стало прозрачным, и нежно-фиолетовый лиф, поддерживающий её Божественные формы, проступил во всех деталях. Шин смотрел на это как на молитву Богу, затаив дыхание. Для него Мио была самой чистой, самой необыкновенной и миленькой женщиной во всём Мире. Каждый её жест вызывал в его душе благоговейный экстаз, превращая обычную уборку в воспевание красоты. Уборка затянулась до самых сумерек. Когда Шин наконец закончил помогать маме, он вымотался так сильно, что силы оставили его окончательно. Он чувствовал, что не сможет не то что поесть, а даже доползти до собственной кровати. Видя это, Богиня-Мать проявила свою безграничную трепетность. Она легко, словно он был пушинкой, подхватила сына на руки и сама отнесла его в комнату. — Сыночек? Мы же так и не поужинали… — Мио посетовала на свою забывчивость, её голос был полон ангельской нежности, а в глазах читалась мягкая укоризна самой себе за эту бытовую рассеянность. Она присела на край его постели. Воздух в комнате казался наэлектризованным от её близости. — Впрочем… — Мио медленно сняла своё белое платье, оставшись в одном белье. Её фиолетовый лиф был шедевром изящества: он расстёгивался спереди, что было крайне удобно для кормящей матери, но при этом выглядел так сексуально и маняще, что у Шина, даже в его полусонном состоянии, перехватило дыхание. Это было чистое наслаждение для глаз, финальный аккорд в симфонии сегодняшнего дня. Шин, ментально и физически вымотанный этим бесконечным созерцанием идеала, почувствовал, как инстинкты берут верх. Осоловевший от любви, он капельку неторопливо от усталости с жадностью прильнул к её нежно-розовому ПРАВОМУ сосочку. В его детском понимании это было единственным ПРАВИЛЬНЫМ решением во всем Мире. Мамина грудь, всегда теплая, упругая и нежная, тотчас отозвалась, делясь своим драгоценным содержимым. Божественное молочко тонкими струйками потекло в его горло, не просто насыщая желудок, но и наполняя каждую клетку его тела Божественной мощью. Это был акт всепоглощающей любви, великое таинство, в котором Мать-Богиня даровала себя своему творению. Мио сама пребывала в состоянии благоговейного умиления. Она чувствовала, как её Родной, её Любимый с благодарностью принимает этот дар. В её душе царил экстаз, когда она смотрела на его мерные глотки. Она была готова отдать ему всё: свою силу, половину своей Божественности, свою плоть и свою вечность. — Спи, родной… — прошептала она, когда Шин, насытив и тело, и душу, блаженно закрыл глаза и погрузился в глубокий сон. Мио-Мать ещё долго сидела возле него в тишине комнаты, залитой лунным светом. Она ласково, едва касаясь, гладила его по темным волосам, охраняя его покой. На её губах застыла загадочная, торжественная улыбка. Наклонившись, она запечатлела на его пухлых губках долгий, нежный поцелуй уже не совсем матери… Выходя из комнаты и аккуратно прикрывая дверь, она лишь одними губами, почти беззвучно, произнесла: — Уже скоро…