Пролог

Первые числа февраля 2005 года выдались слишком холодными. Зима тогда не спешила оставлять свои бразды правления и, как назло, держала во владении весь Париж. Около восьми часов вечера во всём студенческом общежитии уже стояла практически полная тишина, и лишь из одной комнаты доносился обрывистый крик. Студенческая комнатка была совсем крошечной. У окна стоял единственный стол, который включал в себя сразу несколько функций: письменный, кухонный и пеленальный для месячного младенца. Вдоль стены — кровать, сон на которой был скорее мучением, чем отдыхом. Торчащие пружины то и дело вонзались в тело, создавая болевые ощущения при малейшем движении. У изголовья располагались два стула, вымощенные всеми возможными пледами и подушками, что только внешне могло напоминать кроватку новорождённого. Старенькие, скрипучие деревянные окна пропускали февральский мороз, заставляя содрогаться жильцов от каждого свиста. — Вот что ты творишь! Я прошу тебя, одумайся… — полушёпотом, сидя на кровати, говорил молодой парень, прижимая к себе закутанного во все возможные одеяла ребёнка. — Крис, я устала! — она суматошливо пыталась запихнуть все свои вещи в один единственный чемодан. — Я устала жить вот так и сводить концы с концами. — Потерпи, прошу… Вот давай закончим учёбу, встанем на ноги, и всё у нас будет. Мы вместе, значит, точно справимся. Нам сейчас главное как-то доучиться, а дальше… Дальше что-нибудь придумаем. Выкрутимся, я тебе обещаю. Любой ценой, но справимся. Я найду ещё одну подработку, всё решим. — Нам девятнадцать, Крис! Девятнадцать! Какие ещё подработки? Как ты себе вообще представляешь учёбу и работу с грудным ребёнком? Парень в отчаянии оглядел комнату, будто пытаясь найти решение там, где его не могло быть. Он ещё сам толком не понимал, как платить налоги, а уже держал на руках ребёнка. — Послушай, пожалуйста, это наша с тобой дочка. Она родилась, да, будет немного сложнее, но… Мы это переживём! Это точно не навсегда. — Ты ошибаешься, это как раз навсегда! Навсегда, Крис… Можешь теперь попрощаться с мечтой стать дипломатом, потому что теперь этого не будет никогда! Зачем? Зачем я только тебя послушала? Дура… Как я могла согласиться вообще её родить, чтобы что? Как я могла подумать, что справлюсь? Что мы справимся? Что в девятнадцать можно быть родителями… — нервно продолжала девушка. — Я… Я тебе обещаю, всё… Всё будет, всё образуется, как-нибудь… Булочка моя, я тебя очень сильно люблю, ты ведь знаешь, и дочку нашу люблю. Нужно немного потерпеть, я прошу тебя! — Любишь? Крис, этого недостаточно, ты не понимаешь? — она продолжала запихивать сумбурно свои вещи в сумку. — И нет, Крис, я не успокоюсь. Потому что я не хочу жить вот так! Это твой выбор, не мой, запомни! И всё у меня будет, ясно, и карьера, и большой дом с видом на речку, и мужчина, обеспеченный и состоятельный, и духи, те самые, от Chanel настоящие. — Не говори так, я прошу, не надо… — дрожащим голосом еле мог выдавить из себя парень. Она застегнула своё пальто, взяла единственный чемодан, в котором была вся её жизнь, и, подойдя к выходу, задержалась. Обернувшись, бросила взгляд на дочь, маленькую, совсем крошечную, на которой был надет детский бодик и одеяло, что мог раздобыть Крис, и с глазами, полными слёз, тихо добавила: — Сильви, назови, маму мою так звали. И ещё… Крис, пожалуйста, помни, я… я люблю тебя очень… Она ушла, не оборачиваясь, слыша, как он что-то ещё кричит ей вслед, как плачет её дочь, и как с каждым шагом тело пронзает адская, невыносимая боль всё сильнее.