Заповедь первая.

Мертвое к мертвому. Май, 17 век. Я вышел на охоту. Я всегда выходил на охоту в выходные. Это занятие успокаивало меня. Густой лес, ветер, запахи природы, это бесконечное спокойство, которое хотелось разделить с кем-то. Жаль, что мне уже не с кем. Только ружье составляет мне компанию. Я долго иду по тропинке, мои ботинки едва вязнут в земле. Она мокрая, от недавнего дождя. Обычно я бы не вышел в такую погоду, шанс потеряться из-за стертых дорог или утопления в гуще крайне высок, но в нашей деревне все окончательно слетели с катушек. Я больше не могу быть с этими людьми рядом, больше не могу быть их помещиком. Это началось после скоропостижной смерти моей жены. К нам пришёл этот священник со своей новой книгой... не помню, как это началось, но скоро все поголовно уже были под опекой этого культа. Я так и не понял, кому они там молились. Деревенские, что с них взять. Но они пытались и меня к себе забрать. Заглядывали каждый день в окна, а по ночам пели. Это было ужасно. Я не мог спать. Не мог есть, их голоса стояли у меня в голове. Когда я выходил, они окружали меня, в своих сине-коричневых робах. И откуда у крестьян вообще взялись столь яркие краски? Я боюсь сказать, но даже у высшей знати, которую я не видывал, могу поклясться, такого не было. Такая роскошь не только у одного лишь священника, у всей их коммуны! Все они были весёлыми и грустными, яркими и тусклыми, было ощущение, что эта религия поглотила всех моих людей, от мала до велика. А тех, кого не смогла забрать себе, оставляла не с чем. Бледные, будто живые трупы, они еле перебирали ногами, и всё молвили бессмыслицу. Рядом с такими людьми, фанатики будто расцветали новым светом. Иногда, они окружали так одного и долго пели, пока он не упадёт на колени. Я устал смотреть на свою деревушку, которая явно уже была не моя. Мои друзья, мои родные, моя жена... они забрали их всех, чуть ли не одним днем. Она тоже ходила к ним. Она рассказывала о том, как прекрасны их заповеди, как хороши их молитвы и приятен слог. Как добры и радостны люди. И как печальны... я смотрел на неё и с каждым днём она худела. Её глаза высыхали на глазах. Её кожа бледнела, а речь становилась такой... преисполненной? Этот голос нельзя перепутать. Это голос умирающего человека, что познал суть. Или нашёл её для себя, по крайней мере. Все её речи были о неком боге, о его дияниях и дарах. А потом она умерла. Я проснулся, а она сидела за кухонным столом, в своём лучшем платье. Из её рта капала жидкость красновато-черная, наверное, это желчь. Глаза её были безжизненны, и смотрели чётко в проход. Обычно мёртвые не имеют сил, обваливаются. Но не она. Она держала голову каким-то невероятным образом. Я проверил, она не дышала, пульса не было. Глаза засохли. Рот приоткрыт и из него слегка капает эта мерзкая липкая штука. Я сел напротив, а она продолжала "смотреть" в коридор. Я не плакал, я знал, что так и будет. Я видел, как моя любовь увидает, и это был единственный возможный конец. С этого дня я их возненавидел. Я избегал их, отгонял и оскорблял. Но сейчас это не важно. Сейчас я наедине с природой. Я не боялся, что эти люди причинят мне боль. Хуже сделать они не могли, терять мне было нечего. Да и одной из их главных "заповедей", как я понимаю, было невмешательство. "Не неси ни добра ни зла, ибо вмешательство - есть высшая степень разочарования". Удивительно, середина мая, а по лесу гулял прохладный ветерок. Даже туман немного опустился. Сапоги мои шмякали в грязи, и я искал какую бы дичь пристрелить. Кажется, я слегка заплутал, ибо та часть леса, в которую я вышел, ранее была мне невиданна. Всюду спускается из закутков кусочки тьмы, то поднимаешься, то опускаешься. Я уже хотел уходить, возвращаться, ведь это странное место начало меня серьёзно пугать. Я не понимал, как могут расти столь высокие деревья, я уже не видел неба. Не было ни насекомых, ни птиц, что я заметил почти сразу. Звуки куда-то пропали. Всё молчало, будто весь лес остановился. Я тоже решил остановится и прислушаться, но даже плесканья воды, которая должна была быть неподалёку, я не услышал. Смрад зато стоял мерзкий. А потом появился гул. Я сделал шаг назад, от этого противного звука. Мне показалось, это похоже на песнопения, но громче и менее чётко. Будто все животные разом завыли. Я хотел бежать, но тут из тумана вышел зверь. Я не сразу разлечил силуэт. Смешно, ведь это был всего лишь олень. Я присмотрелся. Да, обычный олень, слегка прикрытый странной кроной и листвой. Он был в нескольких метрах от меня, кажется, заметил. Я наставил винтовку, но как только он начал подходить, я уже не мог сделать ни шагу. Ботинки мои завязли под чистую в земле, а необъяснимый страх сковал руки. Они тряслись. А он подходил. Грациозно. Олень поставил копыто на моё ружье и оно тут же выпало у меня из рук. Зато, теперь, я мог разглядеть его лучше. Это не была листва, какой я дурак! Все деревья здесь слишком высокие, чтобы закрывать его. Это были черви. Из рта его, слегка приоткрытого, вывалился кусок мяса, а из глаза его потекла слеза. Он не хотел. Не хотел меня трогать, но что-то его заставляло. Я тоже заплакал. Не от страха, от горя. Последний раз я плакал на похоронах. Она открыла глаза и это был тот же потерянный взгляд. Он будто говорил: "Я не хотела. Почему ты не помог?" Почему я не помог? Почему? Почему не смог её остановить, почему не вмешался? Что заставило меня отступить, почему не вразумил? И я зарыдал. Хор леса подхватил мой крик и я слился с этой симфонией. Мне не было страшно, не было больно, лишь бесконечная печаль окутала меня. Я был мёртв уже тогда, уже тогда я хотел лечь к ней в гроб, к моей единственной любви, хотел остаться с ней. Я упал на колени и горячие слезы потекли по моему лицу. Я посмотрел вверх, желая увидеть бога, увидеть свет, но увидел лишь это существо. Оно вываливалось из открывшегося черепа оленя. Он смотрел на меня своим мёртвым глазом, смотрел также печально, не в силах предпринять что-то. Эта сущность, что из него выползала, этот комок волос или корней, он окутал меня. И вдруг я почувствовал это. Объятия смерти. Совсем не больно, только бесконечно холодно. Я вдруг почувствовал, как голова моя отделяется от тела. Я не кричал, нет. Из меня вытекали все возможные жидкости, мои и не только. Один глаз продолжал смотреть на мир, а другой упал к земле. Меня подняло этими корнями в самую высь. Он дал посмотреть на мир, на этот ужасный и жестокий мир. На его бескрайние просторы. Я увидел леса, и города, поля и села, всё в один миг. А затем. Я распался. Распался на мельчайшие части. На чёрные личинки. Они попадали вниз, и черви и личинки и мерзкий запах. Оставшейся частью я смотрел на этот омерзительный парад. Сначала оно всё упало на землю, но потом, стало собираться. Он поднял остатки моей головы... этот мальчик. Он был моим сыном. Моим неражденным сыном. Его прекрасные глаза, по которым ещё текли невысохшие слезы и его милое личико, лет 12. Если бы она не умерла, если бы не попала в тот культ, у нас бы был прекрасный сын и я уверен, он бы выглядел именно так. – Смотри, отец, я выгляжу как ты и мама. Я хорошо постарался, не так ли? Я хотел похвалить его... это существо. Это было удивительно хорошее и теплое чувство у меня в груди, которой уже не было. У него в груди. Он сдавил остатки моей головы удивительно сильно для его маленьких ручек и от меня не осталось ничего. Я лишь продолжался в нём, в этом существе, что переняло наши облики. Я отправился к ней. Мне уже не было позволено видеть или слышать. Но я знал, что я теперь навсегда рядом с ней. С моей дорогой, с моей единственной Любовью. Прощайте.