Часть 1. Happy Valentines

14 февраля 2013 года. Вашингтон, штаб BSAA. 7:20 Утро выдалось прохладным. Дорога блестела, словно начищенное стекло, тонкая корка льда сковала асфальт, на каждом повороте колеса едва заметно соскальзывали в сторону, и Хоуп чувствовала ритм кончиками пальцев, крепко сжимавших руль. На последнем вираже машина предательски вильнула, заставив её тихо выругаться под нос. Парковка перед серым, монументальным зданием BSAA напоминала растревоженный муравейник. Она кружила по рядам больше десяти минут, вглядываясь в бесконечные ряды бамперов. Город словно сошел с ума: сотни машин, сотни людей, спешащих спрятаться от февральского ветра в бетонных стенах. Наконец, удача улыбнулась ей — узкое, почти невозможное место между громоздким черным внедорожником и побитым седаном службы безопасности. Хоуп вырулила почти ювелирно, втиснув свой автомобиль в это пространство. Двигатель заглох. Пальцы Хоуп, все еще немного затекшие от напряжения, дрогнули. Она потянулась к панели, выставила температуру на двадцать три градуса и до упора повернула регулятор обдува. Воздух зашипел, обдавая её лицо и озябшие руки первым, еще слабым, но таким долгожданным теплом. Из динамиков лилась какая-то чересчур восторженная мелодия. Веселые голоса радиоведущих, перебивая друг друга, рассыпались в поздравлениях: Сегодня день святого Валентина! Не забудьте сказать главное! Дарите любовь всем вокруг! Хоуп откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. Тепло медленно впитывалось в кожу, расслабляя плечи. Она мельком взглянула в зеркало заднего вида: на неё смотрело отражение женщины, которая всегда была готова к бою. Аккуратный, макияж, волосы, собранные в тугой, строгий хвост, ни один волосок не выбился из общей картины. Только кончик носа чуть покраснел от утреннего холода, выдавая её человеческую хрупкость. Все было идеально. Почти. На пассажирском сиденье сиротливо лежала папка с отчетами. А сверху, небольшой белый конверт без единой надписи. В нем пряталась открытка, купленная совершенно случайно на заправке по дороге. Кеннеди не планировала этого. Она зашла за обычным кофе, чтобы хоть как-то проснуться, но пока кассир неторопливо возился с купюроприемником, её взгляд зацепился за стеллаж у окна. Он буквально утопал в розовом и красном: блёстки, ленты, пушистые медвежата и кричащие заголовки. «Ты моё сердце», «Будь моим навсегда», «Люблю тебя до Луны и обратно» — слова казались такими приторными на фоне её суровой реальности. Её пальцы тогда машинально коснулись глянцевой поверхности, провели по золотым тисненым буквам. Всё это выглядело нелепо, почти смехотворно для человека, видевшего столько смертей. И всё же... что-то в этом было. Может, виной тому был густой снег, поваливший за окном, или старая песня из того самого фильма, где герои находят друг друга под проливным дождем, игравшая из колонки у кассы. В какой-то момент рациональность просто отступила. Хоуп выбрала её — простую, матовую. Лишь одна изящная золотая линия по краю и три коротких слова, которые значили для неё больше, чем все в мирах:

«Ты мой дом».

Она заплатила пару долларов, сунула открытку в сумку и тут же ощутила колючий укол раскаяния. Что теперь с ней делать? Приклеить вечером магнитом к холодильнику? Глупо. Подсунуть в папку с отчетом, чтобы он нашел её на работе? Еще глупее. Оставить на его столе в штабе, сделав вид, что просто забыла? Глупость номер три, высшей пробы. Она сама не знала, какой бес дернул её потянуться за этой карточкой. Хоуп никогда не считала себя из тех женщин, что вырезают сердечки из бумаги. Они с Леоном никогда не отмечали этот праздник, в их мире четырнадцатое февраля было просто очередной датой, когда риск умереть был таким же высоким, как и в любой другой день. Но сегодня что-то надломилось. Наверное, виной всему была та чертова песня на заправке. Или то, как утренний свет ложился на иней. Или просто осознание того, что за годы службы «дом» перестал быть для неё географическим понятием, сузившись до одного конкретного человека. Иногда человеку просто нужно купить дурацкую бумажку, чтобы убедить себя: в его жизни всё еще осталось место для чего-то нормального, хрупкого и... сентиментального. Хоуп горько усмехнулась, глядя на белый конверт. — Бесполезная, — шепнула она в пустоту салона, и её голос прозвучал странно надломленно. — Как и я, когда пытаюсь играть в романтику… Она снова вывернула печку на максимум, наблюдая, как пар от её дыхания медленно тает в нарастающем жаре. Снаружи кто-то нетерпеливо сигналил, снежная крошка на капоте превращалась в прозрачные капли, а радио продолжало свою жизнерадостную пытку: «А если вы одиноки сегодня — не беда! Поставьте любимую песню, налейте кофе и вспомните, что для любви к себе не нужна дата в календаре!» Она сидела так несколько минут, слушая навязчивые джинглы. Внезапно рядом с машиной мелькнула чья-то фигура. Кто-то поспешно, почти отчаянно махнул рукой. Дверца со стороны пассажира дернулась раз, другой, словно замок заклинило от холода, и, наконец, распахнулась. В салон ворвался резкий порыв морозного воздуха, принеся с собой запах снега и тревоги. В машину буквально ввалилась Ребекка. Её каштановые волосы растрепались, щеки пылали лихорадочным румянцем, а дыхание было прерывистым и тяжелым. Она выглядела так, будто бежала несколько кварталов подряд, и в её широко раскрытых глазах плескалось нечто, совсем не похожее на праздничное настроение. — Хоуп! Господи... — Ребекка запыхалась, судорожно пытаясь поправить съехавшую на плечо сумку. — Я думала... я думала, уже не успею! Она захлопнула дверь, не смотрела на Хоуп, её пальцы нервно перебирали ремешок сумки, а во взгляде, обычно ясном и спокойном, читалось странное, смятение. Хоуп почувствовала, как внутри всё сжалось, интуиция, никогда не подводившая её, сейчас буквально кричала о том, что это утро перестало быть «просто рабочим днем». — Прости, что опоздала! — выпалила Ребекка, захлёбываясь словами и короткими смешками от собственного бессилия. — Дурацкий автобус! Встал где-то на мосту в пробке, и мы ехали, я не шучу, двадцать минут со скоростью черепахи. А потом… — она замялась, бросив быстрый взгляд в окно на серую громаду штаба и снова на Хоуп, — потом я поняла, что сидеть там больше не могу, и решила добежать пешком. Хоуп медленно повернула голову, наблюдая, как подруга пытается привести в порядок сбившееся дыхание. Улыбка сама собой тронула уголки её губ. — Судя по твоему лицу, ты не просто добежала — ты, кажется, выиграла Олимпиаду на короткой дистанции. — Ха-ха, очень смешно, — Ребекка закатила глаза и стянула шерстяную шапку. Из-под неё тут же выбились влажные от таявшего снега, чуть завившиеся короткие пряди. Она выглядела встревоженной, но пыталась скрыть это за привычной суетой. Когда Ребекка наконец отдышалась, в салоне воцарилась секундная пауза. Гул радио стал тише, а тепло от печки окончательно заполнило пространство. Она мягко повернулась к Хоуп, изучая её лицо с той профессиональной заботой, которая была присуща ей и как медику, и как близкому человеку. — Кстати, как ты сама? — спросила она просто, словно вбросила самый обычный вежливый вопрос, но её взгляд задержался на Хоуп чуть дольше положенного. Хоуп лишь неопределенно пожала плечами, чувствуя, как открытка в сумке словно жжет ей бок своим присутствием. — Всё как всегда, Ребекка. Выпила литр кофе, до смерти заморозила ноги на парковке, в остальном — обычный рабочий день. — Ха. Обычный рабочий день, — передразнила Ребекка, но мягко, без капли язвительности. Её голос стал тише, когда она добавила: — И всё-таки... сегодня же четырнадцатое. — И что? У нас сегодня по плану освещение ситуации по пропавшим, — Хоуп отвела взгляд к лобовому стеклу, по которому медленно сползали капли. — И пока у нас ровным счетом ничего. Никаких новых данных, никаких зацепок. Полный штиль, и по остальным делам тоже тишина. Так что для меня это просто вторник, в который нужно сдать кучу бумаг…. Ребекка закусила губу, глядя на профиль подруги. В её глазах промелькнула тень чего-то недосказанного, какой-то личной тревоги, которую она никак не решалась облечь в слова. Ребекка на мгновение замолчала, рассеянно прорисовывая пальцем узор на запотевшем боковом стекле. Она помедлила, прежде чем задать следующий вопрос, словно прощупывала почву. — А Леон? — она произнесла его имя негромко, осторожно поглядывая на Хоуп. — Вы хотя бы увидитесь сегодня? Хоуп тяжело вздохнула, и этот звук был полон накопленной за неделю усталости. Она откинула голову на подголовник, глядя куда-то в серый потолок автомобиля. — Где-то летит домой, — ответила она, и в её голосе проскользнула едва уловимая грусть, которую она позволяла себе только при Ребекке. И, удовлетворённо хмыкнув, Ребекка потянулась к своей папке на коленях. Она раскрыла её медленно, почти торжественно, делая вид, что просто просматривает бумаги перед, но всё время краем глаза косилась на миссис Кеннеди. Хоуп, чьи чувства за годы службы обострились до предела, сразу уловила эту перемену в атмосфере. — Что? — голос у неё вышел мягкий, но настороженный. — Случилось что-то? Ребекка будто не услышала. Её пальцы перелистывали страницы одну за другой: графики, сложные химические формулы, результаты бесконечных тестов. Тишина между ними стала гуще, почти осязаемой. Только глухо шумела печка, да редкие комья подтаявшего снега с мягким хлопком разбивались о лобовое стекло. — Ты так серьёзна, — наконец сказала Хоуп, чуть склонив голову. — Потому что… что-то в анализах нашли? Ребекка молчала. Вот уже почти полгода они тайно, под строжайшим прикрытием, изучали организм Хоуп. С тех пор как остров Дженкинса взлетел на воздух, превратившись в пылающий кратер в ту самую ночь, расследование зашло в тупик. Все данные, все образцы вируса, сам Дженкинс — всё исчезло. Хоуп была единственной живой уликой, «нулевым пациентом» с необъяснимым иммунитетом. Но эти полгода были похожи на блуждание в тумане. Ребекка, лучший медик BSAA, разводила руками: в крови Хоуп не было следов мутаций, не было аномалий. Она была «чиста», но при этом абсолютно недосягаема для заражения. И это пугало Хоуп больше всего. Каждый раз, садясь в кресло для забора крови, она до боли сжимала кулаки, ожидая услышать, что она — монстр, что внутри неё зреет какая-то скрытая опухоль или новый штамм. Неизвестность была хуже любого диагноза. Хоуп вздохнула, выпрямилась в сиденье, чувствуя, как холод пробирается под свитер, несмотря на жару от печки. — Бек, — сказала она тише, и в её голосе прорезалась непривычная дрожь, — ты ведь поэтому решила со мной здесь встретиться, а не в лаборатории, да? Чтобы не было лишних глаз? Не пугай меня… Расследование и так в тупике, данных нет, остров уничтожен… Не говори мне, что я — очередная загадка, которую нельзя решить.… Ребекка замерла. Пальцы, застывшие на листе с результатами последнего сканирования, чуть дрогнули. Она не поднимала взгляда, будто искала правильные слова где-то между строк, где-то там, где наука бессильно опускала руки перед чудом или проклятием. — Понимаешь, Хоуп... — наконец начала Ребекка, и её голос звучал непривычно глухо. — Проблема не в том, что мы нашли что-то плохое. Проблема в том, что мы не находим ничего. Твой иммунитет... он не просто работает, он словно стирает саму память о контакте с вирусом. Это биологический вакуум. Но сегодня утром, когда пришли результаты расширенного анализа крови... Она наконец подняла глаза на Хоуп, и в них не было страха перед вирусом. В них было нечто совсем другое, заставившее Хоуп забыть, как дышать. — Это не то, о чём ты подумала, — наконец произнесла Ребекка, но её голос был непривычно мягким, окутывающим, лишенным обычной лабораторной сухости. — Просто кое-что нужно уточнить. Пока рано делать окончательные выводы… — «Пока рано» — значит, ты уже их сделала, — спокойно заметила Хоуп, хотя внутри у неё всё начало медленно превращаться в лед. Она привыкла к плохим новостям. Пару секунд в салоне висела густая, ватная тишина. Затем Чемберс снова перелистнула пару страниц и вынула оттуда сложенный вдвое лист, который явно не вписывался в общий формат медицинского досье. Хоуп чуть нахмурилась, следя за каждым движением подруги. Ребекка протянула бумажку вперед двумя пальцами. В этом жесте было больше растерянности и трепета, чем решимости. На лице медика заиграла улыбка, неловкая, почти виноватая, будто она сообщала о чем-то, что нарушало все законы физики. — Кажется… с Днём святого Валентина, Хоуп. Хоуп моргнула. Несколько раз. Она смотрела на протянутый лист, и мир вокруг на секунду застыл, словно кто-то нажал на паузу. Из всех возможных сценариев, тревожных, служебных, катастрофических, этот был последним, который мог прийти ей в голову. Последним. Невозможным. Они с Леоном никогда не обсуждали это всерьез. После кошмара на острове Дженкинса, после всех тех инъекций, радиации и вирусов, с которыми они сталкивались годами, в их молчаливом договоре стоял жирный крест на теме детей. Они не планировали. Более того, они смирились. Хоуп втайне давно убедила себя, что её организм, выжженный борьбой за выживание, попросту бесплоден. Что это цена, которую они платят за то, что всё еще дышат. И Леон, кажется, думал так же, он оберегал её, любил, но никогда не заговаривал о детях, словно боясь причинить ей боль напоминанием о том, чего им не дано. — Эм… Окей… — выдохнула она наконец, осторожно принимая бумагу. Пальцы коснулись края листа так, будто тот мог взорваться или рассыпаться в прах. Ребекка чуть улыбнулась неуверенно, но искренне. Она подняла ладони, словно защищаясь или пытаясь успокоить Хоуп, и мягко произнесла: — Просто открой. Не бойся. Понимаешь… я не знала, как тебе сказать это словами... Голос Ребекки дрожал от волнения. Хоуп молча разгладила лист на коленях. Глаза привычно пробежались по строкам: дата, номер пробы, стандартный набор биохимии. Она знала эти цифры почти наизусть, она видела их сотни раз за последние полгода. Она привыкла быть статистикой. — И что я должна здесь увидеть? — произнесла Хоуп, стараясь сохранить голос ровным, хотя в груди уже начинал разгораться какой-то странный, пугающий жар. Ребекка ничего не ответила. Она просто протянула руку и кончиком пальца коснулась одной конкретной строки в самом низу. ХГЧ. Хоуп нахмурилась. Секунду она просто смотрела на цифры, будто на незнакомый шифр. Мозг, обученный анализировать угрозы, внезапно «завис». Смысл никак не складывался в картинку. — Что?.. — тихо выдохнула она. — Это же… Ребекка, это ошибка? — Это именно то, что ты видишь, — тихо сказала Чемберс, не сводя с неё внимательного, почти благоговейного взгляда. Хоуп моргнула. Мир стал тише. Город за стеклом, шум печки, музыка по радио всё ушло на задний план, превратившись в белый шум. Она снова посмотрела на строку, потом на графу контрольных значений, потом обратно. — Подожди, — выдохнула она, приподнимаясь в сиденье, будто от смены позы реальность станет яснее. — Это невозможно. Или... или это побочный эффект иммунитета? Может, это опухолевый маркер? Скажи! В голове начался хаос. Обрывки памяти: легкая тошнота по утрам, которую она списывала на плохой кофе в штабе; странная усталость, которую она принимала за недосып. Если бы это было правдой... она должна была почувствовать. Она же профессионал, она знает свое тело! Ребекка видела, как Хоуп сжимает лист, как белеют её костяшки, как пальцы начинают мелко дрожать. Безупречная, холодная Хоуп Кеннеди на глазах превращалась в растерянную, испуганную девочку. — Я проверила трижды, Хоуп, — прошептала Ребекка, и в её глазах блеснули слезы. — Разными методами. Я не верила своим глазам, я думала, что это реакция на вирусные антитела. Но нет. Твой организм... Хоуп долго смотрела на листок, не моргая. Пальцы онемели, бумага выскользнула и легла на приборную панель, чуть сползая набок. Она убрала руки, положила их на колени, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мысли бежали бессвязно: Леон. Его рейс. Его лицо, когда он узнает. Его страх за неё. Она медленно, словно во сне, откинулась на спинку сиденья. Воздух стал вязким, в салоне внезапно стало катастрофически тесно. Горло перехватило спазмом. — Господи… — прошептала она едва слышно, пробуя это слово на вкус, пытаясь осознать его тяжесть и свет. — Я беременна? В этом вопросе было всё: и дикий, первобытный ужас перед неизвестностью, и внезапно вспыхнувшая, ослепительная надежда, которую они с Леоном похоронили. Она была беременна. И этот «обычный день» только что стал самым страшным и прекрасным днем в её жизни. — Да, милая. И, судя по уровню ХГЧ… ты носишь его уже не первую неделю. Это точно не «вчера» случилось, — голос Ребекки звучал так мягко, будто она баюкала ребенка, которого еще никто не видел. Хоуп закрыла глаза, с силой прижав пальцы к переносице, стараясь удержать мир, который внезапно накренился. Под веками невыносимо защипало. Она выдохнула, глубоко, с надрывом, почти со стоном, который вырвался из самой глубины легких. Воздуха катастрофически не хватало, грудная клетка словно превратилась в тесную клетку. Она начала дышать по счету, как учили: вдох — два, три, четыре… задержка… выдох. Только не сейчас. Только не раскисай. Она знала: стоит хоть на йоту ослабить этот стальной зажим внутри, и её размажет. Волна паники, слез и первобытного шока накроет с головой, и она просто не соберет себя по кускам. Она не умирала. С ней всё было в порядке. Она всего лишь… была беременна…. Хоуп чуть улыбнулась, вымученно, почти болезненно. Слезы замерли в уголках глаз, так и не пролившись. Она качнула головой с той самой горькой полуухмылкой, которая всегда выдавала в ней человека, привыкшего держать удар. — Ладно… эм… — она с трудом сфокусировала взгляд на Ребекке, которая всё еще сжимала папку, словно щит. — И что теперь? Ну, эм… что мне делать? Ребекка моргнула, глядя на эту сильную женщину, которая сейчас выглядела как потерявшийся ребенок. Её губы растянулись в улыбке, сначала осторожной, а потом широкой, домашней и бесконечно теплой. — Ну… — Ребекка чуть смущенно повела плечом, стараясь говорить максимально буднично, чтобы заземлить Хоуп. — Обычно в таких случаях, Хоуп, девушки записываются на УЗИ. Понимаешь? Ультразвуковое исследование. У нас в лаборатории BSAA, конечно, стоят микроскопы и центрифуги, но вот гинекологического оборудования... как-то не завезли. Хоуп закивала слишком быстро, почти комично, стараясь изо всех сил выглядеть собранной и деловой. — Ага. УЗИ. Поняла. Записать в список дел. УЗИ, — она сделала короткую паузу, ее зрачки расширились. — А потом? Что идет за «потом»? Ребекка посмотрела на нее с такой щемящей нежностью, какую редко позволяла себе. Она видела, как Хоуп буквально дрожит — мелко, подкожно, как натянутая струна. — А потом, милая, — Ребекка накрыла ее ладонь своей, — если всё подтвердится… тебе останется только одно: учиться наслаждаться, начать есть витамины и… — она сделала многозначительную паузу, — не забыть сообщить Леону. Хоуп уставилась на нее в упор. Её губы задрожали, и из горла вырвался звук — не то нервный всхлип, не то истерический смешок. — О, конечно, — сипло выдавила она, прижимая свободную ладонь к губам, словно пытаясь затолкнуть крик обратно. — Сообщить Леону. Отличный план. Просто блестящий. Ребекка рассмеялась, тихо, с огромным облегчением, видя, как лед шока начинает трескаться. Хоуп подхватила этот смех, короткий, надрывный, почти до боли в ребрах. Это был смех людей, которые слишком долго жили в ожидании конца света и внезапно столкнулись с началом жизни. — Поздравляю, дорогая, — Ребекка ласково сжала её предплечье. — Я на девяносто процентов уверена, что это не ошибка. У вас с Леоном будет чудесный малыш. Просто… чудо. После всего, что было на острове, после… это настоящее чудо. Хоуп медленно втянула воздух, чувствуя, как он наконец-то доходит до самого низа легких. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Где-то на заднем плане радио бодро обещало «любовь до луны и обратно», а внутри Хоуп всё перевернулось. Мир больше не был прежним. Она не плакала. Она просто сидела, оглушенная тишиной тела, в котором теперь билось второе сердце. Малыш. Это слово отозвалось под ребрами мягким, незнакомым эхом. Было слишком много чувств: страх, что она не справится; ужас от того, что её кровь может быть ядом; и тихая, едва различимая радость, которая начала прорастать сквозь броню. Ребекка молчала, просто грея её руку своей ладонью. Ребекка бросила быстрый взгляд на наручные часы и охнула, всплеснув руками. Магия момента слегка рассеялась, уступая место суровой реальности расписания. — Боже, Хоуп, мне пора! — она судорожно начала собирать бумаги обратно в папку, едва не выронив пару листов. — Совещание через семь минут, а я ещё даже не зашла в здание. Она замерла с папкой в руках, внимательно, с сомнением глядя на подругу. Хоуп всё ещё выглядела так, будто её ударило током — бледная, с застывшим взглядом, всё ещё прижатая спиной к сиденью. — Ты как? Доедешь сама? — Ребекка спросила это с явным беспокойством, готовая, кажется, прогулять всё на свете, если Хоуп сейчас скажет «нет». — Может, мне остаться? Или вызвать тебе такси до дома? Хоуп вздрогнула, возвращаясь в реальность, и несколько раз быстро кивнула, стараясь придать лицу хоть какое-то подобие уверенности. — Да... Да, всё в порядке, Бек, — голос её всё ещё звучал немного отстранённо, будто она говорила из-под воды. — Я сейчас... я просто посижу минуту. Подышу. И поеду. Она обвела взглядом приборную панель, на которой лежал тот самый листок, изменивший всё. — Посмотрю в телефоне, где тут поблизости делают УЗИ... Ну, чтобы сразу, — она запнулась на этом слове, нервно поправив воротник пальто. — И всё. Поеду. Сделаю... и напишу тебе. Обязательно напишу. Ребекка ещё секунду колебалась, потом порывисто наклонилась и крепко, быстро обняла Хоуп, обдав её запахом морозного воздуха и своей бесконечной поддержкой. — Обещай, что сразу напишешь, — шепнула она на ухо. — Я буду ждать сообщения каждую секунду. Когда дверца машины захлопнулась и фигура Ребекки скрылась в пелене снега, Хоуп осталась в абсолютной тишине. Она медленно перевела взгляд на телефон, потом на живот, а затем на открытку, всё ещё торчащую из сумки. Хоуп резко, лихорадочно потянулась к сумке, едва не опрокинув остывший стакан с кофе. Руки не слушались. Она выхватила телефон, и экран вспыхнул, ослепляя её в полумраке салона. — Так, ладно. Клиника. Нужно найти клинику, — бормотала она, тыкая пальцами в поисковую строку. Она начала вбивать «УЗИ Вашингтон запись», но буквы двоились. Хоуп удаляла написанное, ошибалась снова, вбивала какую-то бессмыслицу. Её пальцы, привыкшие идеально точно нажимать на спусковой крючок даже в густом тумане, сейчас дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул из ладоней. — Да что же это такое... — прошипела она сквозь зубы. Она попыталась сосредоточиться на карте, листая адреса, но перед глазами всё плыло. В какой-то момент Хоуп просто замерла, уставившись на мигающий курсор. Вся её железная выдержка, её броня, её многолетний опыт выживания — всё это разбилось о маленькую строчку в анализах. Она шумно шмыгнула носом, и этот звук стал последней каплей. Хоуп почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, горячая слеза, оставляя влажный след. Она тут же сердито смахнула её тыльной стороной ладони, но за ней последовала другая. Её трясло. По-настоящему. Не от холода, в машине было уже душно от работающей печки, а от осознания того, что её жизнь, её тело, её будущее больше не принадлежат только ей. Впервые за долгое время ей было страшно не за себя. Она опустила телефон на колени и, ссутулившись, прижала ладони к лицу. Слёзы всё-таки прорвались, и Хоуп сидела так, спрятавшись от всего мира в своей маленькой машине, шмыгая носом и пытаясь унять эту предательскую дрожь в руках. — Кеннеди... — прошептала она в ладони, содрогаясь от беззвучного, нервного смеха, смешанного со слезами. — Кажется, мы влипли. На этот раз окончательно.

***

14 февраля 2013 года. Вашингтон, ABC Women’s Health & Ultrasound Center, 9:45 Снег почти растаял, превратившись в рыхлую кашицу, которая блестела под лучами внезапно проглянувшего солнца. Февральский свет был обманчиво ярким и теплым; он слепил глаза, отражаясь от хромированных деталей припаркованных машин. Хоуп шла к своему автомобилю, не замечая ничего вокруг, прижимая к груди стопку бумаг так крепко, будто это был единственный плот в открытом океане. Папка предательски скользнула, листы веером рассыпались по пассажирскому сиденью, когда она ввалилась в салон. Хоуп даже не попыталась их собрать, просто бросила сумку и замерла, вцепившись пальцами в руль. Ключ в зажигании повернулся с трудом, мотор привычно вздрогнул и заурчал, наполняя пространство тихим, ровным гулом. Теплый воздух, пахнущий пылью и кожаным салоном, зашипел из дефлекторов, но Хоуп все еще била мелкая, ознобная дрожь. Она задержала дыхание до боли в легких и наконец выдохнула, резко, судорожно. Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё пульсирует от переизбытка адреналина и чего-то еще, чему у неё пока не было названия. Минуты тянулись медленно. Салон прогрелся, на стеклах выступил тонкий туман конденсата, отрезая её от внешнего мира. Хоуп открыла глаза. Прямой солнечный луч, пробившийся сквозь лобовое стекло, упал прямо на стопку бумаг. Белое пятно света дрожало на углу страницы, выхватывая из темноты сухие медицинские термины. Она потянулась к ним, и её пальцы, всё еще не до конца послушные, зашелестели страницами. Где-то в самой глубине она нащупала плотный, глянцевый листок. Снимок УЗИ. Хоуп затаила дыхание, осторожно вытягивая его на свет. На сером, зернистом фоне расплывалась картинка, похожая на снимки со спутника или на далекую туманность в космосе. Светлые и темные пятна, помехи, шум... Но среди этого хаоса угадывалось нечто незыблемое. Она чуть наклонила снимок, и контуры проявились отчетливее. Крошечный светлый овал, едва различимая точка в бесконечной пустоте. Хоуп почувствовала, как горло перехватило спазмом, а в груди стало невыносимо тесно. Это был он. Или она. Малыш. Семь недель. Почти два месяца тайной жизни, о которой она даже не подозревала, продолжая работать. Размером с ягоду малины, как сказала врач, чья улыбка казалась Хоуп чем-то из параллельной вселенной. Хоуп провела кончиком пальца по снимку, едва касаясь поверхности, очерчивая этот крошечный контур. Кожу на руках мгновенно обсыпало мурашками, а по позвоночнику пробежал холодный электрический ток, хотя в машине уже было почти душно. Растерянность накрыла её новой волной. Как это возможно? После всего, что они прошли? Она смотрела на этот снимок и видела в нем не просто факт, а величайшую угрозу и величайший дар одновременно. — Семь недель... — прошептала она, и её голос дрогнул. Тревога, острая и колючая, как битое стекло, заворочалась внутри. Леон. Господи, Леон. Как она скажет ему об этом по телефону? Нет, нельзя по телефону. Нужно дождаться. Но как смотреть ему в глаза и молчать, зная, что внутри неё теперь пульсирует эта кроха, это второе сердце, которое уже бьется за них обоих? Хоуп прижала снимок к губам, зажмурившись. В этом солнечном Вашингтоне, посреди праздничной суеты Дня влюбленных, она чувствовала себя самым напуганным и самым живым человеком на планете.

***

30 минут назад Хоуп лежала на кушетке, вперив взгляд в потолок, где мертвенно-белый свет люминесцентных ламп резал глаза. Тонкая одноразовая простыня под спиной казалась ледяной, и этот холод пробирал до костей сквозь одежду. Врач, женщина лет сорока с усталыми, но удивительно добрыми глазами, молча настраивала аппарат. Низкий, утробный гул прибора заполнял кабинет, вибрируя где-то глубоко под кожей. Хоуп сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. Пальцы, сцепленные на груди, едва заметно дрожали. Сердце колотилось в том самом ритме, который она выучила наизусть. — Это будет немного холодно, — предупредила врач ровным, почти убаюкивающим тоном. Гель коснулся живота, и Хоуп непроизвольно вздрогнула, выгнув спину. Резкий, обжигающий холод, словно к коже приложили кусок льда. Она судорожно втянула воздух сквозь зубы. Датчик прижался к телу, и врач начала медленно водить им, вглядываясь в монитор. Хоуп не сводила глаз с лица женщины, пытаясь считать хоть какую-то эмоцию: тревогу, недоумение, жалость. Но та оставалась профессионально сосредоточенной. Молчание затягивалось, становясь почти оглушительным. Хоуп слышала только собственную кровь, пульсирующую в висках. Воздух в кабинете казался слишком густым, липким, его невозможно было вдохнуть полной грудью. Ей хотелось закричать: «Ну же, скажите хоть что-нибудь!», но язык словно прирос к нёбу. Врач чуть изменила угол, нажала на датчик сильнее. По экрану побежали зернистые помехи, серые пятна и ломаные линии. Хоуп вглядывалась в этот хаос, не понимая ровным счетом ничего. Холод от геля уже исчез, сменившись странным онемением во всём теле. И вдруг движение врача замерло. Уголок её губ дрогнул в едва заметной, облегченной полуулыбке. — Вижу, — почти шепотом произнесла она. Хоуп резко вскинула голову, будто от выстрела. — Что?.. — голос надломился, превратившись в сиплый выдох. Врач повернула монитор. — Вот, — она мягко указала кончиком пальца на крошечное светлое пятнышко в центре серого тумана. — Видите? Справа от тени… Да, прямо здесь. Хоуп прищурилась, и в этот миг шум аппарата и стук её сердца слились в единый оглушительный гул. Среди помех отчетливо пульсировала крошечная точка. Живая. — Примерно семь недель, — врач быстро пробежала глазами по шкале. — Почти два месяца. Хоуп выдохнула так тяжело, будто с её плеч сняли бронежилет весом в тонну. Она даже не заметила, что всё это время не дышала. Врач оторвалась от экрана и посмотрела на неё с мягким, почти материнским любопытством. — Совсем ничего не ощущали? Никаких признаков? Хоуп моргнула. Вопрос показался ей абсурдным. Она привыкла анализировать каждую деталь обстановки, каждый шорох в лесу, но собственное тело... оно подвело её, скрыв самое главное. Она медленно покачала головой. — Нет… Ничего. Она снова уставилась на экран, лихорадочно прокручивая в голове последние месяцы. Не тошнило?  Голова кружилась? Бывало, но она списывала это на усталость. Аппетит? Всё как обычно. Сон? Отвратительный, как и последние десять лет. Врач, словно читая этот список в её голове, перечислила: — Утренняя тошнота, странная усталость, чувствительность к запахам… Может, вкусы изменились? Тянуло на что-то особенное? Хоуп чувствовала, как внутри разливается странная пустота. — Нет, — твердо повторила она. — Разве что… циклы сбились. Но у меня это норма. Стрессы… я никогда не придавала этому значения. Врач кивнула. Её не удивил этот ответ, она видела сотни таких женщин. — Такое случается. Иногда организм просто «замалчивает» симптомы. — Я… я не чувствовала его, — Хоуп посмотрела на врача с нескрываемой растерянностью. — Совсем ничего не чувствовала… — Теперь почувствуете, — спокойно ответила врач, убирая датчик. — Иногда лучше, когда начало проходит тихо. Это значит, что ваш организм принял это «состояние» без боя. Принтер сбоку тихо заурчал, выдавая узкую полоску глянцевой бумаги. Врач аккуратно оторвала снимок и протянула его Хоуп. — Поздравляю. Всё в полном порядке. Плод развивается идеально. Хоуп приняла листок двумя пальцами. Он был еще теплым. Сердце снова толкнулось в ребра, глухо, тяжело. Она смотрела на снимок и понимала, что эта крошечная точка только что разрушила весь её привычный мир до основания. — Теперь — на учет, — врач выпрямилась, переходя к деловому тону. — Миссис Миллер, четвертый кабинет, первый этаж. Там заведут карту. Витамины, фолиевая кислота, железо, начните прямо сегодня. Хоуп кивнула, принимая бланк, но её взгляд был намертво прикован к зернистому изображению. — Всё хорошо? — мягко спросила врач. — Я понимаю, нужно время, чтобы это уложилось в голове… Хоуп подняла на неё глаза, растерянные и огромные. В этом взгляде была и благодарность, и немой вопрос «как мне теперь с этим жить?». — Да… эм… Спасибо. Огромное спасибо. — Не за что, милая. Береги себя. Хоуп вышла из кабинета, прижимая теплый снимок к груди. Она всегда знала, что делать в случае засады, биологической атаки или перестрелки. Но сейчас, стоя в светлом коридоре клиники, она впервые в жизни не знала, какой шаг должен быть следующим. Весь её опыт, вся её сила оказались бесполезны перед этой маленькой точкой на сером фоне. Она была абсолютно, совершенно растеряна. И в этой растерянности было столько же ужаса, сколько и щемящего, незнакомого счастья.

***

И вдруг внутри всё оборвалось от этого окончательного, гранитного осознания. Она беременна. Воздух в машине стал вязким, как сироп. Мир за окном окончательно размылся, будто лобовое стекло изнутри покрылось густым паром от её горячего дыхания. Хоуп сглотнула, чувствуя, как в горле встал колючий, болезненный ком. «Как я ему скажу?» Мысль вспыхнула в сознании и тут же обожгла, словно открытое пламя. Как сказать Леону? Когда? Где? В голове начался какой-то бессмысленный, нервный вихрь. Один сценарий сменял другой, и все они казались одинаково нелепыми, почти кощунственными. Сейчас?! Позвонить прямо сейчас, когда он только приземлился или еще в пути? Он, скорее всего, измотан, рядом кто-то из D.S.O. или Ханиган. И вот она скажет: «Леон, ты скоро?», а потом — бах! — «Я беременна». Прямо между оперативным отчетом и чертовым кофе из автомата. Да, гениально, Хоуп. Просто «идеально». Вечером? Может, устроить сюрприз дома... Свечи, ужин. И… да, наверное, положить ту дурацкую открытку вместе со снимком. Хотя… Господи, снимок? А вдруг он просто сядет и будет молчать? Просто уставится в одну точку, не в силах вымолвить и слова? Или…просто уйдет? Пинетки... — мелькнуло вдруг в голове совершенно дикое слово. Да, можно купить крошечные пинетки, белые, с атласными ленточками, чтобы всё выглядело… по-настоящему. Как делают в тех дурацких мелодрамах, которые она когда-то смотрела краем глаза. Подарить, улыбнуться, сказать что-то вроде: «Поздравляю, Кеннеди, нас будет трое». Хоуп всхлипнула, прижимая ладонь к губам, чтобы не рассмеяться в голос от собственного отчаяния. — Господи, какой бред… — выдохнула она, роняя голову на руки. — Какой идиотский, невозможный бред… Она уткнулась лбом в холодную кожу руля. Слёзы прорвались, беззвучные, горячие, тяжелые. Плечи судорожно дрожали. Она рыдала не от страха перед родами и не от радости обретения семьи. Она плакала от абсолютной невозможности понять, как вписать это в их выжженную жизнь. Будет ли он рад? Мысль пронзила её так резко, что дыхание перехватило. С того самого дня на острове, когда они оба едва не превратились в монстров, тема будущего стала для них запретной территорией, заминированным полем. Ни планов, ни разговоров о «через пять лет». Только «здесь и сейчас». Только не потерять друг друга снова. А теперь внутри неё — жизнь. Настоящая. Требующая места, времени и безопасности, которой у них никогда не было. — Я не знаю… Господи, я просто не знаю… — сорвалось с её губ сквозь рыдания. Она сжала снимок пальцами, едва не до хруста бумаги. Солнце, беспощадно яркое, освещало её лицо: мокрое, покрасневшее, совершенно потерянное. Внезапно в боковое стекло негромко, но настойчиво постучали. Тук-тук-тук. Хоуп вздрогнула так сильно, что едва не ударилась затылком о стойку. Она лихорадочно, почти в панике, принялась вытирать лицо рукавом пальто, размазывая слезы и остатки туши. Сердце забилось где-то в горле. Она опустила стекло лишь на пару дюймов, стараясь не показывать покрасневших глаз. Снаружи стоял пожилой мужчина в старомодном шерстяном кепи и длинном шарфе. Он держал в руках пакет с продуктами и смотрел на неё с тихим, искренним сочувствием, которое бывает только у людей, проживших долгую жизнь. — Мисс? Простите, что беспокою, — его голос был хриплым, но мягким. — Я проходил мимо... Вы так сильно плакали. У вас всё в порядке? Машина не заводится? Или, может, помощь какая нужна? Хоуп на секунду замерла, глядя на его морщинистое лицо. — Да... нет, спасибо, — она шмыгнула носом, выдавливая из себя подобие улыбки. — Просто... день такой. Праздник. Нахлынуло. Всё в порядке, правда. Спасибо большое, сэр. Старик внимательно посмотрел на неё, потом перевел взгляд на открытку «Ты мой дом», торчащую из сумки, и понимающе кивнул. — Понимаю, милая. В такие дни чувства всегда острее. Главное — дышите. Всё образуется, — он чуть коснулся пальцами козырька кепки. — С праздником вас. И берегите себя. Он неспешно побрел дальше, хрустя подтаявшим снегом. Хоуп проводила его взглядом, медленно поднимая стекло. В салоне снова стало тихо, но этот короткий разговор странным образом подействовал на неё как холодный душ. Она снова посмотрела на снимок. Маленькая белая точка на сером фоне. Её «малинка». — Ладно, — прошептала она, вытирая последнюю слезу. — Ладно. Сначала мы выпьем витамины. А потом... потом мы решим, как сказать твоему папе… Она завела двигатель, и на этот раз её рука на рычаге передач не дрожала. Страх никуда не делся, но к нему добавилось что-то еще. Что-то, ради чего стоило дождаться возвращения Кеннеди домой.

***

14 февраля 2013 года. Вашингтон, штаб D.S.O. 10:30 Дверь переговорной отъехала в сторону с коротким звуком. Леон вошел, едва не задев плечом косяк, сказывалась запредельная, выжигающая изнутри усталость. Его глаза, обведенные темными тенями, покраснели от сухости и песка; последние три дня командировки стоили ему не только сна, но, кажется, и пары лет жизни. Он успел лишь заскочить домой на пятнадцать минут, чтобы смыть с себя дорожную пыль под ледяным душем, и приехал в штаб. На нем были привычные черные тактические брюки со множеством карманов и простая темная кофта, плотно облегающая фигуру. Первым делом Леон привычным, доведенным до автоматизма движением расстегнул крепления и снял кобуру. Тяжелое оружие легло на край стола с глухим стуком, и Кеннеди облегченно выдохнул, потирая затекшее бедро. За столом, склонившись над разложенными папками, стоял Джулиан. Он выглядел, как и всегда, возмутительно безупречно: нежно-голубая рубашка из тончайшего хлопка идеально облегала его стройную фигуру, а очки в стильной оправе придавали лицу вид интеллектуального искусителя. Услышав шаги, Джулиан медленно поднял голову. Его взгляд — оценивающий, скользящий по фигуре Леона от широких плеч до талии, задержался на секунду дольше, чем того требовал профессиональный этикет. На лице Джулиана расцвела улыбка, в которой привычная театральность смешивалась с неприкрытым обожанием. — Ну наконец-то, Кеннеди, — произнес он, и его голос приобрел бархатистую, тягучую интонацию. Он игриво поправил дужку очков тонким пальцем с идеально ухоженным ногтем. — А мы уж думали, ты решил уйти в монастырь. Или, что было бы куда более в твоем стиле, в героический запой в каком-нибудь богом забытом аэропорту. Леон невольно усмехнулся, подходя ближе и опираясь руками о стол. — Запой был бы интереснее, — отозвался он сиплым от недосыпа голосом. Джулиан не сводил с него глаз. Он изящно обошел стол, его движения были текучими, почти кошачьими. Остановившись чуть ближе к Леону, чем принято у коллег-мужчин, он окинул его внимательным взглядом, задержавшись на влажных после душа волосах агента. — Ты вообще спал, солнце? — спросил он, прищурившись. В его тоне прозвучала не просто забота, а некое собственническое беспокойство, сдобренное легким кокетством. Леон поднял на него тяжелый взгляд. — Два часа. В кресле самолета. Если это считается. Джулиан театрально прижал ладонь к груди, покачав головой. Его взгляд снова непроизвольно соскользнул на кобуру, а затем на сильные руки Леона. Он резко оттолкнулся от стола, направился к двери и, картинно высунувшись в коридор, бросил звонким, капризным тоном: — Эй, Майлз, будь лапочкой, сделай два кофе! Один — обычный, для нормальных людей, а второй для нашего героя — настолько крепкий, чтобы мертвых поднимать и заставлять их танцевать танго! — Понял, — отозвался Майлз из коридора, привыкший к манерам Джулиана. Джулиан вернулся, сел на край стола прямо напротив Леона, элегантно закинув ногу на ногу и демонстрируя безупречные носки в тон галстуку. Он склонил голову набок, любуясь профилем Кеннеди. — Тебе же всё равно бесполезно предлагать отдых, — промурлыкал он, чуть наклоняясь вперед. — Хотя бы кофе не отвергай. Иначе я сам тебя уложу... на диван в комнате отдыха, разумеется. — Спасибо, — тихо сказал Леон, игнорируя двусмысленность. В этот момент в дверях появился посыльный с кофе. Леон взял горячий пластиковый стакан, вдыхая горький аромат. Он чуть откинулся на спинку стула, вращая плечом. Сустав громко щелкнул. Кеннеди поморщился, выдыхая больше с досадой, чем с болью. Джулиан при этом звуке сочувственно поморщился, его пальцы на столе едва заметно дернулись, словно он хотел сам размять плечи Леона. Комната погрузилась в привычную тишину, прерываемую лишь тиканьем часов. Леон поднял взгляд на стену: стрелки приближались к одиннадцати. Он фыркнул, вернув взгляд к Джулиану, который продолжал с полуулыбкой изучать его лицо, явно наслаждаясь моментом их уединения в переговорной. — Начальница твоя где? — спросил Леон лениво, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как обычный светский треп между коллегами. Джулиан мельком посмотрел на свои изящные часы, потом снова в бумаги и, будто вспомнив о вопросе, небрежно отозвался: — Дайсон? Не знаю. Не видел её сегодня вообще. Кажется, ещё не приходила. Он сказал это совершенно спокойно, просто констатировал факт, но Леон почувствовал, как внутри кольнула тонкая игла тревоги. Взгляд его на секунду застыл где-то над столом. Не приходила? Странно. Это было чертовски странно. Хоуп всегда была одной из первых: вечно с огромным стаканом кофе из кофейни за углом, с папкой под мышкой и усталым, но бодрым «добрым утром», которое звучало в коридорах раньше, чем остальные успевали осознать реальность. Она могла опоздать на ужин, на свидание, на всё что угодно в их личной жизни, но работа для неё была святыней. Дисциплина BSAA въелась в неё на молекулярном уровне. А сейчас почти полдень. И её нет. Леон не подал виду. Он нарочито медленно перевернул страницу в папке, делая вид, что вчитывается в текст, хотя строчки расплывались перед глазами в неразборчивое месиво. Рука машинально потянулась к шее, проверяя, на месте ли цепочка под кофтой там, скрытое от лишних глаз, висело его обручальное кольцо. В штабе D.S.O. он никогда не носил его на пальце. Они хранили свою тайну фанатично. Кроме самых близких друзей вроде Ребекки или Криса, никто не знал, что агент Кеннеди и Хоуп Дайсон официально женаты. Хоуп носила кольцо открыто, но для всех это было «просто украшение» или подарок от какого-то анонимного счастливчика, о котором она не распространялась. Леон же был вынужден играть роль одинокого волка. Он хотел спросить: «Как давно её нет? Вы звонили ей?», но вовремя прикусил язык. Лишний вопрос, лишний повод для подозрений, а Джулиан с его острым, как бритва, чутьем мигом бы зацепился за эту чрезмерную заботу. — Странно, — только и сказал он, фыркнув, будто столкнулся с досадной, но несущественной бюрократической накладкой. — Обычно она тут раньше всех. Могла бы и предупредить, если задерживается… — Ну, может, впервые в жизни решила проспать, — отозвался Джулиан с легкой, понимающей улыбкой, поправляя манжеты. — Или застряла в пробке, с этими-то утренними снегопадами. Знаешь, как это бывает: один сугроб, и Вашингтон парализован. К тому же сегодня Валентинов день... может, она наконец-то устроила себе романтическое утро? От этих слов Леона передернуло, но он сдержался. Ему отчаянно хотелось достать телефон и набрать её номер, но он подавил этот порыв. . К тому же, если у неё что-то случилось, она бы дала знать... верно? Леон перевёл взгляд на окно. Снаружи день стоял ослепительно ясный, снег уже подтаял, обнажая серый асфальт, и солнце светило слишком ярко для февраля. И почему-то именно это ощущение, беззаботный свет, тепло, кипящая жизнь за стеклом — только усилило тревогу в его груди. Её отсутствие в штабе в такой час было не просто странным. Оно было неестественным. Телефон завибрировал в кармане с такой настойчивостью, что Леон невольно дернулся. Он вытащил мобильный, мельком глянув на экран: номер был незнакомый, городской, с вашингтонским кодом. Поколебавшись секунду и бросив короткий взгляд на Джулиана, он все же провел пальцем по экрану. — Кеннеди, — ответил он своим привычным, сухим тоном. — Добрый день, мистер Кеннеди! — в трубке раздался бодрый, профессионально-приветливый женский голос. — Это администратор ресторана «Primrose 701». Я звоню, чтобы подтвердить вашу бронь на восемь вечера. Столик на двоих у панорамного окна, как вы и просили две недели назад…. Леон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он планировал этот вечер задолго до вылета на последнее задание, мечтая лишь об одном: наконец-то посидеть с Хоуп в тишине, глядя на огни города. — А, да. Верно, — медленно ответил он, кожей ощущая, как воздух в переговорной мгновенно наэлектризовался. — На восемь. Всё в силе. — Прекрасно, сэр. Мы зарезервировали для вас лучший стол с видом на Потомак. Если ваши планы изменятся — просто дайте знать. Хорошего дня! Щелчок, и связь оборвалась. Леон медленно опустил телефон на стол, перевернув его экраном вниз, словно пытаясь спрятать сам факт существования этого звонка. Но было поздно. Джулиан, который до этого момента весьма убедительно притворялся, что поглощен изучением документов, медленно поднял голову. На его лице расцвела та самая улыбка, от которой у коллег обычно начинал дергаться глаз смесь искреннего восторга, хищного интереса и легкой насмешки. — «Primrose 701»... — нараспев протянул он, игриво поправляя дужку очков. — Панорамный ресторан. На восемь вечера. У окна. Самое романтичное место в округе, Кеннеди. Он подался вперед, беспардонно вторгаясь в личное пространство Леона, и заглянул ему прямо в глаза. — Неужели наш принц наконец-то решил сменить кобуру на приличный костюм и найти себе кого-то? — Джулиан театрально прижал ладонь к щеке. — Боже, я сейчас расплачусь от умиления… — Просто ужин, Джулиан. Не начинай, — Леон постарался придать голосу максимум безразличия, но вышло неубедительно. — Конечно-конечно, — Джулиан закивал, его глаза буквально искрились. — Просто ужин в День святого Валентина в ресторане, куда очередь стоит за месяц. Какая трогательная, почти сверхъестественная случайность! Он окинул Леона долгим, оценивающим взглядом. Кеннеди сидел перед ним, чертовски уставший, с трехдневной щетиной, в своей простой тактической кофте, которая подчеркивала каждый мускул. Леон никогда не признавал своей привлекательности, он искренне считал, что шрамы, морщинки в уголках глаз и вечный недосып делают его похожим на побитого жизнью наемника. Он и понятия не имел, что с годами его красота стала только острее, приобретя ту опасную, мужскую глубину, перед которой было невозможно устоять. Даже сейчас, помятый после перелетов, он выглядел так, что Джулиан невольно сглотнул. — И куда теперь девать валентинки из нашей тайной почты? — Джулиан вздохнул, его голос стал чуть более капризным. — Какой еще почты? — Леон нахмурился, окончательно теряя нить его логики. — Ах, Кеннеди... — Джулиан закатил глаза. — Мы решили немного оживить этот серый бетонный склеп. В отделе сегодня игра — «Тайная почта». И знаешь, у кого рекорд по количеству анонимных признаний? Леон устало потер виски. — Полагаю, у тебя. Ты же любишь внимание…. — Ха, мне лестно, что ты такого высокого обо мне мнения, сладкий, — Джулиан усмехнулся, облизнув губы. — Но нет. У тебя. Десять штук. И судя по обилию сердечек и нежным ароматам духов от конвертов... восемь от дам из аналитики и две, хм, от джентльменов из оперативного штаба. Леон замер. — Чего? — коротко бросил он, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение вперемешку с диким смущением. — Ой, да брось! — Джулиан взмахнул рукой. — Ты у нас — символ мужественности, Леон. Ходячий идеал героя. Это действует на всех, вне зависимости от предпочтений. Ты даже с этой щетиной и видом «я не спал вечность» выглядишь так, что половина штаба готова пойти за тобой на край света. Или хотя бы в этот ресторан на восемь вечера…. Леон фыркнул, отведя взгляд в сторону, но его уши, к огромному удовольствию Джулиана, предательски покраснели. Этот легендарный агент, который мог в одиночку зачистить логово биотеррористов, сейчас выглядел абсолютно растерянным перед обычным человеческим вниманием. — Десять валентинок, значит? — пробурчал Леон, делая вид, что крайне заинтересован содержимым своей кофейной чашки. — Именно, — подтвердил Джулиан, не сводя с него сияющего взгляда. — Я занесу их тебе после брифинга. Может, почитаешь на досуге, если твой таинственный «ужин» сорвется. Хотя... — он снова скользнул взглядом по его фигуре, — я бы на месте твоей пассии пришел на встречу, даже если бы в городе начался зомби-апокалипсис. Леон сделал большой глоток кофе, пытаясь скрыть за чашкой невольную усмешку и то самое странное чувство тревоги, которое не отпускало его с самого приезда. Он думал о звонке из ресторана, о Хоуп, которой до сих пор не было на месте. — А я-то думал, тебя уже ничем не смутить, — промурлыкал Джулиан, наслаждаясь моментом. — Не смутил, — отрезал Леон, не поднимая глаз, хотя сердце в груди билось непривычно быстро. — Что ты. Дверь переговорной тихо скользнула в сторону, и в комнату вместе с полосой света ворвалась Хоуп. Она замерла на пороге, и всё её тело от напряженных плеч до побелевших костяшек пальцев, сжимающих папки — кричало о том, что она на пределе. Увидев Леона, Хоуп едва не выронила документы. Она не ожидала встретить его здесь, в штабе D.S.O., так скоро. Её сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Она лихорадочно соображала: «Он заметит. Он точно заметит». Леон же, едва подняв голову, помрачнел. Его взгляд, острый и точный, мгновенно выхватил детали, которые скрыл бы любой другой: припухшие веки, красноватые белки глаз и характерную «зареванность», которую не спрячешь ни за каким слоем пудры. Он нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка. — Простите за опоздание, — начала она, но голос предательски дрогнул. — Ага! — Джулиан, не замечая (или делая вид, что не замечает) грозовой тучи, нависшей над Леоном, просиял. — И для мисс Дайсон тоже есть почта! Он извлек из кармана витиеватый конверт. — Держал специально для торжественной передачи! Сегодня ты просто обязана принять, начальница или нет! Хоуп стояла как в тумане, принимая розовую бумагу дрожащими пальцами. — Спасибо... Джулиан, я... — она запнулась, чувствуя на себе тяжелый, испытующий взгляд мужа. — Боже, Хоуп, на тебе лица нет, — Джулиан склонил голову набок, его голос стал чуть серьезнее, но в нем всё еще сквозило кокетство. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто только что рассталась с кем-то… Хоуп выдавила из себя резкий, неестественный смешок, прижимая папки к животу, инстинктивно, защищая ту самую «малинку». — Просто... — она шмыгнула носом, стараясь отшутиться, — просто чертов гололед. Чуть не разбила машину на повороте, перенервничала… Леон нахмурился еще сильнее. Его челюсть плотно сжалась. Хоуп и «перенервничала из-за гололеда»? Ложь была настолько шита белыми нитками, что он едва не швырнул стакан с кофе в стену. Он видел, что она плакала, и понимал - случилось что-то серьезное. — Ну, раз жива-здорова, — Джулиан легко коснулся её плеча, заставив Леона внутренне зарычать. — Знай, там у тебя на столе еще пара-тройка таких конвертов. Кажется, один даже с приглашением на свидание от какого-то смельчака из отдела кадров. Видимо, твоё кольцо для них не более чем вызов. Он бросил быстрый взгляд на руку Хоуп. Кольцо было на месте, но Джулиана, как истинного эстета, чужие формальности редко останавливали. — Свидание? — Леон произнес это слово так, будто выплюнул кусок битого стекла. Он медленно опустил чашку на стол, и звук соприкосновения керамики с деревом прозвучал в тишине как взведенный курок. Его взгляд стал ледяным, а челюсть заходила желваками. В голове уже рисовалась детальная, почти тактическая схема того, как он заходит в отдел кадров и выясняет, чья именно рука выводила эти «приглашения». Мысль о том, что кто-то другой смеет претендовать на его жену, пока она стоит здесь, такая непривычно хрупкая и явно чем-то надломленная — приводила его в бешенство, которое он с трудом упаковывал в рамки профессионального приличия. Джулиан, почуяв перемену температуры в комнате, перевел лукавый взгляд с помрачневшего Леона на растерянную Хоуп. На его губах заиграла ироничная улыбка. — Кеннеди, — протянул он, игриво поправляя очки. — А не ты ли это отправил? Такой суровый взгляд... Прямо как у обманутого Отелло. Неужели решил приударить за начальством в честь праздника? Леон лишь молча и очень медленно перевел взгляд на Джулиана. В этом взгляде было столько тяжелого обещания физической расправы, что любой другой бы уже замолчал, но Джулиана это только раззадорило. Он картинно прижал ладонь к груди и посмотрел на Хоуп. — О, нет, прости, дорогая, — затараторил он, делая театральный жест рукой. — Хоуп, конечно, замечательная. Она чертовски красивая, умная, но прости, Леон, она ведь занята! — Он выразительно кивнул на кольцо на её пальце. — Как я мог подумать такое о нашем праведном мистере Кеннеди? Он бы никогда не покусился на чужую территорию. Он же у нас оплот морали! Хоуп, несмотря на стоящий в горле ком и общую растерянность, не выдержала. Она коротко, едва слышно хмыкнула, сдержав нервный смешок. Ситуация была настолько абсурдной, что на секунду страх перед УЗИ отступил. — О, конечно, — сипло ответила она, потирая висок. — Леон и романтические письма. Скорее зомби научатся писать сонеты. Леон на это лишь дернул углом рта, что можно было принять и за иронию, и за попытку не выдать себя окончательно. Джулиан вскинул бровь, глядя на них обоих. На секунду в его глазах мелькнула тень сомнения, но он тут же отмахнулся от этой мысли. Для него это было за гранью реальности. Он видел их вместе десятки раз: сухие рабочие отчеты, короткие фразы по делу, вежливое, почти холодное «мистер Кеннеди» и «мисс Дайсон». В его картине мира эти двое были настолько далеки от взаимной симпатии, что идея об их союзе казалась ему более фантастической, чем существование единорогов. — Вот и я о чем, — заключил Джулиан, снова становясь деловым. Хоуп всё ещё не смотрела на Леона прямо, чувствуя, как его ревность буквально вибрирует в воздухе, заполняя комнату. Она знала, что как только дверь за Джулианом закроется, ей придется объяснять и свои слезы, и этот «гололед», и, самое страшное, почему она вообще так поздно пришла. Но пока что она просто стояла, сжимая в руках тайну весом в несколько недель, которая вот-вот должна была обрушиться на голову ничего не подозревающему агенту Кеннеди. Леон сидел напротив, внешне абсолютно спокойный, но Хоуп видела, как напряжена его спина под темной кофтой. Когда Джулиан отвернулся к флипчарту, увлеченно чертя схемы и что-то бормоча себе под нос, Леон бесшумно достал телефон. Его пальцы двигались быстро, почти незаметно. Экран телефона Хоуп, лежащего под папкой, коротко мигнул. Она опустила глаза. Primrose 701. Будь готова к восьми. Уголок губ Леона дрогнул в едва уловимой, почти призрачной улыбке. Он не поднимал глаз, продолжая делать вид, что изучает отчет. Через секунду экран вспыхнул снова. И да, надеюсь, ты наденешь то черное платье. Оно тебе чертовски идет. Хоуп почувствовала, как по телу прошла теплая волна, на мгновение вытеснив холод февральского утра. Она не выдержала и скользнула по нему взглядом. Леон сидел всё так же безмятежно, но в глубине его глаз плясали знакомые искры. Она ответила легким кивком, едва заметным для окружающих. Но стоило ей снова уткнуться в бумаги, как реальность ударила под дых. Восемь вечера. Ресторан. День влюбленных. Хоуп почувствовала, как ладони мгновенно стали влажными. Она представила, как они будут сидеть там, среди счастливых пар, и она будет смотреть на него, уставшего, красивого, с этой его щетиной, которую она так любила касаться. И ей придется сказать. «Леон, я беременна». Мысль обрушилась на нее как лавина. Она вдруг отчетливо представила его лицо в этот момент. А если он не готов? Если после всего кошмара, через который они прошли, он просто хочет покоя, а не детского плача по ночам? Если он испугается за нее? Ведь их жизнь это бесконечный бег от смерти. В животе снова скрутило. Та самая тошнота, которую она пыталась игнорировать в машине, теперь вернулась с утроенной силой, подпитываемая чистым, первобытным страхом. Воздух в переговорной внезапно закончился. Хоуп почувствовала, как лицо становится ледяным, а сердце начинает спотыкаться о ребра. — Хоуп? — голос Джулиана прозвучал как гром среди ясного неба. Она резко выдохнула, и этот звук сорвался в короткий, рваный всхлип. Она быстро прикрыла рот рукой, но было поздно. — Боже, дорогая, на тебе лица нет! — Джулиан бросил маркер и в два шага оказался рядом. — Ты побледнела… Леон среагировал мгновенно. Он не просто подался вперед, он буквально навис над столом, и его взгляд стал пугающе пронзительным. — Хоуп, — его голос прозвучал низко и жестко, требуя правды. — Посмотри на меня. Тебе плохо? Хоуп зажмурилась, чувствуя, как перед глазами плывут темные круги. Она вцепилась в край и выглядела сейчас как маленькая девочка, которая заблудилась в лесу и не знает дороги домой. — Я... я просто... — она снова шмыгнула носом, пытаясь сдержать новые слезы, которые уже жгли веки. — Наверное, правда переутомилась. Голова закружилась. — Кеннеди, налей ей воды! — скомандовал Джулиан, растеряв всю свою напыщенность. — И посмотри на ее руки, её же трясет! Леон уже был на ногах. Он обошел стол, и хотя он не мог обнять её при Джулиане так, как хотел, он встал достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло. Его рука на мгновение зависла над её плечом, прежде чем он заставил себя отступить и потянуться к кулеру. Хоуп сидела, не поднимая головы, глядя на свои дрожащие пальцы. Она понимала, что этот вечер в ресторане либо станет началом их новой жизни, либо окончательно разрушит ту хрупкую идиллию, которую они так долго строили. И от этой неопределенности её тошнило больше, чем от любой беременности. Через мгновение агент уже стоял рядом, протягивая ей одноразовый стаканчик. Вода внутри едва заметно дрожала, отражая свет ламп, но пальцы самого Леона были тверды как скала. — Дайсон, — его голос прозвучал непривычно глухо, в нем сквозила сталь, смешанная с плохо скрытой тревогой. Он намеренно использовал ее фамилию, пытаясь удержать профессиональную дистанцию перед Джулианом, но взгляд выдавал его с головой. — Пей. Ты точно в порядке? Хоуп подняла голову. Она видела, как Джулиан замер рядом, переводя подозрительный, слишком проницательный взгляд с «ледяного» Кеннеди на свою побледневшую начальницу. В воздухе повисло опасное напряжение еще секунда, и их тайна могла дать трещину прямо здесь. Она сделала глоток, чувствуя, как холодная вода немного приводит ее в чувство, прогоняя липкую волну тошноты. — Да... — Хоуп заставила себя выпрямиться, хотя спина все еще казалась ватной. Она поймала взгляд Джулиана и выдавила слабую, виноватую улыбку. — Простите. Просто неважно себя сегодня чувствую. Наверное, какой-то вирус подхватила, простыла может… Дверь распахнулась неожиданно, и в переговорную разом ввалились трое, принося с собой запах морозного воздуха и шум оживленного спора. — Ну что, неужели без нас начали? — раздалось от порога. Первой вошла Лана. Жгучая брюнетка с роскошными, блестящими волнами волос, она выглядела так, будто сошла с обложки глянца, а не пришла на оперативный брифинг. Облегающее бордовое платье под строгим жакетом сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, а легкий, агрессивно-женственный шлейф дорогих духов мгновенно заполнил комнату. — Лео-о-он, — пропела она с ленивой, мурлыкающей интонацией, игнорируя всех остальных. Ее взгляд, влажный и откровенный, медленно скользнул по Кеннеди, задерживаясь на его плечах и трехдневной щетине. — Наконец-то ты дома. Жаль, что ты не видел, как этот гений только что парковался. — Этот гений всё слышит, — буркнул Майкл Рид, высокий блондин в расстегнутом тактическом жилете, заходя следом. — И я припарковался идеально. Просто знак был спрятан за кустом. — И за запрещающей табличкой, — невозмутимо добавил третий, Марк Моретти, как всегда подтянутый и безупречно выглаженный. Он закрыл дверь и кивнул присутствующим: — Мистер Кеннеди. Джулиан. Мисс Дайсон, доброе утро. Хоуп лишь слабо кивнула в ответ. Она всё еще сжимала в руках стакан с водой, чувствуя, как холод пластика помогает ей не провалиться в серый туман тошноты. Леон по-прежнему стоял слишком близко к ней, опасно близко для «просто коллег». Его рука всё еще была напряжена, готовая в любой момент поддержать её под локоть. Лана, грациозно миновав стол, остановилась прямо напротив Леона. Она оперлась бедром о край столешницы, намеренно сокращая дистанцию до минимума. — Ты же опять спас мир, а, Леон? — протянула она, склонив голову так, что прядь волос коснулась её ключицы. В её глазах горел неприкрытый интерес. — Нам хоть раз что-нибудь оставь. А то заскучаем в этом Вашингтоне… — Я стараюсь, — ответил Леон. Его тон был безупречно вежливым, но холодным и непроницаемым, как броня. Он даже не шелохнулся в её сторону, продолжая краем глаза контролировать состояние Хоуп. Лана, не привыкшая к отсутствию бурной реакции на свои чары, наконец перевела взгляд на начальницу. Её глаза сузились, и в них промелькнуло нечто, далекое от дружелюбия. Она всегда видела в Хоуп Дайсон досадную преграду — слишком правильную, слишком закрытую и, к её бешенству, слишком уважаемую Кеннеди. — Ой, Хоуп... — Лана выделила имя так, будто оно было чем-то неприятным на вкус. — А что это вы сегодня такая бледная? Прямо как мел. Она окинула Хоуп оценивающим, почти брезгливым взглядом, задержавшись на её застывшем лице. — Вы в порядке? А то выглядите... — Лана сделала паузу, подбирая слово побольнее, — как-то совсем неважно. Может, переутомились от бумажной работы? Или возраст дает о себе знать? В комнате мгновенно похолодало. Джулиан перестал насвистывать и замер, Моретти и Рид неловко переглянулись. Взгляд агента, брошенный на Лану, стал по-настоящему опасным. Хоуп медленно поднесла стакан к губам и сделала глоток, стараясь, чтобы вода не выплеснулась из-за дрожи в пальцах. Она ничего не ответила, просто смотрела перед собой, бледная и пугающе тихая. Весь её мир сейчас сжался до одной точки — маленького пятнышка на глянцевом снимке в её папке. — Отчеты, Лана, — холодно перебил Леон, делая шаг вперед и фактически загораживая Хоуп собой от ядовитого взгляда брюнетки. — Это то, чем мы сейчас занимаемся и от чего видимо Дайсон устала. Он произнес это так жестко, что Лана непроизвольно отстранилась. Хоуп молча закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё снова переворачивается. Ей было всё равно на шпильки Ланы, на её бордовое платье и на её флирт. Она просто хотела, чтобы этот день закончился, и чтобы Леон наконец узнал правду. — Ладно, команда, начнём, — Джулиан звонко хлопнул ладонями, разрывая наэлектризованную тишину. — Все по местам! Он выразительно указал маркером на стулья. Лана, бросив на Хоуп последний колючий взгляд, картинно вздохнула и направилась к креслу, которое стояло ближе всего к тому месту, где только что находился Леон. Она уже приготовилась победно опуститься рядом с ним, поправляя подол бордового платья, но Кеннеди даже не посмотрел в её сторону. Леон, не проронив ни слова, просто отодвинул стул прямо рядом с Хоуп. Он сел так близко, что их плечи почти соприкасались. Это было вопиющее нарушение офисного этикета — обычно агенты рассаживались посвободнее, — но Леон словно выставил вокруг Хоуп невидимый периметр безопасности. Он поставил свой стакан рядом с её водой, и это движение выглядело пугающе собственническим. Лана замерла на полпути к своему стулу, её губы на мгновение превратились в тонкую линию. Она вскинула бровь, глядя на эту интимную дистанцию, и в её глазах вспыхнуло нескрываемое раздражение. — Леон, ты решил сменить специализацию и податься в личные телохранители? — ядовито поинтересовалась она, присаживаясь напротив и резко закидывая ногу на ногу. — Смотри, кресло Дайсон не резиновое, еще немного, и вы начнете делить один кислород. — Мне здесь удобнее, — отрезал Леон, даже не удостоив её взглядом. Он сидел вполоборота к Хоуп, внимательно следя за каждым её вдохом. Хоуп чувствовала его тепло всем телом. Это одновременно и успокаивало, и пугало её до дрожи. Она знала, что такая близость вызывает вопросы у Ланы и, возможно, заставит Джулиана снова прищуриться, но сейчас ей было всё равно. Она открыла папку, стараясь сосредоточиться на работе, но перед глазами всё равно пульсировал тот самый снимок. — Мисс Дайсон, — тихо произнес Леон, и его голос, предназначенный только для её ушей, прозвучал неожиданно мягко на фоне его недавней резкости. — С какой страницы начнем? — Давайте с первой. — Итак, — Джулиан стал непривычно серьезным и вывел на экран досье. — Шерри Биркин. Наш агент, гордость DSO. Пропала три дня назад во время выполнения миссии в Эдонии. Последний отчет был кратким: она нашла цель — наемника Джейка Мюллера. После этого тишина. Хоуп, бледная, но собранная, сделала глоток воды. Она смотрела на фотографию Шерри в папке, и внутри всё сжималось. Леон же прищурился, его лицо превратилось в непроницаемую маску. Шерри была для него не просто коллегой. Она была тем ребенком, которого они с Клэр вытащили из ада Раккун-Сити. — Данных почти нет, — продолжал Джулиан, перелистывая пустые слайды. — Спутники зафиксировали крушение вертолета BSAA в горах, но спасательная группа нашла только обломки. Ни тел, ни следов борьбы. Она просто испарилась вместе с Мюллером. Лана, крутя в пальцах дорогую ручку, подала голос: — Может, она переметнулась? У наемника Мюллера репутация так себе. — Биркин не переметнется, — отрезал Леон. Его голос был таким холодным, что Лана невольно вздрогнула. — Она сделает работу или погибнет. Других вариантов нет. Хоуп накрыла своей ладонью край папки, стараясь не выдать дрожь. Она чувствовала, как Леон буквально вибрирует от сдерживаемой ярости и тревоги за Шерри. — Согласен с Кеннеди, — кивнул Джулиан, постукивая по столу ручкой в такт своим мыслям. — Шерри боец. Она не могла просто испариться. — И что нам делать? — Лана капризно приподняла бровь, поправляя вырез платья и явно демонстрируя недовольство тем, что Кеннеди полностью сосредоточен на Дайсон, а не на ней. — Сидеть и ждать, пока она сама выйдет на связь? — Нет. Мы начинаем копать везде, — Джулиан стал предельно серьезным. — Пока прямых зацепок нет. Леон, это твоё. Твой приоритет — Шерри. Свяжись с BSAA, запроси их последние данные по Эдонии. Возможно, Крис Редфилд что-то утаил в официальном рапорте или его ребята видели то, чего не заметили спутники. Остальные в архивы. Пока что. Леон коротко кивнул. Его лицо было жестким, сосредоточенным. — Понял. Я беру на себя контроль всех полевых данных. — Именно, — подтвердил Джулиан. — Кеннеди, ты ведешь расследование на месте и отправляешь все отчеты напрямую Дайсон. Она — твой единственный связной и фильтр. Весь поток информации замыкается на ней. Лана, услышав это, скривилась так, будто съела лимон. Ее дело архив вместо полевой работы с Леоном — худший подарок на Валентинов день, который можно было вообразить. Она снова посмотрела на Хоуп, которая сидела молча, медленно, почти механически потягивая воду. — Хоуп, дорогая, — ядовито протянула Лана, опершись локтями о стол и подавшись вперед. — Вы сегодня совсем не в ресурсе. Может, вам тоже в архив? Там тихо, пыльно, как раз для вашего... состояния. А я могла бы координировать Леона. Леон медленно повернул голову к Лане. Его взгляд был настолько холодным и тяжелым, что даже она на секунду осеклась. В воздухе отчетливо запахло грозой. — Лана, — голос Леона был тихим, но в нем слышался металл. — Твое задание — архив. И я советую тебе найти там хоть что-то полезное, прежде чем ты решишь комментировать чужое состояние. Хоуп почувствовала, как под столом его колено коснулось её ноги — мимолетный, почти неощутимый жест, который давал ей больше сил, чем стакан воды. Она глубоко вдохнула, подавляя очередную вспышку тошноты, и поднялась, опираясь ладонями на полированное дерево. — Всё, — отрезала Хоуп, и её голос, несмотря на бледность, прозвучал властно. — Задания распределены. Джулиан, проконтролируй отправку данных Леону. Все свободны. Приступайте. Лана, демонстративно громко цокнув каблуками, первой направилась к выходу. Рид и Моретти поспешили за ней, стараясь не попадаться под горячую руку Кеннеди. Когда дверь почти закрылась, Леон обернулся к Джулиану, который всё еще собирал свои маркеры у доски. — Оставишь меня со своей начальницей? — спросил Леон, стараясь придать голосу обыденную твердость, хотя внутри всё натянулось, как струна. Джулиан вскинул бровь, переводя взгляд с изможденной Хоуп на напряженного Леона. Он на секунду задумался, явно оценивая ситуацию, но затем кивнул, поправляя очки. — Да, конечно, — отозвался он, направляясь к выходу. — Только недолго, Кеннеди. У нас через тридцать минут созвон с Симмонсом, он не любит ждать. — Я просто уточню пару деталей по маршруту. Пять минут, — бросил Леон ему в спину. Едва тяжелая дверь переговорной со щелчком закрылась, отрезая их от коридорного шума, маска агента DSO окончательно сползла с лица Леона. Он в мгновение ока оказался рядом с ней, накрывая своими ладонями её дрожащие руки, всё еще сжимающие пустой стакан. — Милая, как ты? — прошептал он, и в этом низком, надтреснутом голосе было столько нежности и боли, сколько он никогда не позволял себе в этих стенах. — Посмотри на меня. Хоуп тяжело выдохнула, чувствуя, как тепло его рук немного унимает дрожь, но тошнота и слабость никуда не исчезли. Она подняла на него глаза, в которых всё еще плескалась растерянность. — Я в порядке, Леон... — она попыталась улыбнуться, но губы едва слушались. — Видимо, просто приболела. Наверное, давление подскочило. В голове всё кругом. — «Просто приболела» не выглядит так, будто ты сейчас упадешь в обморок, — он осторожно убрал прядь волос с её лба, коснувшись кожи; она была пугающе холодной. — Тебе нужно домой. Прямо сейчас. К черту Симмонса, я сам с ним поговорю. Хоуп покачала головой, стараясь унять головокружение. Она знала, что сейчас не время для слабости, но ощущение жизни внутри и этот бесконечный страх перед признанием делали её уязвимой как никогда. — Нет, нельзя. Дай мне пять минут, я приду в себя. Просто... день сегодня такой. Тяжелый. Леон нахмурился, его пальцы чуть сильнее сжали её ладони. Он чувствовал, что она что-то недоговаривает, что этот «гололед» и «давление», лишь верхушка айсберга, но времени на расспросы почти не оставалось. Снаружи уже слышались шаги возвращающегося Джулиана. Леон бросил быстрый взгляд на дверь и снова придвинулся к ней, понизив голос до едва различимого шепота. Тревога в его глазах была почти осязаемой. — Хоуп, к черту этот вечер. Я сейчас же позвоню в ресторан и всё отменю. Тебе нужно лечь в постель. — Нет! — Хоуп перехватила его ладонь, сжимая сильнее, чем собиралась. Она понимала, что если они не пойдут сегодня, она просто сойдет с ума от этого секрета. — Что ты, не вздумай. Я буду. Мне просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Он хотел возразить, его губы уже разомкнулись для протеста, но в этот момент за дверью послышался голос Джулиана. Леон мгновенно отстранился, выпрямляясь и возвращая лицу маску ледяной деловитости. Когда дверь отъехала в сторону, он уже стоял в паре шагов от стола, листая какую-то страницу в папке. — Вас понял, мисс Дайсон, — произнес Леон официальным, сухим тоном, который не оставлял сомнений в их сугубо рабочих отношениях. — Я изучу дополнительные протоколы. Занесу ответ с уточнениями к восьми. Хоуп, стараясь, чтобы голос не дрожал, коротко кивнула, не поднимая глаз от бумаг: — Хорошо, Кеннеди. Буду ждать. Леон кивнул Джулиану, который застыл в дверях, и размашистым шагом вышел из переговорной. Джулиан проводил его взглядом, затем вошел внутрь и с тихим смешком прикрыл дверь. — Ну и ну, — протянул он, подходя к столу и с любопытством глядя на Хоуп. — У нашего героя-одиночки сегодня явно большие планы. Ты слышала? Он забронировал столик в «Primrose». Кажется, наш Кеннеди наконец-то занят кем-то всерьез. Даже завидно, какой ажиотаж он устроил в отделе своими валентинками. Хоуп на мгновение замерла, делая вид, что крайне заинтересована заголовком отчета. Сердце в груди сделало кульбит. — Что? — она вскинула брови, разыгрывая легкое недоумение. — Ах, это... — Да-да, — Джулиан заговорщицки подмигнул. — Неужели ты думала, что он останется бесхозным? Признайся, ты тоже удивлена. Кеннеди и романтический ужин — это же заголовок для первой полосы. Хоуп заставила себя рассмеяться — тихо и максимально естественно, хотя внутри всё дрожало. — О боже, Джулиан... нет. Ты не то подумал. Мне абсолютно всё равно на его планы. У меня, вообще-то, есть молодой человек, так что чужие свидания меня мало волнуют. Просто... давай вернемся к делу. — Как скажешь, босс, — Джулиан примирительно поднял ладони вверх, но в его глазах всё еще плясали искорки любопытства. — Твоя личная жизнь — крепость за семью замками, я понял. Хотя, признаться, я заинтригован. Он небрежно облокотился на край стола, вертя в пальцах маркер. — Кстати, насчет вечерней тусовки в караоке, — он подмигнул. — Команда очень надеется тебя увидеть. Мы всё-таки забронировали лучший зал. Может, твой таинственный «молодой человек» тоже присоединится? Хоуп почувствовала, как внутри всё снова предательски сжалось. Она прижала папку к груди, стараясь не смотреть Джулиану прямо в глаза. — Нет, Джулиан, не получится. Я сегодня иду в ресторан с... — она осеклась на полуслове, и сердце на мгновение просто перестало биться. Голос дрогнул, и она быстро поправилась, — ...с ним. Мы давно планировали этот вечер, так что караоке без меня. Извини. Джулиан медленно прищурился. Его взгляд стал острым, цепким, как у ищейки, почуявшей след. — «С ним»? — эхом повторил он, хмыкнув. — Звучит очень... определенно. Он несколько секунд молча изучал лицо Хоуп, которая в этот момент была готова провалиться сквозь землю. В воздухе повисло тяжелое, липкое подозрение. Джулиан явно что-то сопоставлял в голове: бледность Хоуп, странное поведение Кеннеди, бронь в ресторане... Но абсурдность этой мысли всё же перевесила. Кеннеди и Дайсон? Да скорее зомби начнут разносить почту. — Ладно, — наконец произнес он, отводя взгляд и возвращаясь к флипчарту. — Ресторан так ресторан. Надеюсь, там кормят лучше, чем в нашей столовой, иначе твоя бледность перейдет в хроническую стадию. Он резко сменил тон на деловой, указывая на карту местам, где пропала Шерри.. — Возвращаемся к нашим баранам. Симмонс ждет предварительный расклад по точкам высадки через десять минут. Давай глянем еще раз на эти координаты, пока он не выпил нам всю кровь. Хоуп незаметно выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. Она выкрутилась, но знала — еще одна такая осечка, и Джулиан, с его любовью к сплетням и аналитическим умом, сложит этот пазл в два счета.