Часть 2. Raspberry

Созвон с Симмонсом прошел как в тумане. Хоуп едва дождалась финального «свободны», чтобы пулей вылететь из штаба. Ей было плевать, что подумает Джулиан, к горлу снова подкатывал горячий ком, а перед глазами плыли серые пятна. Дома, в пустой квартире, тишина ударила по ушам. Она едва успела добежать до ванной. Тело била мелкая дрожь, зубы стучали. — Это просто нервы... — шептала она, сползая по кафельной стене. — Просто переутомилась. УЗИ могло ошибиться, аппаратура бывает старой, врачи — невнимательными. Она знала, что это ложь. Но логика требовала «второго подтверждения». Хоуп дрожащими пальцами вскрыла упаковку теста, который купила в аптеке на углу, пряча лицо за воротником пальто. Пять минут ожидания в тишине ванной казались вечностью. Когда на белой полоске проявилась вторая розовая линия — яркая, неоспоримая — Хоуп просто закрыла лицо руками и беззвучно всхлипнула. Теперь отступать было некуда. Выйдя из душа, она замерла посреди спальни. Пар клубился, капли воды остывали на коже, превращаясь в ледяные мурашки. До восьми — два часа. Хоуп подошла к шкафу. Рука сама потянулась к чехлу. Внутри ждало то самое платье. Черное, из тяжелого шелка, на тонких бретелях. То самое, первое в котором увидел её Леон тогда в баре. А потом а в тусклом свете отельного номера, он посмотрел на нее в этом платье так, будто она была единственным чистым и прекрасным существом во всей вселенной. Он хранил этот взгляд в памяти, а она — это платье. Она надевала его всего раз, берегла для исключительных моментов. Сегодня был именно такой. Момент, когда мир рухнет и переродится. Когда она начала одеваться, её затрясло. Настоящий озноб, от которого не спасало даже тепло квартиры. Пальцы не слушались, когда она застегивала подвязки чулок. Ткань платья скользнула по телу, как прохладная вода. Хоуп замерла перед зеркалом. Она выглядела безупречно. Красивая талия, сильные плечи, шелк, облегающий бедра. Но взгляд... В отражении на нее смотрела женщина, чья жизнь разделилась надвое. Хоуп подошла ближе к стеклу. Ладонь медленно опустилась на живот. Под черным шелком всё было по-прежнему ровно, но кожа под пальцами казалась теперь какой-то особенной, священной. — Боже... — выдохнула она, и в тишине спальни этот звук показался оглушительным. Она провела ладонью по животу еще раз, почти осторожно. В груди защемило. Это был не страх, а какое-то странное, робкое благоговение. — Эй... привет, — шепнула она зеркалу, и губы невольно дрогнули в робкой улыбке. Слёзы мгновенно застлали глаза, одна горячая капля сорвалась и исчезла в декольте платья. Хоуп тихо засмеялась сквозь этот дрожащий вздох. — Я не знаю вообще... Ты ведь и не слышишь, да? Ты же еще... размером с ягоду. Боже... Она подняла глаза к потолку, часто моргая, чтобы не размазать тушь. Сердце всё еще колотилось, но в этой лихорадке появилось что-то новое. — Слушай, — сказала она уже чуть громче, не сводя глаз со своего живота под черным шелком. — Я очень нервничаю. Ты... ты прости, если тебе там некомфортно, я стараюсь, правда. Просто день такой... и всё как-то слишком... Она снова прижала ладонь к ткани, чувствуя ритм собственного сердца. — Не обижайся, — голос дрогнул, наполняясь материнской нежностью, которую она сама в себе еще не знала. — Я просто... боже мой, я, наверное, совсем свихнулась. Мне очень страшно. Потому что, когда я скажу твоему отцу, он, скорее всего, сойдет с ума. Не в плохом смысле, просто у него и так с головой не всё в порядке... Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, усмехнувшись своим же словам. — Слушай... Ты там держись, ладно? Я обещаю, всё будет хорошо. Ну, или я хотя бы попробую… Хоуп постояла так еще минуту, впитывая эту тишину. Затем решительно выпрямила спину, поправила бретельку платья и взяла клатч. Время вышло. Пора идти к нему. Пора менять их мир навсегда.

***

Хоуп вошла в ресторан, и прохладный воздух вечернего Вашингтона сменился ароматом дорогого парфюма, жареного кофе и лилий. Она поправила подол черного платья, чувствуя себя так, словно на ней была не ткань, а натянутая тетива. Ей казалось, что каждый встречный видит ее бледность и ту тайну, что она принесла с собой. На входе ее встретил метрдотель — пожилой мужчина с безупречной осанкой, который работал здесь годами. Его глаза за стеклами очков по-доброму блеснули, когда он узнал постоянную гостью. — Добрый вечер, миссис. Какая приятная встреча, — он склонил голову, и его голос прозвучал как бархат. — Давно вы у нас не были. Вы сегодня великолепны. — Спасибо, Жан-Поль, — Хоуп выдавила улыбку, надеясь, что голос звучит достаточно ровно. — Ваш супруг, мистер Кеннеди, предупредил, что немного задержится. И столик, ваш любимый, уже ждет. Прошу вас. Он лично повел её через зал. Хоуп шла за ним, ощущая, как шелк платья ласкает ноги, а сердце чеканит ритм, опережая шаги. Вокруг сидели пары: смех, приглушенные признания, звон хрусталя. Сегодня здесь всё дышало романтикой, и от этого Хоуп становилось еще труднее дышать. Ее провели к тому самому угловому столику у панорамного окна. Вид на Потомак был ошеломляющим — огни города дрожали в темной воде, как рассыпанные бриллианты. — Ваш столик готов, — мягко сказал Жан-Поль, отодвигая для нее стул. — У окна, как всегда. Мистер Кеннеди просил передать, что прибудет с минуты на минуту. — Благодарю, — Хоуп опустилась на край стула, чувствуя, как мелко дрожат колени под скатертью. Когда метрдотель отошел, Хоуп осталась одна. Пустое место напротив казалось ей сейчас огромным пространством, которое отделяло ее прошлую жизнь от той, что начнется, как только Леон войдет в эти двери. Она посмотрела на пустой бокал, в котором отражалось пламя свечи. Она была здесь десятки раз. С этим мужчиной. Но никогда еще это место не казалось ей таким торжественным и... пугающим. Хоуп прижала ладонь к животу под столом, скрытая от чужих глаз. «Он задерживается», — подумала она, и внутри смешались облегчение и нарастающая паника. Еще несколько минут тишины. Еще несколько минут, чтобы отрепетировать слова, которые всё равно вылетят из головы, как только она увидит его взгляд. Хоуп прикрыла глаза, стараясь унять тошноту, которая теперь была вызвана не только физиологией, но и чистым, беспримесным волнением. И в этот момент позади, мягко, низко, с узнаваемым тембром раздался бархатный голос: — Прости, что опоздал, милая. Она замерла. Сердце отозвалось мгновенно, пропустив удар и пустившись вскачь. Хоуп медленно обернулась и на секунду просто забыла, как дышать. Леон стоял у столика в идеально сидящем темно-сером костюме, который подчеркивал его разворот плеч. Рубашка под пиджаком была расстегнута на одну пуговицу — ровно столько, чтобы в этом выверенном образе сквозила живая, мужская небрежность, от которой у Хоуп всегда подкашивались ноги. В руках он держал огромный, тяжелый букет. Это были пышные пионы глубокого винного цвета. Запах цветов мгновенно смешался с его ароматом — терпким, чуть пряным, родным до каждой нотки. — Сегодня в этом городе достать пионы оказалось сложнее, чем обезвредить биологическую угрозу в одиночку, — Леон чуть виновато улыбнулся, и в уголках его глаз прорезались те самые морщинки, которые она обожала. — Пришлось применить навыки допроса к одному очень упрямому флористу. Он клялся, что их нет, но... я был очень убедителен… Он подошел ближе, и свет свечи на столе выхватил в его глазах ту невероятную мягкость, которую он позволял себе только с ней. Он окинул её взглядом — долгим, восхищенным, тяжелым от нескрываемого желания. — Ты чертовски красивая, Хоуп. Боже, это платье... — он хрипло выдохнул, качая головой. — Кажется, я зря согласился на ресторан. Нужно было запереть нас дома и никуда не выпускать. Хоуп медленно встала, чувствуя, как коврик под ногами становится зыбким. Она приняла букет, ощущая прохладу лепестков и тяжесть цветов. Пальцы дрожали, и она поспешила прижать цветы к себе, чтобы скрыть эту дрожь. — Спасибо... они чудесные, — шепнула она, пряча лицо в лепестках. Леон не отстранился. Напротив, он шагнул еще ближе, сокращая дистанцию до минимума. Он склонился, и его дыхание опалило ее ухо. Он медленно провел носом вдоль ее щеки, вдыхая запах волос и кожи, а затем коснулся губами виска. — Как ты себя чувствуешь? — прошептал он ей прямо в волосы, и его рука осторожно легла на её талию, притягивая чуть ближе. — В офисе ты была сама не своя. Бледная, тихая... Я весь вечер места себе не находил, пока добирался сюда. Твое «давление» всё еще беспокоит? Хоуп зажмурилась. Его забота, этот запах пионов и близость его тела сейчас были почти невыносимы. Ей хотелось просто уткнуться ему в плечо и разрыдаться, но вместо этого она заставила себя выдохнуть и поднять на него глаза. — Сейчас... сейчас уже лучше, — соврала она, чувствуя, как под его взглядом всё внутри переворачивается. — Просто день был сумасшедшим.  Кеннеди кивнул, отодвинул для нее стул, и Хоуп опустилась на него, чувствуя, что «час икс» неумолимо приближается. Леон сел напротив, не сводя с нее глаз, и в этом взгляде было столько любви, что Хоуп на секунду испугалась что будет, когда она произнесет их главную новость? — А ты подготовился… — едва слышно прошептала она. Леон приподнял бровь. Уголок его губ дрогнул в той самой полуулыбке, которую он всегда использовал, чтобы скрыть за иронией искреннее смущение. Он перевел взгляд на цветы, потом снова на нее, и кивнул с легким, почти мальчишеским смешком. — Исправляюсь, — ответил он, и в его голосе проскользнула неожиданная мягкость. — Кажется, это… наш первый настоящий День святого Валентина, да? Хоуп прикусила губу. Он был прав. Впервые за годы они оба не были за океаном или на разных концах страны. Впервые они просто сидели в красивом месте, как обычные люди. — Первый, — эхом отозвалась она. Кеннеди улыбнулся шире, подавшись чуть вперед, и добавил: — Ну, надеюсь, не последний. Хотя… Хоуп мгновенно вскинула бровь, и Леон тут же примирительно поднял свободную руку. — Эй, я не то имел в виду! Просто… ты каждый год грозишься со мной развестись из-за того, что я забываю, какой сегодня день или где лежат ключи от машины. Вот я и стараюсь убедиться, что этого не произойдет… Хоуп покачала главой, не в силах сдержать слабую улыбку. — Боже, Леон… ты даже романтичные вещи умудряешься превратить в переговоры о продлении контракта. Хоуп открыла меню, но взгляд застыл на его руках, спокойных, сильных руках, которые сейчас просто лежали на столе, а не сжимали рукоять пистолета. Внутри нее натягивалась струна. «Я должна сказать. Прямо сейчас? Нет, подожди». Каждое слово, отрепетированное дома перед зеркалом, казалось теперь нелепым. — Ну что, чего сегодня хочешь? — Леон прервал ее мысли, улыбнувшись чуть мягче. Хоуп моргнула, будто вынырнула из ледяной воды. — Эм… — она лихорадочно уставилась в текст, где буквы плясали чечетку. — Наверное… салат с курицей. И… стейк. Леон медленно опустил меню. — Даже не рыба? — протянул он с легкой насмешкой, за которой пряталась попытка прощупать почву. — Ты же обычно воюешь за последний кусок сибаса. Тебя не подменили по дороге из штаба? Хоуп попыталась рассмеяться, но звук вышел сухим. — Не сегодня. Сегодня… просто хочется мяса. Белок, знаешь ли. Нужно восстанавливать силы после Симмонса. — Просто мясо. Белок. Понял, — он хмыкнул, качнув головой, но взгляд остался цепким. Когда зашла речь о вине, Хоуп обдало холодом. Его будничное «Белое? Красное? Или шампанское?» прозвучало как выстрел в тишине. — Эм… — она сжала края меню так, что побелели костяшки. — Наверное… просто воду. Леон замер. Его брови сошлись у переносицы, не в подозрении, а в искреннем недоумении. — Воду? — переспросил он почти шепотом. — Ты уверена? Мы в одном из лучших погребов округа, Хоуп. Воду можно попить и в офисе из кулера. Паника накрыла ее с головой. Ладони мгновенно стали влажными. — Воду… — она быстро кивнула, вымучив улыбку. — И вино на твой вкус. Просто… что-то душно стало. Наверное, в офисе воздух пересушили кондиционерами, я никак не могу напиться… Леон нахмурился, явно не до конца веря в версию с кондиционерами, но решил не давить. — Душно, значит? Хорошо, закажу что-нибудь легкое, чтобы не развезло. Он тут же сделал заказ у подошедшего официанта, внушительный и неприлично дорогой. Когда он озвучил название Château Margaux 2011, Хоуп едва не выронила меню. — Леон… ты серьезно? — она посмотрела на него с нескрываемым шоком. — Оно же стоит как отпуск! Леон поднял на нее глаза, и в них блеснуло что-то такое, от чего у нее перехватило дыхание. — Сегодня у нас праздник, Хоуп. И если я хочу потратить чертову уйму денег, чтобы увидеть, как ты пьешь из этого бокала, значит, оно того стоит. Хотя бы раз можно позволить себе немного неприличного, не так ли? — «Немного» — это слабо сказано, — пробормотала она, но внутри потеплело. Когда официант принес бутылку и наполнил бокалы, ритуал показался ей почти сакральным. Густое, темное вино в хрустале поймало огонек свечи. Хоуп взяла свой бокал. — Не умею я говорить тосты, — начал Леон, и его голос стал ниже. Он чуть приподнял свой бокал. — Ты же знаешь. Так что… с Днем всех влюбленных, дорогая женушка. Спасибо, что до сих пор не выставила мои вещи за дверь. Хоуп сглотнула ком в горле. Бокалы тихо звякнули. Она лишь пригубила вино, сделав вид, что пьет, хотя от одного запаха желудок снова сжался в узел. Леон отпил глоток, поставил бокал и на секунду стал серьезным. Его взгляд на мгновение потерял фокус, будто он проверял внутренний список дел. Он потянулся к спинке стула, где висел его пиджак. Хоуп замерла, следя за каждым его движением. Сердце колотилось где-то в районе горла. Она почувствовала: сейчас. Что-то сейчас произойдет. Леон достал из кармана небольшую бархатную коробочку и положил ее на скатерть, прямо перед ней. — Раз уж мы заговорили о «неприличном», — сказал он, и его рука накрыла её ладонь. — У меня есть еще кое-что. Но прежде чем ты откроешь… Хоуп, я серьезно. Что с тобой? Ты дрожишь. Он не спрашивал. Он констатировал факт, глядя на нее тем самым прямым взглядом, от которого невозможно было скрыться. Хоуп сглотнула, чувствуя, как взгляд Леона буквально сканирует её насквозь. Отрицать очевидное было бессмысленно, её выдавала и бледность, и эта мелкая, неконтролируемая дрожь. — Я просто… сама не своя сегодня, — выдохнула она, пытаясь придать голосу уверенности. — Правда, Леон. День выдался невероятно тяжелым, и эта неопределенность с Шерри, и суматоха в штабе… Я, кажется, оставила там все силы… Она перевела взгляд на бархатную коробочку, лежащую между ними, и кончики её пальцев невольно коснулись крышки. — А что там? — спросила она тише, надеясь переключить его внимание. Леон хмыкнул. Он явно не до конца поверил в версию с усталостью, но решил не дожимать её прямо сейчас. Он взял коробочку, коротким движением большого пальца отщелкнул крышку и пододвинул её к Хоуп. На черном атласе сиял изящный браслет — тонкая платиновая нить, украшенная мелкими, идеально ограненными камнями. — Вообще-то, я изначально присматривал серьги, — произнес Леон, и в его голосе проскользнула та самая знакомая, чуть ворчливая нотка, которую она знала наизусть. — Но потом вспомнил, что ты всё равно не снимаешь те самые. Он мельком взглянул на её уши, где поблескивали серьги, подарок её бывшего, Ника. Леон никогда не говорил об этом прямо, но Хоуп знала: каждый раз, когда его взгляд падал на это украшение, в нём вспыхивала едва заметная искра ревности. Тот факт, что она хранила их как память о человеке, всегда был для Кеннеди костью в горле. — Раз уж ты так к ним привязана, — Леон чуть прищурился, и в уголке его губ заиграла ироничная усмешка, — я решил, что проще будет найти к ним комплект. Этот браслет из той же серии, того же мастера. Пришлось поднять связи, чтобы достать его, но теперь это… завершенный ансамбль. Хоуп замерла, глядя на сверкающий металл. Внутри всё перевернулось от смеси шока и нежности. Леон, её суровый, вечно занятый Леон, не просто купил украшение — он запомнил детали подарка другого мужчины, нашел автора и заказал дополнение, чтобы «перекрыть» чужой след своим участием. — Ты… ты нашел к ним комплект? — прошептала она, поднимая на него потрясенный взгляд. — Боже, Леон… — Давай надену, — он мягко перехватил её руку, не дожидаясь ответа. Его пальцы, мозолистые от оружия, но сейчас невероятно осторожные, коснулись её запястья. Холодный металл браслета защелкнулся на коже, и в этом жесте было столько собственничества и заботы одновременно, что у Хоуп перехватило дыхание. Теперь на её руке красовалось напоминание о нём, которое идеально сочеталось с её прошлым, словно заявляя: «Что бы ни было раньше, сейчас ты со мной». — Ну вот, — Леон удовлетворенно кивнул, не выпуская её ладонь. — Теперь, когда вопрос с комплектом закрыт, может, ты всё-таки расскажешь, что тебя так гложет? Потому что я знаю этот твой взгляд, Хоуп. Он замолчал, ожидая ответа, и в тишине ресторана Хоуп поняла: момент настал. Дальше тянуть было нельзя. Вдруг официант вернулся с подносом, мягко поставил перед Хоуп салат, пожелав приятного аппетита. Леон кивнул, поблагодарил, и только когда официант удалился, всё снова погрузилось в тишину, где остались только они двое, свеча и её дыхание. Хоуп перевела дух, словно наконец получила короткую передышку, маленькую паузу между тем, что нужно сказать, и тем, как от этого изменится всё остальное. Она опустила взгляд на тарелку, взяла вилку и машинально подвинула листья салата, хотя есть всё равно не могла. Просто нужно было хоть чем-то занять руки, пока сердце неслось вскачь. Леон всё ещё смотрел на неё, чуть прищурившись, словно пытался прочитать между строк, но не стал спрашивать. Он просто дал ей время. Хоуп посидела ещё пару секунд, глядя в тарелку, а потом медленно отложила вилку, осторожно, почти бесшумно, боясь, что даже звук выдаст её волнение. Она провела пальцами по краю салфетки, потом выдохнула и, чуть колеблясь, сказала тихо: — У меня, кажется, тоже есть подарок. Наверное... Леон поднял взгляд, приподняв бровь, а потом, с той самой хищновато-озорной улыбкой, которую она знала слишком хорошо, чуть откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ого, — протянул он лениво. — Что это? Он сказал это нарочно, чтобы разрядить тишину, чтобы вернуть вечеру лёгкость, но Хоуп вдруг резко дернулась. — То есть... эм, слушай, да. Подарок. Я просто... Её колотило так сильно, что зубы едва не стучали. Хоуп лихорадочно потянулась к сумочке на соседнем стуле, но пальцы, ставшие ватными, подвели. Она зацепила ремешок, и сумочка с глухим стуком рухнула на пол. По залу покатилась какая-то мелочь, помада, ключи, но она даже не шелохнулась, чтобы их поднять. Леон замер. Улыбка мгновенно сползла с его лица. Он видел, как она дрожит, как её грудь часто вздымается. В его голове уже пронеслись худшие сценарии: от смертельной болезни до тайного приказа на перевод в другую страну. Он был напуган по-настоящему, той редкой формой страха, которую вызывает только полная неопределенность. — Хоуп? — его голос стал низким, лишенным всяких шуток. — Ты меня пугаешь. Что происходит? — Всё нормально... — пробормотала она, хотя по её лицу было видно, что нормально сейчас — это последнее слово, которое подошло бы к ситуации. Она дрожащими руками выудила из-под стола небольшой белый конверт, который чудом не вылетел из сумки. Молча, не глядя ему в глаза, она почти швырнула его через стол. В голове тут же образовалась пустота. Никаких «мне нужно тебе кое-что сказать». Никаких «ты только не пугайся». Только звон в ушах. Леон посмотрел на конверт, потом на жену. Он видел, как она сжимает кулаки под столом. Чтобы хоть как-то унять нарастающую панику внутри себя, он попытался ухватиться за привычную иронию, но голос его подвел, прозвучав хрипло: — Валентинка? — он взял конверт, и Хоуп заметила, что даже у него — человека, не знающего промаха, — пальцы едва заметно дрогнули. — Надеюсь, там будет какая-нибудь глупая фраза… вроде «люблю тебя до луны и обратно»? Или ты решила официально объявить мне войну? Но Хоуп не ответила. Она просто смотрела на его руки. Леон сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Ну ладно... — выдохнул он, ломая клапан конверта. — Давай посмотрим. Хоуп завороженно следила за его пальцами. Каждое движение Леона казалось ей замедленной съемкой: вот он осторожно поддел край, словно внутри была не бумага, а взрывное устройство с оголенными проводами. У неё пересохло во рту, а сердце колотилось в самые ребра, выбивая рваный, панический ритм. Она чувствовала себя так, словно стоит на краю пропасти и ждет, толкнет он её или обнимет. Леон аккуратно достал содержимое. Честно говоря, он ждал чего угодно: открытку с подколом, записку, может, старое фото из их жизни — что-то сентиментальное, но в их стиле. Но то, что легло на скатерть, заставило его нахмуриться. На белое полотно легло нечто серое, зернистое, отпечаток, похожий на снимок старой рентгеновской плёнки. Он уставился на него, моргнул, перевернул, будто от смены угла изображение могло превратиться во что-то понятное и знакомое. Секунду — просто мертвая тишина. Далекая музыка из зала превратилась в невнятный гул, звон посуды за соседними столиками стал невыносимо громким, а треск свечи между ними — оглушительным. — Что это… — выдохнул он почти машинально, и вдруг осекся. Глаза его задержались на едва различимом контуре, мелком, крошечном, но с теми самыми очертаниями, которые невозможно спутать ни с чем другим. Пятнышко. Набор теней для чужого, но для него — вспышка сверхновой. Он застыл. Ни звука, ни движения. Только взгляд, в котором на его глазах происходила катастрофа и сотворение мира одновременно: растерянность, дикое удивление и медленное, почти мучительное осознание, прошивающее его насквозь. Хоуп сидела напротив и видела, как на его лице меняются эмоции, всё то, что она сама выжгла в себе за последние часы. Она сжимала руки под столом так сильно, что ногти до крови впивались в ладони. Колени ходили ходуном, и эта дрожь, как электрический ток, передавалась всему телу. Воздух в ресторане вдруг стал ледяным, колючим. Она едва дышала, боясь, что любой вдох превратится в панику. Леон медленно перевел взгляд с изображения на неё. Сначала, абсолютно непонимающе, как будто она была незнакомкой. Потом с немым, оглушающим вопросом. И наконец… с тем тихим, почти недоверчивым изумлением, в котором утонула вся его многолетняя выдержка. — Хоуп… — голос был хриплым, сорванным, чужим. — Это… это что? Она кивнула быстро, судорожно, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Да… — выдохнула она, и в этот момент плотина рухнула. У неё больше не было сил. Глаза обожгло слезами, всё внутри скрутило узлом от облегчения, дикого страха перед будущим и любви, которая сейчас ощущалась почти как физическая боль. Она прикрыла рот рукой, прикусив пальцы, чтобы не дать себе сорваться на громкий всхлип прямо здесь, при свечах. А Леон всё ещё смотрел на снимок. Молча. Словно пытался осознать физически, кожей, что это не просто бумага. Что это — продолжение его самого. Их ребенок. Кеннеди медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, обычно такие ясные, уверенные, теперь казались прозрачными, беззащитными. Вся его привычная собранность, вся его броня осыпалась пеплом на этот дорогой ковер. — Когда ты узнала? — спросил он так тихо, что она скорее прочитала это по губам. Он боялся спугнуть смысл собственных слов, боялся, что это видение исчезнет. Хоуп попыталась вдохнуть, но воздуха в легких просто не оказалось. Она задрожала всем телом, чувствуя, как слова начинают вырываться сами собой — сбивчиво, захлебываясь в рыданиях, которые уже невозможно было скрыть: — Сегодня утром, Леон… до работы… — голос окончательно сломался. Она попыталась выпрямиться, но лишь сильнее сжалась. — Доктор сказала… сказала, что всё хорошо. Что сердце… оно уже бьётся… Она всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Оно такое маленькое… с булавочную головку… И он, ну, то есть оно… сам сейчас… размером… примерно с малинку… Она осеклась, на мгновение испугавшись собственной нелепости, но Леон вдруг впервые за вечер слабо, почти неверяще улыбнулся. Улыбка вышла кривой, растерянной, но в ней было столько света, что у Хоуп заложило уши. — Малинку, значит? — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: и страх перед ответственностью, и безумная, чистая радость. Он смотрел на неё теперь так, будто она была единственным живым существом во всей вселенной Хоуп кивнула, захлебываясь слезами и слабо усмехаясь в ответ. — Да… малинку, — пропищала она, чувствуя, как её наконец отпускает этот ледяной ужас. — И… Господи, Леон, я так боялась… я не знала, как тебе сказать… Я думала, ты… Она не договорила, прикрыв глаза. Пальцы сжались в кулаки. Всё тело било током от того, как он на неё смотрел как на самое драгоценное чудо, которое он когда-либо защищал. Леон еще несколько секунд держал взгляд на снимке, пытаясь запомнить каждую линию, всё это серое, неразборчивое изображение, которое вдруг стало самым важным документом из всех, что он когда-либо держал в руках. Потом он медленно отложил его на стол аккуратно, кончиками пальцев, будто это была панель, готовая взорваться от любого резкого движения. Он протянул руку через дрожащее пламя свечи и накрыл ладонь Хоуп своей. Её пальцы были ледяными, и он сжал их чуть сильнее, пытаясь передать ей хоть немного своего тепла, хотя его самого изнутри бил озноб. — Я… — начал он, но голос подвел, сорвавшись на высокой ноте. Он замолчал, зажмурился на мгновение и провел свободной рукой по лицу, с силой потирая глаза. Когда он снова посмотрел на неё, его взгляд был совершенно дезориентированным. — Я не знаю, что должен сказать. Серьезно, Хоуп. Меня учили допрашивать террористов, выживать в зараженных городах, прыгать из самолетов без парашюта… но никто, черт возьми, не давал инструкцию, что делать, когда твоя жена показывает тебе фотографию… Он усмехнулся коротко, почти растерянно, и покачал головой, не сводя глаз со снимка. — Поверить не могу. Мы с тобой… Спустя столько лет? После всего того ада, через который мы прошли, после всех вирусов, взрывов и… Боже, я-то думал, что мои гены уже давно мутировали в какой-нибудь антидот. А тут… оказывается… Леон снова выдохнул, судорожно, и вдруг подался вперед, почти касаясь её лица своим. В его глазах, обычно таких собранных и непроницаемых, сейчас плескался такой чистый, неразбавленный шок, смешанный с восторгом, что Хоуп едва не задохнулась от нежности. — Но я люблю тебя, — сказал он наконец, и это прозвучало как самая важная клятва в его жизни. — И… — уголок его рта дрогнул в той самой, неповторимой усмешке Кеннеди, — эту малинку тоже. Больше жизни. Хоуп всхлипнула, не удержавшись. Улыбка прорвалась сквозь слезы, и смех с рыданием смешались в один звук. Леон отодвинул стул с таким грохотом, будто собирался идти в атаку, встал и в два шага обошёл стол. Хоуп поднялась навстречу, ведомая каким-то древним инстинктом тело само знало, что сейчас им нужно быть единым целым. Агент смотрел на жену так, как не смотрел, кажется, ни на кого и никогда. В его глазах, обычно сканирующих пространство на предмет угроз, сейчас плескалось что-то обезоруживающе детское: смесь абсолютного неверия, дикого восторга и ошеломлённого счастья, которое не помещалось в грудной клетке. Потом взгляд его скользнул ниже, на её живот, на тонкую, струящуюся ткань платья. Там не было видно абсолютно ничего, но Леон смотрел на эту область с таким благоговением, словно там был центр управления вселенной. — Я же… ничего не почувствую, да? — спросил он так тихо, будто выдавал государственную тайну. — Он не… не пинается там? Ну, знаешь, как в фильмах? Сразу. Хоуп покачала головой, чувствуя, как по щекам снова катятся горячие капли. Она моргнула влажными ресницами, глядя на этого большого, сильного мужчину, который сейчас выглядел совершенно потерянным. — Нет, Леон. Ему только семь недель… — Семь недель… — повторил он шёпотом, словно пробуя цифру на вкус. — Боже мой… Слушай, а он… он там уже всё понимает? Ну, если я буду говорить? Или, не знаю, если я сегодня выпил этого чертовски дорогого вина, ему там не… икнулось? Хоуп всхлипнула от смеха, прикрыв рот рукой. Леон всерьез переживал об икоте семинедельной «малинки». — Нет, Леон, вино досталось только тебе, — прошептала она. И, будто всё еще не веря, он медленно протянул руку. Его пальцы, привыкшие к холодной стали и жестким рукояткам, коснулись её живота неловко, чуть выше, чем нужно, с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего хрусталя. Хоуп перехватила его ладонь, горячую, чуть влажную от волнения, и мягко опустила её ниже. — Он здесь, — дрожащим голосом сказала она. Леон выдохнул — долго, глубоко, словно сбросил с плеч бронежилет, который носил годами. Его пальцы под её рукой заметно дрогнули. — Здесь, значит… — он замолчал, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Семь недель. А… уже известно, кто? Ну, в плане… Леон-младший или маленькая копия тебя, которая будет вить из меня веревки? Доктор не сказала? Может, там по пульсу видно или… я не знаю, по форме этого пятнышка на снимке? — Еще слишком рано, Леон, — Хоуп улыбнулась сквозь слёзы, поглаживая его тыльную сторону ладони. — Мы узнаем еще нескоро… — Нескоро… — Леон снова нахмурился, его мозг оперативника уже начал выстраивать графики и планы безопасности. — Черт, нам нужно столько всего обсудить… Он снова посмотрел на свою ладонь, всё ещё прижатую к её телу. Кеннеди улыбнулся, растерянно, обнажая весь свой шок и нежность. В этом взгляде было столько благоговения, что Хоуп на мгновение показалось, что весь мир вокруг них просто перестал существовать. — Чёрт, — выдохнул он хрипло, притягивая её к себе и утыкаясь лбом в её лоб. — Семь недель. У нас будет ребенок, Хоуп. Настоящий. Живой. С пальчиками и… всем остальным. Я… я, кажется, сейчас просто сойду с ума от счастья. И от страха. Наверное, больше от страха. Но в основном… боже, какая же ты красивая… Он замолчал, просто слушая её дыхание и чувствуя тепло её тела, осознавая, что отныне он защищает не просто женщину, а всё их будущее, уместившееся на его ладони. Агент посмотрел на супругу и всё, что мог сделать, просто обнять. Он притянул её к себе с осторожностью, будто она внезапно стала состоять из хрусталя и солнечного света. Леон уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый аромат, и чувствовал, как между ними пульсирует маленькая, едва ощутимая, но уже их жизнь. Всё остальное растворилось: навязчивая музыка, мерцание свечей, приглушённые голоса в зале — всё стало белым шумом. Они стояли посреди дорогого ресторана, и на них уже начали поглядывать случайные посетители. Пожилая пара за соседним столиком замерла с вилками в руках, глядя на этого статного мужчину в дорогом костюме, который прижимал к себе женщину так, словно только что спас её из эпицентра взрыва. Но Леону было плевать на эти взгляды. Он тихо выдохнул в изгиб её шеи, и слова сами сорвались, почти неразборчиво: — Знаешь… я ведь боялся этого дня больше всего на свете. Хоуп чуть отстранилась, глядя на него снизу вверх. В её глазах, обрамленных влажными ресницами, застыл немой вопрос, но он не дал ей заговорить. Он продолжал, глядя куда-то сквозь неё, в глубину своих самых старых страхов: — Всегда думал… если это когда-нибудь случится, я не справлюсь. Что это не для меня. Что такой человек, как я, умеет только разрушать… Он замолчал, на секунду плотно сжал глаза, пытаясь поймать рваное дыхание. А потом снова посмотрел на её живот, на свою ладонь, которая так и не отпускала тонкую ткань платья. — А сейчас… — голос стал совсем хриплым, надтреснутым. — Сейчас я понимаю, что никогда в жизни не был так счастлив. Черт возьми, — он слабо усмехнулся, и этот смешок перешел в заметную дрожь. — Я стану отцом… Он произнес это с таким искренним удивлением, словно примерял на себя новую, совершенно невероятную роль. И в тот момент слова «отец» и «Леон Кеннеди» впервые перестали казаться ему взаимоисключающими. Хоуп стояла напротив, видя, как в его взгляде выгорает вечная настороженность, уступая место свету такому чистому, что от него становилось больно и прекрасно одновременно. Леон заново запоминал каждую черту её лица, будто видел её впервые после долгой разлуки. Он наклонился и поцеловал её — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не поместилось в слова. Отстранившись совсем немного, когда его щека всё еще касалась её кожи, он выдохнул, вдруг вспомнив о чем-то насущном. Его взгляд метнулся к столу. — Как ты себя чувствуешь? Эм… в плане… тебя не тошнит? У тебя ничего не болит? — он начал засыпать её вопросами, в которых профессиональная дотошность смешивалась с паникой новичка. — Ты ведь весь вечер сидела на одной воде. Не пила, да? Даже когда я тост задвигал? Хоуп покачала головой, улыбнувшись сквозь слезы. Его суета была такой трогательной, что страх окончательно отступил. — Нет. Я не пила. И… чувствую себя нормально, правда. Насколько можно чувствовать себя нормально, когда ты беременна. Леон слабо рассмеялся, проведя ладонью по её волосам, и его смех был полон такого облегчения, будто он только что успешно завершил самую сложную миссию в своей карьере. — Беременна, черт возьми… — повторил он почти с благоговением, пробуя слово на вкус. — Значит, никакого алкоголя. Никаких выездов. И… нам определенно нужна машина побольше. И бронежилет для беременных, если такие существуют… Официант подошёл на цыпочках, тактично, но всё же не в самый удачный момент, прерывая то хрупкое и бесконечно важное, что только что родилось между ними. Он замер в паре шагов, не решаясь нарушить тишину, пока Леон не поднял голову. — Извините, — произнёс он вежливо, едва заметно поклонившись, — хотел сообщить, что горячее подадут через пару минут… Простите за ожидание, на кухне небольшая заминка… Леон медленно, почти нехотя отнял руки от Хоуп, но одну ладонь сохранил на её талии, собственническим и в то же время невероятно нежным жестом. На его лице играла лёгкая, непривычно открытая улыбка. — Да хоть через десять, — ответил он, и его голос звучал так, будто он только что выиграл главную битву в своей жизни. — Нам втроём пока есть о чём поговорить. Официант моргнул. Его взгляд растерянно метнулся от Леона к Хоуп, скользнул по пустому третьему стулу, потом снова вернулся к Леону. Бедняга явно пытался сообразить, не пропустил ли он момент, когда за столик кто-то подсел. — Простите, сэр, — осторожно переспросил он, — ещё кто-то подойдёт? Мне принести приборы? Хоуп едва успела прикусить губу, пряча лицо на плече мужа, а Леон, не теряя ни капли своего фирменного самообладания, чуть качнул головой и с самым невинным видом ответил: — Да. Но… сильно позже. Где-то месяцев через семь-восемь… Хоуп не выдержала, смех прорвался сам собой, тихий, искренний, смывающий последние остатки дневного напряжения. Даже официант, до которого наконец «дошло», непроизвольно расплылся в улыбке, хотя протокол требовал от него беспристрастности. — В таком случае, сэр, — сказал он, сияя, — мои искренние поздравления. Это лучший повод для ожидания стейка, который я слышал за десять лет работы. Когда он удалился, Леон снова притянул Хоуп к себе. — Ты ужасен, — прошептала она, всё ещё содрогаясь от беззвучного смеха. — Ты его в тупик поставил… — Я просто честен, — Леон наклонился к её уху, его дыхание опалило кожу. — Думаю, нашему новому напарнику здесь понравится. Вид из окна шикарный, а малина в меню наверняка имеется. Они начали усаживаться обратно, всё еще не сводя друг с другом глаз, когда от соседнего столика поднялась пара. Это были люди почтенного возраста, но в их движениях сквозила та же слаженность, что и у четы Кеннеди. Мужчина в строгом сером пиджаке и женщина в элегантном темно-синем платье остановились рядом. — Простите, что подслушали, — мягко произнесла женщина, положив руку на плечо своего спутника. Её глаза лучились теплом. — Но мы не смогли пройти мимо. Видеть такое счастье в ваши дни… это редкость. Она перевела взгляд на Хоуп и добавила чуть тише, с материнской нежностью: — Милочка, дам вам совет от той, кто прошла этот путь трижды: не слушайте никого, кто будет говорить, что жизнь закончится. Она только начинается. Просто спите каждую свободную минуту! Мужчина рядом с ней усмехнулся и понимающе кивнул Леону, окинув его взглядом, в котором читалось признание «своего». — И готовься, парень. Сначала ты думаешь, что ты главный в доме, потом — что главная она. Но когда их становится трое… — он картинно развел руками, — ты официально переходишь в разряд «принеси-подай» и «покатай». У нас их трое, и каждый раз я думал, что справлюсь, но в итоге они втроем вьют из меня веревки. И знаешь что? Это лучшая работа, которую мне когда-либо поручали. Леон встал, чтобы пожать мужчине руку, и на мгновение показалось, что он смотрит в зеркало будущего. Та же выправка, те же морщинки в уголках глаз от частых улыбок. — Спасибо, — серьезно ответил Леон. — Постараюсь соответствовать. — Обязательно, — улыбнулась женщина. — Берегите их. Когда пара ушла, в зале снова стало тихо. Леон сел напротив Хоуп, накрыл её руку своей и посмотрел в окно, где огни вечернего города отражались в реке. — Трое, значит? — протянул он с той самой озорной искоркой в глазах. — Ну что, миссис Кеннеди, как думаешь… мы потянем целый отряд? Хоуп улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается невероятное, полное спокойствие. — Давай начнем с одного, Леон. А там посмотрим…

***

Они вошли в дом ближе к полуночи. Улицы уже опустели, и в тихом вестибюле звук их шагов казался неприлично громким. Хоуп едва переставляла ноги, опираясь на локоть Леона и прижимая к себе букет — цветы за вечер чуть осыпались, но пахли всё так же ярко и дурманяще. Лифт, как назло, мигнул тусклым светом, издал издевательское «ding» и замер. Леон нахмурился, нажал на кнопку ещё раз, потом несколько раз подряд, с каждым коротким ударом становясь всё более раздражённым. — Зашибись, — выдохнул он, постукивая пальцем по холодному металлу. — Просто идеально. Хоуп устало усмехнулась и посмотрела вверх. Лестничный пролёт, ещё один, ещё… Каблуки уже жгли ступни так, будто она шла по углям, но она лишь сильнее сжала пальцы на его предплечье и сказала, стараясь звучать бодро: — Ладно, пойдём пешком. Не развалимся… наверное. Леон резко повернул к ней голову, чуть приподняв бровь. В его взгляде на секунду мелькнул тот самый растерянный, почти напуганный огонёк, который появился в ресторане. — Пешком? На восьмой этаж? — переспросил он так, будто она предложила ему штурмовать улей голыми руками. Она пожала плечами, хотя её саму от этой перспективы слегка подташнивало от усталости: — Ну а что, других вариантов нет. Если только у тебя в кармане не завалялся складной вертолёт. Леон посмотрел на жену. На её бледное, но светящееся лицо, на тонкие шпильки, на то, как она старается держаться прямо, хотя плечи невольно поникли. Пауза затянулась. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — с каким-то новым, почти суеверным страхом. — Стой, — бросил он коротко и решительно. Хоуп моргнула, не успев спросить «зачем», как он уже шагнул ближе. Одним плавным, привычно-сильным движением он подхватил её под спину и колени и просто поднял в воздух. — Эй! — выдохнула она, вцепляясь в его плечи и едва не уронив букет. — Леон! Что ты делаешь?! Он невозмутимо поправил хват, чуть кивнул в сторону лестницы и с самым серьёзным видом, в котором, однако, сквозила крайняя степень растерянности, произнёс: — Несу беременную жену домой. Что-то не так? Хоуп уставилась на него, чувствуя, как его сердце колотится прямо под её ладонью — так же быстро, как и её собственное. — Ты сумасшедший, Кеннеди, — выдохнула она, прижимаясь лбом к его щеке и чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой нелепой, но такой нужной заботы. — Возможно, — спокойно отозвался он, делая первый шаг вверх по ступеням. — Но напомню, это ты предложила идти на восьмой этаж пешком. Хоуп прищурилась, пытаясь поймать его взгляд в тусклом свете подъезда: — Беременность не болезнь, знаешь такое выражение? Я вполне могу дойти сама, Кеннеди… Он хмыкнул, даже не сбавляя темпа. Ступени гулко отзывались под его тяжелыми ботинками, а голос прозвучал с напускным спокойствием, за которым он прятал шок: — Да-да. Поговорим об этом этаже на пятом. Мне тут ещё идти, напомню, с двумя пассажирами на борту. — Ты драматизируешь, — пробормотала она, но уже без всякого возмущения, скорее с мягкой, сбивчивой улыбкой, утыкаясь ему в шею. — Возможно, — согласился он, сильнее прижимая её к себе. — Но это единственный способ, при котором ты не упадёшь на этих проклятых каблуках. Я не прощу себе, если с тобой… или с «малинкой»… что-то случится из-за неисправного лифта. Хоуп закатила глаза, но прижалась к нему всем телом, чувствуя, как под ладонью движутся мышцы под пиджаком. Её колотило — уже не от страха, а от какого-то запредельного, выматывающего счастья. — Леон Кеннеди, — прошептала она устало. — Ты неисправим. Ты будешь самым невыносимым отцом в мире. Ты же заставишь его носить бронежилет вместо подгузников? — И шлем, — добавил он с ленивой ухмылкой, хотя голос его всё ещё чуть заметно подрагивал. — И всё же ты за меня вышла, а теперь ещё и беременна. Пути назад нет. — И как так вышло, — фыркнула она, чувствуя, как по щеке катится запоздалая слеза облегчения. Леон вдруг тихо засмеялся, и этот звук, живой, радостный и бесконечно облегчённый, отозвался звонким эхом по пустой бетонной лестнице, заполняя собой всё пространство между ними. Они вошли в квартиру, и тишина дома после шумного ресторана и эха лестничной клетки показалась почти осязаемой. Леон первым делом включил неяркий свет в прихожей и сразу же повернулся к Хоуп. Он не дал ей и шанса потянуться к пуговицам — сам аккуратно, почти медлительно помог снять пальто, словно это был какой-то важный ритуал. Хоуп чуть пошатнулась, пытаясь одной ногой подцепить пятку туфли, но Леон тут же опустился на одно колено. Его сильные пальцы бережно обхватили её щиколотку, помогая избавиться от тесных каблуков. — Ну, Кеннеди… — Хоуп устало усмехнулась, опираясь рукой о его плечо и глядя на него сверху вниз. — Я могу сама, правда… Леон ничего не ответил. Он лишь на мгновение задержал ладонь на её ступне, будто согревая, а затем стремительно поднялся. Не успела она договорить фразу, как он снова, уже в какой-то привычной за этот вечер манере, подхватил её на руки. — Леон! — выдохнула она, скорее от неожиданности, чем от протеста. Он не дал ей продолжить, накрыв её губы своими. Поцелуй был долгим, глубоким, со вкусом того самого вечера, который изменил всё. Отстранившись лишь на миллиметр, так что их дыхание смешивалось, Леон посмотрел ей прямо в глаза. — Знаю, — прошептал он, и уголок его губ дрогнул в той самой ленивой ухмылке. — Но не сегодня… Хоуп хотела что-то возразить про «излишнюю опеку», но вместо этого просто обхватила его за шею, утыкаясь носом в изгиб плеча. Она чувствовала, как уверенно он шагает по коридору, как надежно держат её его руки. Он нес её в спальню так бережно, словно в его руках сейчас была сосредоточена вся хрупкость и вся ценность этого мира. Леон, переступая порог комнаты, лишь крепче прижал её к себе, окончательно осознавая: теперь он защищает не просто свой дом, а их общее начало. Леон зашел в спальню и максимально бережно, словно она была сделана из тончайшего кружева, опустил Хоуп на край кровати. Он задержался на секунду, не выпуская её из рук, пока не убедился, что она сидит устойчиво. В комнате горел лишь приглушенный ночник, создавая атмосферу уюта, в которой всё произошедшее за вечер начало наконец укладываться в голове. Хоуп наблюдала за ним, чуть прищурившись. Видеть Леона таким, растерянным, до смешного заботливым и бесконечно нежным. было для неё в новинку. Когда он выпрямился и его пальцы привычным, отточенным движением легли на верхнюю пуговицу его рубашки, она чуть подалась вперед. — Ого… — протянула она с легкой, озорной улыбкой. — Даже так? Сразу к делу, Кеннеди? Леон замер. Его пальцы запутались в ткани, он моргнул, глядя на жену в полном недоумении. — Что? — переспросил он, а затем, осознав подтекст её фразы, буквально отшатнулся на полшага. — Нет! Хоуп, в ближайшее время… Боже, нет. Он выглядел так, будто она предложила ему совершить прыжок без парашюта. Его лицо на мгновение приобрело выражение абсолютного шока, смешанного с чем-то похожим на панику. — Я просто… я хотел, чтобы ты легла! — выпалил он, всплеснув руками. — Чтобы ты сняла это платье, надела пижаму и вытянула ноги. Тебе нужно отдыхать! А не вот это всё… о чем ты там подумала… Хоуп откинулась на локти, не в силах сдержать смешинки. Реакция Леона была бесценной — «легендарный агент» сейчас выглядел как школьник на первом свидании. — А почему это «нет»? — подначила она его, глядя с вызовом. — Между прочим, врачи говорят, что это даже полезно. Снимает стресс, улучшает кровообращение… Леон заметно покраснел. Он отвел взгляд в сторону, потирая шею, и его голос стал на октаву ниже от смущения: — Ну… там же ребёнок. Хоуп, я не могу. Я теперь вообще боюсь к тебе прикасаться сильнее, чем нужно. Вдруг я… ну… задену? Хоуп не выдержала и рассмеялась в голос, заваливаясь на подушки. — О боже, Леон! Ты серьезно? Ты же не достанешь до него, поверь мне. Природа всё предусмотрела, он там в полной безопасности. Леон посмотрел на неё, всё еще подозрительно и крайне неуверенно. На его лице отражалась напряженная работа мысли, он явно пытался сопоставить свои познания в анатомии с текущей ситуацией. — Тебе определенно стоит сходить к врачу вместе со мной в следующий раз, — сказала она уже мягче, протягивая к нему руку. — Тебе нужно увидеть на УЗИ, как там всё устроено, и послушать, что говорит доктор. А то ты так и будешь девять месяцев ходить вокруг меня на цыпочках, боясь дышать в мою сторону… Кеннеди выдохнул, его плечи наконец расслабились, хотя смущение никуда не делось. Он подошел ближе, сел рядом на край кровати и осторожно взял её ладонь в свою. — Ладно, — пробормотал он, глядя на их переплетенные пальцы. — Схожу. Но сегодня — только сон. И точка. Я лично прослежу, чтобы ты закрыла глаза через пять минут. Хоуп улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается тепло. Этот большой, сильный и порой невыносимо серьезный мужчина сейчас был готов сражаться с лифтами и собственным смущением ради неё. И это было лучше любого романтического жеста.