Songfic //Тролли//

×××

Розочка, королева троллей, повелительница поп музыки, блёсток и бесконечного счастья, сидела на краю обрыва в Зачарованном лесу, где никто никогда не танцевал. Это было неприятное место по мнению её народа: слишком тихое, слишком сырое, слишком непредсказуемое. Здесь не звучали барабаны, не мелькали разноцветные огни, а ветер не подпевал мелодиям. Здесь царила тишина, которую Розочка всегда избегала, потому что в тишине было слишком хорошо слышно её собственные мысли. Её разноцветные волосы, обычно уложенные в гигантский хвост, напоминающий радугу, спущенную с небес, сегодня свисали унылыми тусклыми прядями, словно флаги после жестокого поражения. Они потеряли свой блеск, и даже привычные искорки, всегда танцующие между локонами, куда-то исчезли. На ней было любимое платье, сшитое из живых лепестков с россыпью блёсток, но даже оно казалось серым, выцветшим, будто кто-то вылил на него ведро акварельной бледности. Рядом не было ни Цветана, ни её верных подруг. Ни одного пикси, ни одной феи, ни даже случайного жучка, который мог бы нарушить это гнетущее одиночество. Никто не должен был видеть королеву в таком состоянии раздавленной, потерянной, пустой, как старая баночка из-под варенья. «Что со мной? — думала она, кусая губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус. — Я же всегда позитивная. Всегда в ритме, всегда с улыбкой до ушей, всегда готова зажечь любую вечеринку с полпинка. А сейчас… хочется просто лечь на этот влажный мох, покрытый плесенью и мелкими улитками, и не вставать. Никогда. Вообще никогда. Даже если сам король троллей приползёт умолять меня открыть глаза». Она обхватила колени руками, сжалась в маленький, почти незаметный комочек на краю обрыва, глядя вниз на реку, которая текла так медленно, что казалось, она тоже устала. Вода была серой, как её настроение, и даже лягушки на другом берегу не квакали, а хрипели что-то невразумительное, словно извинялись за своё существование. День начался катастрофически. Ещё на рассвете, когда первые лучи солнца только коснулись верхушек деревьев, она проснулась с тяжёлым предчувствием. Генеральная репетиция нового танца, который она готовила к Фестивалю Трёх Лун, провалилась с оглушительным треском. В прямом смысле. Она споткнулась о собственные волосы, которые почему-то вели себя как змеи Горгоны, запуталась в ногах и рухнула прямо на сцену, собранную из светящихся грибов. Хрупкие, как карамель, грибы разлетелись в разные стороны, залив всех вокруг едким светящимся соком. Потом, пытаясь исправить ситуацию, она взмахнула рукой слишком резко и чуть не сбила пикси по имени Лучик, которая несла хрупкий аппарат для создания мыльных пузырей размером с её голову. Аппарат жалобно звякнул, выплюнул облако липкой пены и упал в крапиву. Кульминацией утра стало то, что её любимая струна на любимой арфе, той самой, голос которой был подобен ангельскому хору, лопнула с таким жалобным, пронзительным звоном, что все присутствующие пикси закрыли уши лапками, а один берген, проходивший мимо, всплакнул. Цветан, который обычно всё чинил с невозмутимым видом мастера на все руки, сегодня был занят. Суровые бергены из Северной долины прислали важное дипломатическое послание. Они хотели обсудить границы пастбищ для их пушистых, но крайне вредных овец, и Цветан, как главный стратег и голос разума в их отношениях, не мог отлучиться. Он ушёл на рассвете, чмокнув её в макушку, и пообещал вернуться к обеду. Но обед давно прошёл, а его не было. Розочка чувствовала себя бесполезной. Никому не нужной. Как одна единственная блёстка, затерявшаяся в бескрайнем, безразличном океане. Она пыталась петь сама для себя, но голос дрожал и срывался на фальцет. Она пыталась танцевать без зеркала, но движения выходили резкими, угловатыми, словно у механической куклы, у которой кончился завод. И тогда она просто сбежала. Ушла в самый дальний, самый запретный уголок Зачарованного леса, где даже птицы пели в миноре. — Эй, — раздался мягкий, как бархат, голос у неё из-за спины. Из-за вековых дубов, покрытых светящимся мхом, который в сумерках напоминал пригоршни звёзд, вышел Цветан. Сине-зелёный тролль с кактусоподобными волосами, которые сегодня были особенно растрёпаны, словно он провёл руку сквозь них сотню раз. Его лицо, обычно серьёзное, почти суровое, редко озарялось улыбкой. Но его глаза, тёплые, как капли меда на солнце, всегда смотрели на неё с такой нежностью, что у неё щемило сердце даже в самые плохие дни. Сегодня в них была ещё и тревога. — Я искал тебя везде, — сказал он, слегка запыхавшись. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Три часа. Обыскал всю деревню, все поляны, все грибные ряды, даже заглянул в пещеру к тем музыкантам, которые играют только на расчёсках. И только Купер подсказал, что видел, как ты шлёпаешь в сторону Запретных топей. — Не надо, — буркнула Розочка, отворачиваясь. Она быстро прижала ладони к лицу, прячась от его взгляда, от его доброты, от его внимания. Она не хотела, чтобы он видел её слёзы. Не хотела, чтобы он видел эту противную, липкую слабость, которая разлилась у неё внутри, как пролитое молоко. — Я просто… отдыхаю от радости. Возьми выходной на счастье. Всё равно его сегодня нет в наличии. Он не ушёл. Вместо этого Цветан аккуратно, почти бесшумно сел рядом на шершавый камень, поросший мхом. Он не касался её, но сел так близко, что она чувствовала его запах: влажная земля после первого летнего дождя, сухой песок, нагретый солнцем, и едва уловимый, чуть сладковатый аромат кактусового цветка, который распускается только раз в году и только в полночь. Цветан всегда знал, когда слово важнее объятия. Он не торопил её, не задавал глупых вопросов, не говорил «всё будет хорошо» дежурным тоном. Он просто ждал. И этот подход сработал. — Розочка, — сказал он наконец, глядя куда-то вдаль, на серую реку. — Ты не обязана быть счастливой каждую секунду каждого дня каждого месяца. Даже у солнца бывают затмения. Даже у океана бывают отливы. Даже у музыки есть паузы, без которых самая красивая мелодия превращается в какофонию. — Но я королева троллей! — выкрикнула она, и голос её сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Слова вылетали горькими, как полынь. — Я должна подавать пример. Всегда танцевать, всегда сиять, всегда кричать «улыбнитесь, друзья!» и «давайте зажжём эту вечеринку!». А я… я не могу. Я просто не могу, Цветан. Сегодня я вообще ни на что не гожусь. — Пример чего? — спросил он мягко, без капли осуждения в голосе. Он повернулся к ней, и его янтарные глаза вонзились в неё, как два тёплых луча. — Неискренности? Фальшивой улыбки, за которой прячется настоящая боль? Притворства, что всё прекрасно, когда внутри разрыв? Это не пример. Это маска. Он протянул руку и двумя пальцами, большим и указательным, осторожно, как хрупкую чашу из китайского фарфора, повернул её лицо к себе. Его пальцы были шершавыми, мозолистыми от работы, но прикосновение было нежнее пера. — Помнишь, как мы впервые спели вместе? Ту самую песню, «True Colors»? Ты тогда сказала, что это моя песня, потому что я… всегда настоящий. Даже когда молчу. Даже когда сержусь. Даже когда мне больно. — Потому что ты не умеешь притворяться, — всхлипнула Розочка. Слеза скатилась по её щеке, оставляя мокрую дорожку среди веснушек. — Ты такой, какой есть. Твёрдый, как твой кактус, честный, как утренняя роса. А я… я вся из блёсток и обмана. Я сама себя не понимаю. Я не знаю, где во мне кончается счастье и начинается настоящая я. — А ты думаешь, твои цвета не настоящие? — его голос стал твёрдым, как сталь, но при этом остался ласковым, как мамина колыбельная. — Грусть такой же цвет, как радость. Как злость, как страх, как усталость, как лень, как восторг. Радуга не состоит из одного оттенка. Она состоит из семи цветов, и каждый из них важен. Ты не робот, Розочка, запрограммированный на веселье. Ты живая. Ты королева не потому, что всегда смеёшься и пляшешь. А потому что чувствуешь каждую ноту, каждую слезинку, каждую искру. Глубоко, до самой кости. Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. И добавил чуть тише, почти шёпотом: — И я люблю тебя любой. Даже растрёпанной, даже заплаканной, даже когда ты проклинаешь свою арфу последними словами и кидаешься туфлями в бедных пикси. Розочка шмыгнула носом. Громко, по-детски, совсем не по-королевски. Из носа потекла капля, и она вытерла её тыльной стороной ладони, как маленькая девчонка. — Даже когда я не могу станцевать это дурацкое па с проклятым пируэтом, на котором споткнулась семь раз подряд? — Даже тогда, — кивнул Цветан с абсолютной серьёзностью. — Особенно тогда. Потому что ты пытаешься. Падаешь и пытаешься снова. Это требует больше мужества, чем просто родиться танцовщицей. Она замолчала, переваривая его слова. Внизу, в реке, плеснула рыба, разбивая серую гладь на мелкие серебряные осколки. В лесу запела какая-то птаха, сначала робко, потом всё увереннее. Цветан вздохнул, посмотрел на небо, которое начинало потихоньку очищаться от туч, и добавил ещё тише, словно делясь сокровенным: — Давай споём? Как тогда, в пещере, когда бергены нас поймали и думали, что мы их закуска для супа? Помнишь, как мы спели, и у них потекли слёзы, и они поняли, что счастье внутри, а не в кастрюле? Розочка не была уверена. Горло сдавил тугой спазм, как будто там поселился злобный ёжик. Она боялась, что если откроет рот, оттуда вырвется не песня, а вой, похожий на сирену воздушной тревоги. Но Цветан уже начал, не дожидаясь её ответа. Тихим, почти неслышным голосом, без музыки, без аккомпанемента, без барабанов. Только его голос, чистый и низкий, как самая печальная виолончель в оркестре: — You with the sad eyes, don't be discouraged… Его голос разливался по лесу, просачиваясь сквозь мох, сквозь кору деревьев, сквозь влажную землю. Он успокаивал встревоженных птиц, которые замерли на ветках, приоткрыв клювы. Даже ветер, который до этого злобно завывал в кронах, вдруг стих, заслушавшись. Солнце выглянуло из-за облака, бросив на их камень длинный золотой луч. Розочка подхватила. Сначала неуверенно, дрожа, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Её голос срывался, дребезжал, как старая консервная банка. Но потом, с каждым словом, с каждым выдохом, становилось легче. Где-то на середине куплета она вдруг поняла, что уже не плачет. Что страх отступил. Что внутри, в том месте, где минуту назад была чёрная дыра, загорается маленький, но такой тёплый огонёк. — But I see your true colors, shining through… И вдруг лес ожил. Из влажной травы, из-под корней, из расщелин камней выскочили светлячки. Сотни, тысячи золотых точек, мерцающих в сумерках, как россыпь звёзд. Они выстроились в причудливом ритме, закружились, засверкали, словно танцуя танец, который давно был у них в крови и просто ждал своего часа. Ветки деревьев закачались в такт мелодии, словно дирижёрские палочки в руках невидимого маэстро. Даже облака, те самые тяжёлые, свинцовые, дождевые облака, которые с утра висели над лесом, как мокрое одеяло, вдруг раздвинулись, пропуская солнце. И оно окрасило всё вокруг в густой, сладкий, медовый цвет, от которого на душе стало тепло и спокойно. — I see your true colors, and that's why I love you… Слёзы снова потекли по щекам Розочки, но теперь это были другие слёзы. Прозрачные, чистые, солёные, как морская вода, но сладкие, как первый поцелуй. Слёзы облегчения. Слёзы освобождения. Она почувствовала, как с её плеч свалилась какая-то невидимая, но тяжеленная гора, которую она тащила на себе неизвестно сколько дней. Когда последний аккорд растаял в воздухе, оставив после себя только лёгкую вибрацию и запах озон, Розочка вскочила на ноги. Схватила Цветана за руку. Её маленькая розовая ладонь полностью утонула в его широкой, зелёной, чуть колючей, но такой родной ладони. И они закружились. В медленном, нелепом, совершенно неправильном с точки зрения хореографии танце. Без акробатики, без блёсток, без идеальных движений, без синхронности. Просто два тролля, два сердца, держащиеся друг за друга посреди леса, где никто никогда не танцевал. И это было прекраснее любого бала, любой церемонии, любого отточенного па. — Спасибо, — прошептала она, уткнувшись носом ему в плечо, когда их кружение замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Её голос был хриплым от слёз и пения, но счастливым. — Спасибо, что нашёл меня. Спасибо, что не оставил. Спасибо, что спел. — Всегда, — ответил он, поглаживая её разноцветные волосы. И под его ладонью пряди стали ярче. Они впитывали его тепло и возвращали себе насыщенный, живой цвет. — Запомни, Розочка. Быть сильной не значит никогда не плакать. Это значит плакать, а потом вставать, вытирать слёзы, находить в себе силы сделать шаг, а потом два, а потом танец. И танцевать дальше. Вместе. Потому что вдвоём даже самая тяжёлая ноша становится легче. Она улыбнулась. Впервые за этот длинный, тяжёлый, бесконечно серый день. Настоящей, глубокой, идущей из самого сердца улыбкой, от которой её щёки порозовели, как пионы на рассвете, а волосы засветились ярким неоновым сиянием, разгоняя последние тени под деревьями. — Тогда пошли, — сказала она, сжимая его руку крепче. — У нас репетиция через час, и я хочу разбить эту чёртову арфу ко всем чертям цыеточным. Буквально. В мелкие щепки. А потом построить новую. Из розовых досок. Цветан усмехнулся. Это было редчайшее событие, случающееся не чаще, чем раз в полгода. Его губы дрогнули, приподнялись в уголках, и на лице появилось то самое выражение, от которого даже у муравьёв, по слухам, подпрыгивали сердца, а у бергенов закипал суп быстрее обычного. — Я принесу молоток, — сказал он деловито. — Деревянный, с медной ручкой. И заодно штопор, он хорошо выдирает старые струны. И пару банок с краской. Золотой, серебряной и, конечно, розовой с блёстками. — И пирожных! — добавила Розочка, уже подпрыгивая на ходу, словно к ней вернулась пружина. — Много пирожных. С кремом. И чай. Со сливками. Я заслужила сладкое за сегодняшний героизм. — Ты заслужила целую пекарню, — поправил её Цветан, и они пошли обратно в деревню, туда, где уже зажигались праздничные огни, и слышалась далёкая, но такая родная музыка. Они шли, держась за руки. Не сладко, не картинно, не романтично, как на открытке. А крепко, по-настоящему, просто. Плечом к плечу, шаг в шаг. Из леса, где никто никогда не танцевал, в мир, где музыка звучала всегда, просто иногда у неё брали паузу. И хотя вокруг не было громкой эстрады, только щебет проснувшихся птиц и шелест листьев, их сердца пели в унисон. Песню о настоящих цветах, которые не тускнеют даже в самую тёмную, самую страшную, самую одинокую ночь. Песню о том, что иногда, чтобы вновь обрести свет, нужно сначала позволить себе побыть в темноте. И о том, что самый лучший способ разбить одиночество это найти того, кто споёт с тобой дуэтом.