Занавесочная история //Гарри Поттер//

×××

Дом Гарри и Джинни стоял на окраине Оттери-Сент-Кэтчипул — тихой деревушки, где пахло сеном и молоком, а по вечерам в окнах загорались тёплые лампы. Это был неброский, но уютный коттедж из рыжего кирпича, с зелёной дверью и палисадником, где цвели розы, посаженные руками Джинни. Внутри пахло деревом, домашними травами и немного — волшебством. На вешалке висели две детские мантии, в углу сиротливо стояла метла Джеймса, а на холодильнике (магловском, потому что Джинни любила магловские штучки) красовались рисунки, намалёванные маленькими пальцами. Тёплым воскресным утром — таким, что воздух дрожал от ароматов свежескошенной травы и пионов — Джинни возилась на кухне. На ней была растянутая футболка «Пушка» (вообще-то она принадлежала Гарри, выцветшая до нежно-синего) и старые джинсы, перепачканные мукой. Она пыталась испечь блины по рецепту Молли — тонкие, кружевные, золотистые — но те никак не хотели получаться круглыми. Вместо этого они выходили рваными, кособокими, похожими на карту неведомых земель. — Почему они всегда рвутся? — простонала она, переворачивая очередной комок лопаткой. Её рыжие волосы выбились из пучка и прилипли к потному лбу. Гарри, который сидел за столом с «Ежедневным пророком» (на первой полосе — «Год спустя: Как живут герои?»), отложил газету. На нём была старая пижама в клетку и круглые очки, сползающие на кончик носа. — Потому что ты слишком сильно их крутишь и слишком рано переворачиваешь. Блины любят терпение, как дементоры — счастье. — Учти, Поттер, ты сейчас на кухне гость, а не главный повар. Если умён — помолчи. — Позови меня, когда сожжёшь дом. У меня есть огнетушитель в приданое. Она швырнула в него полотенцем — мокрым, с отпечатком муки — но попала в сияющую сову, которая прилетела с утренней почтой. Письмо от Рона, написанное неровным почерком: «Приедем с Гермионой к обеду. Роза хочет поиграть с Джеймсом. Предупреждаю: наша чудо-девочка научилась колдовать без палочки — на прошлой неделе превратила мои носки в очаровательных зелёных лягушек. Они прыгали и квакали три часа. Мама шлёт вам корзину с повидлом. И, Гарри, не позволяй Джинни готовить в одиночестве! Ради всего святого». — Рон — предатель, — надулась Джинни, но в глазах у неё плясали смешинки. — Он знает, что я не умею готовить, — усмехнулся Гарри, вставая и всё же направляясь к буфету за тарелками. — Давай я хотя бы накрою на стол. Это я умею — раскладывать. Пока он расставлял тарелки (волшебные, самоочищающиеся, с подогревом — подарок от Гермионы на годовщину), наверху раздался топот, похожий на стадо маленьких единорогов. Трёхлетний Джеймс Сириус Поттер — копия отца, но с рыжими, как у матери, вихрами — нёсся вниз по лестнице на своей игрушечной метле «Нимбус-2001», вопя во всё горло: «А-а-а-а! Я лечу-у-у!». А за ним Лилия Молли Поттер, которой только исполнился год, ползла на четвереньках по скрипучим ступенькам, пытаясь схватить брата за штанину. Изо рта у неё пузырилась слюна, но глаза горели решимостью. — Джеймс! — крикнула Джинни голосом, от которого у Гарри до сих пор поджимались пальцы на ногах. — Сколько раз тебе говорить: никакой магии в доме без присмотра взрослых! — Но это не магия, мам! Это метла! Обычная метла! — возразил малыш, свешиваясь вниз головой. Его веснушки смеялись. — Метла, которая летает сама по себе — это чистой воды магия, Джеймс Сириус. Слезай. Сейчас же. Гарри подхватил сына на руки — тот пах яблоками и детским потом — и подбросил в воздух. Джеймс завизжал от восторга так, что задребезжали стёкла. — Папа! Ещё! Выше, чем в прошлый раз! — После завтрака. А сейчас — иди помоги маме с блинами. Они очень обиделись, что их так жестоко портят. Они хотят, чтобы их любили. Джеймс важно зашагал на кухню, неся перед собой ложку как королевский скипетр, а Гарри присел на корточки к Лили. Та улыбнулась беззубым ртом, в котором только-только проклёвывались два передних зубика, и сказала торжественно: «Ба-а-а!» — что на её языке означало не что иное, как «Папочка, я тебя обожаю». Сердце Гарри сжалось от такой огромной, пьянящей любви, что он едва не задохнулся. Он никогда не думал, что такие утра — с растрёпанной женой в муке, вопящими детьми, горелыми блинами и запахом жасмина из сада — могут быть вершиной счастья. Но они были. И это было лучше любой победы над Волдемортом. Через час, когда солнечные лучи залили всю кухню золотым сиропом, в дверь постучали. Рон, Гермиона и годовалая Роза стояли на пороге. Рон вытянулся, облысел на макушке, но всё так же вечно жевал — на этот раз шоколадную лягушку. Он сразу двинулся к столу, схватил первым делом блин с верхней тарелки, прожевал и скривился: — Джинни, ты их снова передержала. И соли переложила. Отравишь семейство. — Ешь, что дают, коротышка, — огрызнулась она, но беззлобно. Гермиона, с книгой о воспитании маглорождённых детей под мышкой ("Воспитание без крика: советы маглам и волшебникам"), чмокнула Гарри в щёку. — Хорошо вам здесь. Домик просто прелесть. Я всё думаю — может, и нам перебраться в такое место? Лондон слишком шумный. — Ты у нас единственная, кто любит библиотеки и тишину, — усмехнулся Гарри. — А тебе точно не жалко свою квартиру с видом на Косой переулок? — Ни капли. Здесь пахнет свободой. Дети играли в гостиной: Джеймс пытался научить Розу летать на пуфике (пуфик обиженно кряхтел), Лили тискала плюшевого дракона, подаренного Хагридом, который время от времени выпускал из ноздрей маленькие дымные колечки. Рон и Гарри чинили треснувшее окно в спальне — косяк повело после прошлогодней бури, и магия не хотела брать сквозняк. Рон, высунув язык, колдовал «Репаро», а Гарри держал раму. Гермиона помогала Джинни мыть посуду, и они обсуждали, стоит ли отдавать Джеймса в Хогвартс раньше одиннадцати лет. — Я была вундеркиндом, и ничего, — сказала Гермиона, натирая тарелку до блеска. — Но не все дети такие. Джеймс — чистый Гриффиндор, его туда так и тянет. — Он весь в Гарри, — вздохнула Джинни, вытирая руки о фартук с надписью «Ты колдунья, милая». — Терпеть не может правила, но геройствует при любой возможности. Вчера залез в камин, чтобы «спасти» Лили от пылесоса — мол, чудовище. Пылесос не работал три часа. Они рассмеялись. Обе — рыжая и каштанововолосая — выглядели такими обычными, такими не-героинями войны, а просто женщинами, чьи главные сражения теперь — за то, чтобы дети съели зелёные Дом Гарри и Джинни стоял на самой окраине Оттери Сент Кэтчипул, тихой деревушки, где пахло свежескошенным сеном и парным молоком, а по вечерам в окнах загорались тёплые жёлтые лампы, создавая уютные квадраты света на усыпанных гравием дорожках. Это был неброский, но невероятно уютный коттедж из рыжего кирпича, с тёмно зелёной дверью, обитой медными гвоздями, и небольшим палисадником, где цвели пышные розы, посаженные собственными руками Джинни. Внутри всегда пахло деревом, которое помнило руки старых мастеров, домашними травами, развешанными пучками под потолком, и немного волшебством — той особенной, бытовой магией, когда ложка сама мешает суп, а вязаные коврики тихонько перебирают бахромой, когда никто не смотрит. На вешалке в прихожей, рядом с взрослыми мантиями, висели две маленькие школьные мантии, которые Джеймс надевал исключительно для игр в «победу над драконом». В углу сиротливо, но с достоинством стояла его первая метла, «Чистая молния младшая», подаренная дядей Роном на прошлое Рождество. А на холодильнике, самом обычном магловском холодильнике (потому что Джинни обожала магловские штучки за их надёжность и приятное жужжание), красовались целые галереи рисунков, намалёванных маленькими пальцами. Там были и драконы с тремя головами, и портреты всей семьи, где Гарри неизменно изображался с торчащими в разные стороны чёрными палочками вместо волос, и нечто пурпурное, что должно было изображать пылесос, которого Лили боялась до колик. Это было тёплое воскресное утро, такое, что воздух за окном дрожал от ароматов свежескошенной травы и распустившихся пионов. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать кухню золотистыми, почти жидкими лучами, в которых плясали миллионы пылинок, похожие на маленьких золотых снитчей. Джинни возилась у плиты, и вся кухня пропахла тестом, топлёным маслом и лёгким запахом гари, который она старательно игнорировала. На ней была старая растянутая футболка «Пушка», бывшая Гарри, выцветшая до нежно синего цвета, и джинсы, перепачканные мукой так, что они напоминали карту звёздного неба с мучными млечными путями. Она пыталась испечь блины по маминому рецепту, тем самым, что Молли Уизли передавала из поколения в поколение на пергаменте, покрытом жирными пятнами и заклинаниями для сохранения тепла. Блины должны были быть тонкими, кружевными и золотистыми, как летний закат. Но те, что получались у Джинни, никак не хотели принимать круглую форму. Вместо этого они выходили рваными, кособокими, похожими на карту неведомых земель, где вместо материков были дыры, а вместо океанов подгоревшие края. Три блина уже украшали стену за плитой, один упал на пол и обиженно прилип к лапе кота Крюкохвата, который сидел в углу и смотрел на хозяйку с немым укором. — Почему они всегда рвутся? — простонала Джинни, переворачивая очередной комок лопаткой с такой силой, что тесто шлёпнулось на сковороду с жалобным шипением. Её рыжие волосы давно выбились из небрежного пучка и прилипли к потному лбу рыжими, как пламя, прядями. На щеке у неё красовалась полоска муки, под носом тоже, и в целом она выглядела так, будто только что проиграла битву на кондитерской фабрике. Гарри сидел за столом, уютно устроившись на старом дубовом стуле, который скрипел при малейшем движении. Перед ним лежал свежий номер «Ежедневного пророка», развёрнутый на первой полосе, где крупными буквами было выведено: «Год спустя: Как живут герои сегодня? Взгляд в прошлое и будущее волшебного мира». Статья была иллюстрирована вчерашними фотографиями, где он и Джинни неловко улыбались с порога своего дома, а маленький Джеймс показывал фотографу язык. На Гарри была старая клетчатая пижама, местами выцветшая после сотен стирок, и круглые очки, которые постоянно сползали на кончик носа, и он машинально поправлял их указательным пальцем. — Потому что ты слишком сильно их крутишь и слишком рано переворачиваешь, — сказал он, откладывая газету. В его голосе звучала та особенная утренняя хрипотца, которая появлялась только по выходным, когда можно было не бриться и не надевать мантию. — Блины любят терпение, как дементоры любят счастье. Им нужно время, чтобы схватиться. Им нужно чувствовать себя нужными. — Учти, Поттер, ты сейчас на кухне гость, а не главный повар, — огрызнулась Джинни, переворачивая очередной блин, который, вопреки ожиданиям, подпрыгнул и прилип к потолку. Они оба посмотрели на него снизу вверх. — Если ты такой умный, иди сюда и покажи. А если нет, то сиди и помалкивай. У меня и без твоих советов голова идёт кругом. — Позови меня, когда сожжёшь дом, — невозмутимо ответил Гарри, поднося кружку с чаем к губам. — У меня есть огнетушитель в приданое. Магловский. Очень мощный. Джинни, он даже драконий огонь тушил, я проверял. Она швырнула в него полотенцем. Полотенце было мокрым, с отпечатком муки в виде маленькой ладошки (Джеймс помогал маме утром, и это «помогал» было написано большими буквами). Полотенце пролетело мимо Гарри, но попало в сияющую сову, которая как раз влетела в приоткрытое окно с утренней почтой в клюве. Сова возмущённо ухнула, выронила конверт и уселась на люстру, отряхиваясь. Конверт упал прямо на стол перед Гарри. Он был мятым, с пятном от шоколада и подписан неровным, торопливым почерком: «Гарри и Джинни. Срочно. Нет, не срочно, но интересно. Рон». Гарри открыл письмо. Внутри оказался листок, исписанный с обеих сторон, с множеством зачёркиваний и помарок. «Прийдём с Гермионой к обеду, — писал Рон. — Роза хочет поиграть с Джеймсом, уже три дня только о нём и говорит. Предупреждаю сразу: у неё начались детские выбросы. На прошлой неделе она превратила мои шерстяные носки, которые мама связала на Рождество, в очаровательных зелёных лягушек. Они прыгали и квакали по всей спальне три часа. Гермиона сказала, что это рано, но талант есть талант. Я сказал, что лягушки были очень вкусные, но она меня не поняла. Мама шлёт вам большую корзину с повидлом из ежевики и крыжовника и велела передать, что вы редко бываете в Норе. И, Гарри… не позволяй Джинни готовить в одиночестве! Ради всего святого. Я помню её блины ещё со школы. Они опасны для жизни. Рон». — Рон предатель, — надулась Джинни, когда Гарри зачитал последнюю строчку вслух. Но в её глазах плясали такие весёлые смешинки, что никакой серьёзности там и не ночевало. — Он всегда был предателем. Ещё в первый день в Хогвартсе предал меня, назвав «младшей сестричкой, которая не умеет завязывать шнурки». — Он знает, что я не умею готовить, — усмехнулся Гарри, вставая и всё же направляясь к буфету за тарелками. Старый пол под его ногами привычно скрипнул на третьей доске, и Гарри мысленно отметил, что надо бы починить, но рука не поднималась, потому что этот скрип стал частью дома. — Давай я хотя бы накрою на стол. Это я умею. Раскладывать. Вилки слева, ножи справа. Меня Гермиона в своё время мучила этикетом, помнишь? Перед Святочным балом. — Знаю я твоё «раскладывать», — фыркнула Джинни, но улыбнулась. — Ты однажды положил в салатницу совиные перья, потому что «они так красиво смотрятся». — Это был эксперимент. И совам понравилось. Пока он расставлял тарелки, волшебные, самоочищающиеся, с подогревом, подарок от Гермионы на третью годовщину свадьбы, наверху раздался топот. Топот был похож на стадо маленьких, но очень решительных единорогов, которых выпустили из загона и накормили сахаром. Что-то грохнуло, потом запищало, потом снова грохнуло, и лестница задрожала. В дверях кухни появился трёхлетний Джеймс Сириус Поттер. Он был точной копией отца: те же вечно взлохмаченные чёрные волосы, тот же разрез зелёных глаз, та же манера недоверчиво щуриться. Но волосы у него были с рыжими, как у матери, вихрами, а веснушки рассыпались по носу таким густым ковром, что казалось, будто кто-то рассыпал над ним горсть золотых монет. Он нёсся вниз по лестнице верхом на своей игрушечной метле «Нимбус 2001», которую Рон отреставрировал и уменьшил специально для племянника, и вопил во всё горло, так что у кота Крюкохвата уши сложились в трубочку: — А-а-а! Я лечу! Берегитесь, драконы! Папа, смотри, я выше тебя! А за ним, на четвереньках, по скрипучим ступенькам ползла Лилия Молли Поттер, которой только что исполнился год. Она была маленькой, пухлой, с редкими рыжеватыми пушками на голове и глазами цвета летней листвы. Она ползла с неумолимой решительностью человека, который точно знает, что где то там, внизу, есть что то очень вкусное, и она это найдёт. Изо рта у неистово пузырилась слюна, на розовой пижамке красовался нарисованный дракон (подарок от дяди Джорджа, дракон шевелил крыльями и иногда тихо рыгал), но её глаза горели такой сосредоточенностью, что можно было не сомневаться: она схватит брата за штанину, и это будет эпичная битва. — Джеймс Сириус Поттер! — крикнула Джинни голосом, от которого у Гарри до сих пор поджимались пальцы на ногах. Это был голос, которым она командовала хором пикси на третьем курсе, и голос, которым она останавливала Пожирателей Смерти во время битвы за Хогвартс. — Сколько раз тебе говорить? Никакой магии в доме без присмотра взрослых! — Но это не магия, мам! — возразил малыш, свешиваясь вниз головой так, что его рыжие вихры коснулись пола. Его веснушки, казалось, смеялись вместе с ним. Его зелёные глаза, такие же, как у отца, сияли неподдельным восторгом. — Это метла! Обычная метла! Она летает сама. Это не колдовство, это… это спорт! — Метла, которая летает сама по себе, это чистой воды магия, Джеймс Сириус. Слезай. Сейчас же. Иначе никакого десерта после обеда. Гарри подхватил сына на лету, прямо в тот момент, когда метла решила сделать кульбит. Джеймс пах яблоками, которые тайком стащил утром из вазы, детским шампунем и чуть чуть дымом от камина. Малыш обхватил отца за шею и засмеялся так звонко, что задребезжали стёкла в кухонном шкафу. — Папа! Ещё! Выше, чем в прошлый раз! Выше Хогвартса! Выше луны! — После завтрака, — твёрдо сказал Гарри, опуская сына на пол и поправляя ему пижамную кофту, которая задралась до пупка. — А сейчас иди помоги маме с блинами. Они очень обиделись, что их так жестоко портят. Я слышал, они плакали в миске. Они хотят, чтобы их любили. И правильно переворачивали. Джеймс важно зашагал на кухню, неся перед собой деревянную ложку как королевский скипетр. Его босые пятки шлёпали по половицам, и он напевал себе под нос песенку, которую сочинил тут же: «Я Джеймс, я смелый, я блин переверну, и мама меня похвалит, и папа скажет: ну!». Гарри присел на корточки к Лили, которая наконец доползла до нижней ступеньки и смотрела на отца снизу вверх с выражением абсолютного обожания. Она улыбнулась ему своим беззубым ртом, в котором только недавно проклюнулись два острых передних зубика, похожих на маленькие жемчужины. Она вытянула ручонки, сжала и разжала крошечные пальцы с ноготками величиной с рисинку, и сказала очень торжественно, вложив в это слово всю свою маленькую душу: — Ба-а! И Гарри знал. Он знал, что на её языке это означало не просто «папа». Это означало «папочка, я тебя обожаю больше всех сокровищ мира, и ты самый лучший, и я хочу, чтобы ты меня обнимал всегда, даже когда я вырасту». Сердце Гарри сжалось от такой огромной, почти болезненной, пьянящей любви, что он едва не задохнулся. Он подхватил дочку на руки, она прижалась мокрой щёчкой к его небритой щеке и засопела. И вдруг он понял, оглядывая эту кухню с подгоревшими блинами на потолке, с женой в муке, с сыном, который пытался взбить тесто венчиком и уделал им фартук, с дочкой, которая уже засыпала у него на плече, что он никогда не думал, что такие утра, вот такие, обычные, шумные, бестолковые, полные крика и возни, могут быть вершиной счастья. Но они были. И это было лучше любой победы над Волдемортом. Лучше, чем момент, когда Тёмный Лорд рассыпался в прах. Лучше, чем все стоячие овации в мире. Час спустя солнечные лучи залили всю кухню золотым сиропом, и каждый предмет, каждая ложка, каждая чашка, казалось, купалась в этом медовом свете. В дверь постучали три раза: короткий, длинный, короткий. Пароль, придуманный детьми. На пороге стояли Рон, Гермиона и годовалая Роза, которая восседала у папы на плече и держала его за уши, как за руль. Рон заметно вытянулся, хотя потеря волос на макушке компенсировалась пышной рыжей порослью на подбородке. На нём была мантия, кое-где заштопанная, и полосатый красно-жёлтый шарф, который он не снимал даже дома. Он сразу же двинулся к столу, по пути сунув Гарри в руку коробку с шоколадными лягушками, и схватил первым делом блин с верхней тарелки, даже не помыв руки. Прожевал, задумчиво похмурился, пожевал ещё, потом скривился так, будто проглотил живого флоббервера. — Джинни, ты их снова передержала, — безапелляционно заявил он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — И соли переложила. Абсолютно точно. Я чувствую. У меня нюх на соль. И на блины. И на неприятности. Ты отравишь своё семейство, честное слово, меня потом будут допрашивать авроры, почему я не вмешался. — Ешь, что дают, обжора, — огрызнулась Джинни, но безвольным голосом, потому что она сама знала, что блины получились не очень. Она шлёпнула брата половником по спине, но инструмент был мягкий, силиконовый, и Рон даже не заметил. Гермиона, с огромной книгой под мышкой, которую она держала так, будто та была её третьим ребёнком («Воспитание без крика: советы магам и маглам для гармоничного развития маленьких волшебников», новое издание, расширенное и дополненное), чмокнула Гарри в щёку. От неё пахло старыми книгами, корицей и немного дымом от камина, в котором она, должно быть, готовила портал. — У вас здесь просто прелесть, — сказала она, оглядывая кухню с профессиональным интересом человека, который привык всё анализировать. — Домик просто чудо. Я всё думаю, может быть, и нам перебраться в такое место? Лондон стал слишком шумным. Вчера под окнами дважды дрались тролли, представьте себе. Тролли, Гарри. В Лондоне. А я думала, они только в горах живут. — Ты у нас единственная, кто любит библиотеки и абсолютную тишину, — усмехнулся Гарри. — А ещё тебе точно не жалко свою квартиру с видом на Косой переулок? Ту самую, где на кухне висит портрет Дамблдора, который подмигивает каждому, кто открывает холодильник? — Ни капли, — твёрдо сказала Гермиона, ставя книгу на стол. — Здесь пахнет свободой. И розами. И детством. Три моих любимых запаха. Дети уже играли в гостиной. Джеймс пытался научить Розу летать на пуфике. Пуфик, старый и потрёпанный, обиженно кряхтел и подпрыгивал с явной неохотой, но Роза, светловолосая копия Гермионы, но с голубыми, как у отца, глазами, хлопала в ладоши и кричала «Ви-и-и!», что, видимо, означало «Выше!». Рядом Лили сидела на ковре и тискала плюшевого дракона, подаренного Хагридом на её первое Рождество. Дракон был выполнен с удивительным мастерством и временами выпускал из ноздрей маленькие дымные колечки, которые пахли корицей и гвоздикой. Рон и Гарри тем временем чинили треснувшее окно в спальне. Косяк повело после прошлогодней зимней бури, и магия, как ни странно, не хотела брать сквозняк. Гарри подозревал, что в щели поселился какой то мелкий домашний дух, который не любил заклинания. Рон, высунув кончик языка от усердия, наводил палочку на трещину и шептал «Репаро» с разной степенью интенсивности, а Гарри держал раму, чтобы она не вывалилась наружу целиком. В какой то момент из щели вылетела маленькая фея, похожая на светлячка с крошечным молоточком, сердито чирикнула и улетела. — Вот гадство, — сказал Рон. — Я же говорил, там кто-то живёт. — Оно не гадство, а просто хотела свой угол, — возразил Гарри. — Давай оставим маленькую щёлочку. Чтоб могло возвращаться. — Ты слишком добрый, Поттер. Это тебя когда-нибудь погубит. — Уже погубило. Я женился на твоей сестре. Они засмеялись, и окно наконец встало ровно, а щель уменьшилась ровно настолько, чтобы в неё могла протиснуться фея, но не ветер. В это время Гермиона помогала Джинни мыть посуду. Они стояли у раковины, погрузив руки в тёплую мыльную пену, и обсуждали то, что обсуждают все молодые мамы в волшебном мире: стоит ли отдавать Джеймса в школу раньше одиннадцати лет. Гермиона натирала тарелку до такого блеска, что в ней можно было смотреться как в зеркало, и рассуждала с присущей ей основательностью. — Я была вундеркиндом, как ты знаешь, — сказала она, ставя тарелку в сушилку. — И ничего, выросла вполне нормальным человеком. Но не все дети такие, Джинни. Джеймс, ээон чистый Гриффиндор, его туда так и тянет, как мотылька на пламя. Если отдать его рано, он или станет гением, или сожжёт школу. Третьего не дано. — Он весь в Гарри, — вздохнула Джинни, вытирая руки о кухонное полотенце с вышитой надписью «Ты колдунья, милая», подарок от Флёр на последний женский день. — Терпеть не может правила, но лезет геройствовать при любой возможности. Вчера, представляешь, залез в камин, чтобы «спасти» Лили от пылесоса. Он решил, что пылесос это чудовище с горящим глазом и огромным ртом, которое хочет всех съесть. Пылесос, кстати, после этого не работал три часа. Магии боялся, что ли. Они рассмеялись, и в этом смехе не было ни капли усталости или сожаления. Обе, рыжая и каштанововолосая, выглядели такими обыкновенными, такими далёкими от образа героинь войны, которые сражались с Пожирателями Смерти в первых рядах. Теперь их главные сражения происходили на кухне и в детской, а оружием были не палочки, а ласка, терпение и бесконечные колыбельные. И это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило пережить войну. К вечеру, когда солнце опустилось за холмы и окрасило небо в глубокий фиолетовый с алыми прожилками, как у драгоценного опала, гости начали собираться домой. На столе осталась гора грязной посуды, корзина из под повидла и забытые вещи. Рон оставил свою палочку, четырнадцатую по счёту, потому что постоянно их терял. Гермиона забыла свою любимую кружку с подогревом, ту, на которой было написано «Я пережила седьмой курс, я переживу всё». Крюкохват, кот, успел утащить половину шоколадных лягушек и теперь икал в углу, выпуская маленькие конфетные облачка. Гарри уложил детей спать. Сначала он поднялся в детскую, где Джеймс уже сидел на кровати в позе лотоса, ожидая сказку. Лили, сонная и розовощёкая, лежала в своей кроватке и сосала большой палец, иногда выпуская его, чтобы икну. Гарри сел между ними на пол и открыл книгу, но Джеймс тут же запротестовал: — Не хочу книжную сказку, папа. Хочу твою. Про храброго грифона. — Хорошо, — сказал Гарри, закрывая книгу. — Жил был храбрый грифон. Он был очень сильный и очень добрый, но он был один. И ему было грустно по ночам. — Как тебе когда-то, да, папа? — спросил Джеймс, и его зелёные глаза стали серьёзными, совсем взрослыми. Гарри сглотнул комок в горле. — Да, как мне когда-то. Но потом он встретил рыжую девочку, которая не боялась ни драконов, ни темноты. И они стали дружить. А потом они победили всех злых волшебников и завели двух маленьких грифонят, которые очень любили шалить и не хотели спать. — Это я грифонёнок, — гордо сказал Джеймс, залезая под одеяло. — А Лили грифониха. А ты папа грифон. Самый большой. — Самый большой и самый счастливый, — подтвердил Гарри, целуя сына в лоб. — Спокойной ночи, Джеймс. — Спокойной ночи, папа. Ты завтра снова нас покатаешь на метле? — Обязательно. Он вышел от детей тихо, стараясь не скрипеть проклятой половицей у двери, спустился в гостиную и увидел Джинни. Она сидела в старом кресле качалке, том самом, которое они купили на блошином рынке в Оттери Сент Кэтчипул за три галлеона, и смотрела в окно на закат. Её лицо было спокойным, по настоящему умиротворённым, и Гарри понял, что влюбляется в неё заново каждый вечер. — Устала? — спросил он, падая на диван рядом. Старые пружины скрипнули под его весом, но не жалобно, а привычно, по домашнему, как старый пёс, который рад, что хозяин вернулся. — Жутко, — зевнула она, закрывая глаза. Затем, не открывая их, перебралась к нему на колени, свернулась клубочком, как та самая кошка, и положила голову ему на плечо. — Но это такая хорошая усталость, знаешь? Не как после битвы, когда тело ломит и внутри пустота. А как после… жизни. Просто жизни. Помнишь, как мы мечтали о таком в шестом курсе? Сидя на вышке для ловцов, когда ты всё не решался меня поцеловать, а я уже заканчивала второй куплет песни о том, какой ты трус? — О горелых блинах и летающих детях, которые вопят как баньши? — улыбнулся он, целуя её в макушку. Волосы пахли ромашкой, мукой и чуть чуть дымом от камина. И этим невыразимым, неповторимым запахом Джинни, который он узнал бы из тысячи. — О доме, — поправила она, не открывая глаз. Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину гостиной как драгоценный камень. — О доме, Гарри. О том, чтобы засыпать и просыпаться и знать, что ты в полной безопасности. Что никто не придёт с Авадой Кедаврой в три часа ночи. И что этот дом наш. Только наш. Не чужой, не одолженный, не временное убежище. Наш. Навсегда. Гарри закрыл глаза. Действительно, три года назад они купили этот коттедж. Копили, откладывали каждую премию за победу, каждую лишнюю монету, даже заняли немного у Гермионы (которую до сих пор не отдали, и она делала вид, что забыла). И теперь каждая трещина в паркете, каждая царапина на двери, каждый детский рисунок на холодильнике были не дефектами, а частью их общей истории. Истории, которая не имела ничего общего с чуланом под лестницей, ни с войной, ни с потерями. Просто их история. Простая, тёплая, живая. — Лучший дом на свете, — прошептал он в её волосы. — И лучшая семья. За окном заливалась сова, где-то в поле, за садом, перекликались коростели, и тихо, уютно гудел холодильник. Именно магловский, потому что Джинни сказала когда то: «Мне нравится, как он жужжит. В нём есть что-то надёжное, как в тебе». Гарри поцеловал жену в висок и прикрыл глаза. За ситцевыми занавесками, которые Джинни сшила собственноручно на старой швейной машинке, подаренной Молли, волшебный мир шумел и жил своей далёкой, героической, иногда страшной, иногда прекрасной жизнью. Где-то ловили тёмных магов, где-то открывались новые магазины на Косом переулке, где-то профессор МакГонагалл ругала первокурсников за шалости. Но здесь, за этими занавесками, начиналась самая простая, самая трудная и самая прекрасная история в жизни Гарри Поттера. История его жизни. Их общей жизни в собственном доме, где пахнет утренними блинами, розами из палисадника, детским мылом, кошачьей мятой и бесконечным, безоговорочным счастьем, которое не нужно никому доказывать. Оно просто есть.