Первый поцелуй //Всё ради игры//

×××

Нил Джостен, беглец с пеплом на языке, со шрамами под одеждой и вечной паранойей в глазах, знал, что рано или поздно это случится. Не потому, что он был оптимистом. Нил никогда не был оптимистом, оптимизм убили в нём ещё в детстве, когда отец впервые поднял руку. А потому что Эндрю Миньярд, бледный, белобрысый, с жёлтыми глазами хищника и руками в чёрных перчатках, всегда брал то, что хотел. И хотел он, судя по всему, самого Нила. Или, по крайней мере, его компании, его молчания, его острого языка, который никогда не умел держать за зубами. После того как Эндрю прижал его к стене в раздевалке и сказал своим плоским, лишённым всякой интонации голосом «Ты мой», Нил перестал пытаться убежать. Это было бы пустой тратой времени. Но поцелуев не было. Никаких. Ноль. Были взгляды. Тяжёлые, жёлтые, как у кота, который уже загнал мышь в угол и теперь просто наблюдает за её агонией. Были прикосновения, как будто случайные, но на самом деле выверенные до миллиметра: локоть, запястье, плечо, затылок. Каждое касание было точным, холодным и обжигающим одновременно. Эндрю не целовал. Он ждал. И Нил не понимал, чего именно. Подтверждения? Согласия? Или просто того самого момента, когда Нил сам шагнёт в эту пропасть, без страховки, без парашюта, без надежды на мягкую посадку. Вечером после изнурительной тренировки в Пальметто стояла обычная для Южной Каролины духота, такая, что воздух казался липким, как патока, и каждый вдох был похож на глоток тёплой, почти кипячёной воды. Нил сидел на крыше общежития, свесив ноги в потрёпанных кедах, которые видели лучшие дни, и смотрел, как солнце садится за сосны, окрашивая небо в кроваво алый и густо фиолетовый. Его волосы цвета воронова крыла слиплись от пота и прилипли ко лбу. На шее блестела тонкая цепочка с ключом, который он никогда, ни при каких обстоятельствах не снимал, даже в душе. Эндрю появился бесшумно, как всегда, словно соткался из сумерек, из запаха сосновой смолы и вечерней прохлады. Он сел рядом, вынул из кармана сигарету, белую, тонкую, с золотым ободком, но не зажёг. Просто крутил её в пальцах, наблюдая, как табак медленно пересыпается внутри гильзы. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Эндрю, — сказал Нил, не оборачиваясь. Голос его был ровным, как туго натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. — Зачем ты здесь? — Не твоё дело, — ответил Эндрю тем же тоном. Только чуть ниже, чуть хриплее, как будто он целый день молчал и голосовые связки отвыкли от работы. — Если ты сидишь рядом, значит, это моё дело. Ты не сидишь с теми, кто тебе безразличен. У тебя для этого слишком маленький запас терпения. Эндрю хмыкнул, короткий, почти неслышный звук, который мог означать что угодно. От насмешки до молчаливого согласия. Нил наконец повернулся к нему. В последних лучах солнца, оранжевых, почти обжигающих, лицо Эндрю выглядело непривычно человеческим. Без обычной маски полного равнодушия, без стены из бетона и колючей проволоки. Только глаза оставались острыми, как осколки стекла, и губы сжатыми в тонкую, почти невидимую линию. — Ты боишься, — сказал Эндрю. Это был не вопрос, а чистое утверждение, высеченное из камня. — Чего именно? — переспросил Нил, хотя прекрасно знал ответ. Просто хотел услышать это от Эндрю, хотел понять, насколько глубоко тот видит его насквозь. — Этого. Меня. Того, что я сделаю то, чего ты не сможешь контролировать. То, что сломает все твои чёртовы стены, которые ты строил всю свою никчёмную жизнь. Нил стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти, а в ушах зашумело. Эндрю всегда попадал в самую точку, будто читал его мысли через плотно закрытую дверь, через толщу воды, через бетонную стену. Да, Нил боялся. Но не Эндрю, не его физической силы, не его психических проблем и не его таблеток. А того, что он чувствовал. С тех пор как мальчишкой сбежал от отца убийцы и матери призрака, единственным правилом выживания было не привязываться. Не доверять. Не любить. Это было единственным способом остаться в живых в мире, где каждый шаг мог оказаться последним, а каждый попутчик агентом врага. А тут привязался. К команде, к Кевину с его безумной одержимостью экси, к этому белобрысому психопату с таблетками в кармане и стеной вокруг собственного сердца толщиной в добрую милю. — Я ничего не боюсь, — солгал Нил. И прозвучало это настолько фальшиво, что даже ветер, пробежавший по крыше, засмеялся над ним. — Лжец, — мягко сказал Эндрю, и в этом слове не было злости, только спокойная констатация факта. Он убрал сигарету обратно в карман джинсов, небрежным, расслабленным жестом, будто она ему никогда и не была нужна. — Смотри. Он пододвинулся ближе. Теперь их плечи касались через тонкую ткань футболок. Нил почувствовал чужое тепло, чужой пульс, чужое дыхание. Он замер, даже дышать перестал, боясь спугнуть этот хрупкий, почти нереальный момент. Эндрю поднял руку. Медленно, очень медленно, словно давая время отстраниться, вырваться, убежать на край света. И коснулся его щеки. Ладонь была прохладной, даже сквозь перчатки, срезающие все отпечатки и любые улики. Пальцы длинными, костлявыми, сильными, как стальные прутья. Нил почувствовал, как мурашки побежали по его спине целой стаей испуганных мышей, как зашевелились волоски на затылке, как сердце пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее. — Эндрю… — Молчи, Джостен. Твои слова сейчас не нужны. Я не спрашиваю разрешения. Я просто предупреждаю. Он наклонился. Губы Эндрю оказались сухими и твёрдыми, никакой нежности, никакого намёка на романтику из дешёвых романов. Это был не поцелуй в том сладком смысле, о котором пишут в книгах. Это был допрос с пристрастием, проверка на прочность, заявление права на территорию. Нил не закрыл глаза. Вопреки всем правилам, вопреки ожиданиям, он смотрел в упор на ресницы Эндрю, светлые, почти белые на фоне загара. На его шрам над бровью, оставшийся от какой-то давней стычки с отчимом. На маленькую родинку у виска, похожую на крошечную звезду, упавшую с неба и застрявшую в коже. И чувствовал, как его сердце колотится так сильно и так громко, что, наверное, этот стук слышен на всей крыше, на всём пустом кампусе, во всём мире. Поцелуй длился всего несколько секунд, три, может быть, четыре удара сердца. Вечность и одно мгновение одновременно. Эндрю отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Нила, чтобы наблюдать за его реакцией, за каждым микродвижением мышц, за каждым расширенным зрачком. Его зрачки, жёлтые, кошачьи, расширились, заняв почти всю радужку, но дыхание не сбилось. Только ноздри чуть раздулись, выдавая внутреннее напряжение. — Ну? — спросил Эндрю. Одно слово, короткое, как выстрел из пистолета в упор. — Что «ну»? — переспросил Нил. Его голос сел до хрипоты, до шёпота, до звука, который издаёт сломанная гитарная струна. На губах остался привкус никотина, перечной мяты и чего-то ещё, горького, как полынь. — Ты всё ещё здесь. Ты не убежал, не сбросился с крыши, не позвал на помощь Кевина. Значит, не боишься. Или боишься, но остаёшься. Тупой выбор. Очень глупый. Бежать было бы умнее, Джостен. Бежать было бы безопаснее. — А у меня никогда не было выбора, — выдохнул Нил, и в этом выдохе была вся его жизнь. Билеты в один конец, поддельные паспорта, сменённые имена, побеги из одной страны в другую, трупы на заднем сиденье машины. — Только ты… Ты первый, кто не оставил мне выбора. В хорошем смысле, наверное. В каком-то. Эндрю снова поцеловал его. На этот раз чуть дольше, чуть мягче, с намёком на вкус, на глубину. Никотин, перечная мята, горечь, похожая на древесную кору, и что-то ещё, неуловимое, солёное, живое. Нил наконец закрыл глаза, позволяя темноте поглотить его. В этой темноте всё поплыло, смешалось в цветную кашу, и осталось только тепло чужого рта, холод ладони на затылке, тяжесть чужого взгляда сквозь закрытые веки и шум крови в ушах, похожий на прибой. Поцелуй углублялся, становился жаднее, отчаяннее, почти болезненным. И вдруг Эндрю отпрянул, как ошпаренный кипятком. Отодвинулся на полметра, тяжело дыша, глядя на Нила с таким выражением, будто только что совершил непоправимую ошибку. Они сидели, глядя друг на друга. На улице уже давно зажглись фонари, желтоватые лампы разгоняли тьму, но между ними всё ещё был мрак, который не могли рассеять никакие лампы. Эндрю убрал руку и принял привычную позу, отчуждённый, непроницаемый, как статуя, как маска, как закрытая дверь. — Это ничего не значит, — сказал он, и его голос дрожал. Впервые за всё время знакомства голос Эндрю Миньярда дрожал, как осиновый лист на ветру. — Значит, — ответил Нил. Спокойно, твёрдо, без тени сомнения. — Для меня это значит всё, а для тебя то, что ты сам решишь. Ты можешь врать себе сколько угодно, Миньярд. Можешь повторять это «ничего не значит» до потери пульса. Но я чувствовал. Я всё чувствовал. Эндрю прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, быстрое, как вспышка молнии. Благодарность? Злость? Облегчение? Невозможно было разобрать, слишком быстро, слишком темно. — Ты неисправим, Джостен. — Ты тоже, Миньярд. Мы с тобой настоящая пара. Два сапога, две половинки одного сломанного целого. Они сидели в темноте. Два изгоя, два сломанных механизма, два человека, которые никогда не должны были встретиться и уж тем более никогда не должны были чувствовать. Глядя, как одна за другой зажигаются звёзды, как ночное небо превращается в огромную карту созвездий. Нил чувствовал на губах привкус Эндрю. Горький и сладкий одновременно, как тёмный шоколад с морской солью. И думал: «Вот оно. Первый поцелуй, которого я так долго ждал и так отчаянно боялся». И он не был сладким, как в романах. Не был красивым, как в кино, с замедленной съёмкой и идеальным освещением. Он был настоящим. Горьким, резким, с привкусом крови и табака, с отчаянием и надеждой одновременно. Как вся их жизнь. Как их будущее. И Нил вдруг понял, что ни за что на свете не отдал бы этот момент. Ни за какие деньги, ни за один шанс на нормальную, скучную, безопасную жизнь. — Эндрю, — позвал он, когда тишина стала уже невыносимой. — Чего ещё? — голос Эндрю звучал раздражённо, но Нил уже научился различать оттенки. Это была маска. Самая лучшая, самая прочная маска, за которой пряталось что-то живое. — Спасибо. За то, что не спросил разрешения. Я бы отказался. Ты же знаешь. Я всегда отказываюсь. От всего хорошего. От всех, кто пытается подойти близко. А так… у меня не было шанса убежать. — Я знаю, — сказал Эндрю, и в его голосе проскользнуло то, что можно было принять за усмешку, если очень сильно захотеть. — Поэтому и не спросил. Эндрю встал, отряхнул брюки и подал Нилу руку. Жестом, не терпящим возражений, не оставляющим выбора. Нил взял эту руку, чувствуя знакомую прохладу даже через перчатку. Ладони встретились, прохладная и горячая, чужая и своя. И в этом простом, сухом, почти деловом прикосновении было больше смысла, чем в любых сладких словах, чем во всех признаниях на свете, вместе взятых. Они спустились с крыши, не говоря ни слова. И Нил знал: завтра всё будет как обычно. Тренировки до кровавых мозолей, насмешки через зубы, стены, которые не рушатся за один день, даже после самого сильного поцелуя. Но кое-что изменилось навсегда. Теперь они оба знали вкус этого поцелуя, горького, как лекарство, и необходимого, как воздух, которым дышат утопающие, которых спасли в последнюю секунду.