Атмосферная зарисовка //Репетитор киллер Реборн//

×××

Город Намимори спал. Улицы опустели, фонари отбрасывали на мокрый асфальт жёлтые круги, похожие на монеты, забытые великаном. В воздухе после недавнего дождя висел плотный, почти осязаемый запах озона, мокрой листвы и далёкого моря, которое шумело где-то за холмами. На первый взгляд это был самый обычный японский провинциальный городок, каких тысячи. Но тот, кто знал, чувствовал: ночная тишина здесь обманчива, как затишье перед бурей. Савада Тсунаёши, которого все звали просто Тсуна, стоял на крыше своей школы. Он стоял здесь не потому, что ему нравилось высматривать опасность. Вовсе нет. Просто после всего, что случилось в его жизни за последний год, после битв с врагами, после убийственных тренировок с Реборном, после осознания того, что он, десятиклассник-неудачник с вечно растрепанной шевелюрой, станет боссом самой могущественной мафиозной семьи Вонгола, он не мог спать. Хотелось воздуха. Простого, свежего воздуха, не пропитанного потом, адреналином и чужими проклятиями. Луна в эту ночь была почти полной, чуть затянутой прозрачными облаками, похожими на тонкую марлю. Ветер доносил с собой сладкий, чуть приторный запах магнолий, которые росли в школьном саду. Их посадил ещё предыдущий директор сто лет назад, и с тех пор они цвели каждую весну, напоминая всем, что даже в мире мафии есть место красоте. Тсуна засунул руки в карманы растянутой толстовки, в которой ходил дома, и прикрыл глаза. «Как же тихо, — подумал он. — Странно, что даже Хибари не бродит где-нибудь с тонфами. Тихо и тревожно, как перед экзаменом, к которому ты не готовился». Но Хибари Кёя, гроза дисциплинарного комитета школы, а по совместительству самый опасный человек в городе, был здесь. Тсуна заметил его силуэт на противоположном конце крыши. Темноволосый хищник стоял неподвижно, как статуя, в своём неизменном официальном костюме, и смотрел на небо. Его длинная чёлка, чёрная как смоль, чуть колыхалась на ветру, а пальцы легко, по привычке, сжимали тонфа. Даже когда врагов не было, он не расставался с оружием. Лунный свет обрисовывал его острый профиль, делая его похожим на гравюру: высокие скулы, тонкие губы, холодные глаза, которые сейчас, в этом серебряном свете, казались не стальными, а почти мечтательными. — Х-хибари-сан? — робко позвал Тсуна. Голос его дрожал, как первый снег на ветке. Тот не обернулся. — Тресни себе по голове и иди спать, зверёк. Ночь не для прогулок. Здесь водятся собаки и другие травоядные. Те и другие могут быть опасны для такого слабака, как ты. Обычно Тсуна испугался бы до холодного пота, до дрожи в коленях, до желания немедленно исчезнуть. Но сегодня он чувствовал странное, почти нереальное спокойствие. Что-то в этой ночи, влажной, лунной, почти сказочной, заставляло забыть о страхе. Он подошёл ближе, остановившись в метре, на безопасном, как ему казалось, расстоянии. — Вы тоже не спите, Хибари-сан. — Я никогда не сплю, — сухо ответил Хибари, и в его голосе не было обычной угрозы. Только усталая констатация факта, будто он говорил о погоде или о цвете неба. — Кто-то должен охранять Намимори. Даже от приведений. — Привидений не существует, — осмелился заметить кареглазый, сам не веря в свои слова. — А вот враги существуют, — холодно отрезал Хибари. — Иди домой, Савада. Я не хочу тебя сегодня бить. У меня нет на это желания. Просто иди, пока я добрый. Тсуна кивнул, но не двинулся с места. На его памяти это был один из редких случаев, когда его хранитель облака называл по имени, а не прозвищу. Вместо этого он сделал то, что никогда не посмел бы сделать днём. Он сел на край крыши, свесив ноги вниз. Это было рискованно. Хибари мог воспринять это как наглость, как неподчинение, как нарушение его личного пространства. Но тот лишь бросил короткий взгляд в сторону Тсуны, и ничего не сказал. Не зарычал, не выхватил тонфу, не приказал убираться. Просто снова уставился на луну. Где-то в районе храма залаяла собака, глухо, отрывисто, будто ей приснился плохой сон. Дзынькнул колокольчик на велосипеде: проехал ночной курьер, спешащий доставить утренние газеты в магазин на углу. А затем наступила такая глубокая, такая всеобъемлющая тишина, что стало слышно, как из земли растёт трава. Как шепчутся под землёй корни. Как дышит сам город, старый, усталый, но живой. — Знаете, — тихо сказал Савада, глядя на луну, которая сейчас казалась огромной серебряной монетой, брошенной на бархатную чёрную ткань. — Иногда я мечтаю, чтобы этой мафии вообще не было. Чтобы можно было просто прийти в школу, решать контрольные, переживать из-за девочек, есть мамины рисовые шарики с начинкой из сливы и не бояться, что в любой момент прилетит пуля. Или хуже, что прилетит кто-то из тёмных ассасинов. — Нытьё, — перебил Хибари, но без обычной язвительности. Скорее устало, как учитель, который в сотый раз объясняет одну и ту же тему глупому ученику. — Слабые ищут лёгких путей. Сильные принимают то, что есть, и делают из этого оружие. Или, по крайней мере, учатся с этим жить. — Но вы же не всегда были таким, правда? — рискнул спросить Цуна. — Сильным, я имею в виду. Непробиваемым. Было же время, когда вы были обычным ребёнком, который боялся темноты или высоты? Никакого ответа. Ожидаемо. Только ветер взъерошил волосы Цуны, и откуда-то издалека донеслась мелодия. Кто-то играл на синтезаторе в открытом окне на окраине города. Грустная, тягучая мелодия, похожая на карамель, которая медленно тает на языке. И тогда Хибари вдруг сделал нечто невероятное. Он присел на край крыши рядом. Метрах в двух, не ближе, но для него это было огромным шагом. Он тоже свесил ноги вниз, и в лунном свете его тонфы блеснули как две серебряные рыбки, выпрыгнувшие из воды. — Савада, — сказал он, не глядя на Цуну, а глядя на луну так, словно хотел прочитать на её поверхности чью-то судьбу. — В этой ночи нет ничего особенного. Обычная ночь, обычный город, обычная луна. Но именно такие ночи я и люблю. Когда никого не надо бить, когда город спокоен, как старый кот на солнце, и даже ты, травка, не бесишь своим нытьём. Запомни этот момент. Запомни его крепко. Потому что завтра снова будет драка. И ты снова будешь плакать и ныть, что ты слабый и ничего не умеешь. — Запомню, — прошептал Цуна. И вдруг улыбнулся. Не своей обычной глуповатой, немного детской улыбкой, а какой-то другой, взрослой, понимающей. Будто он вдруг увидел за маской Кёи то, что скрыто от всех остальных. Даже от раздражающего Мукуро. Особенно от Мукуро. Они молчали несколько минут. Внизу, по мокрой улице, бесшумно проползла чёрная кошка, ступая мягко, как заправский ниндзя, которому платят за бесшумность. На фонарь сел большой мотылёк, похожий на живой лист, покрутился на месте и тут же улетел, испугавшись, видимо, собственной огромной тени. Мокрая крыша блестела под луной, отражая звёзды, и весь город казался огромным аквариумом, где люди и здания сонные рыбки и водоросли. Где даже время течёт иначе, медленно, густо, как патока, и каждый миг можно растянуть на вечность. — Хибари-сан, — неожиданно для самого себя спросил Тсуна. — А вы боитесь чего-нибудь? Это не наглость, просто любопытно. Вы такой сильный, такой непобедимый, но ведь у каждого есть страх, даже у вас? Хибари замер. Кажется, он даже перестал дышать на секунду. На его лице, бледном в лунном свете, мелькнуло что-то, какая-то тень, и тут же исчезло, как рябь на воде. — Громких и шумных вещей, — неожиданно ответил он, и Савада почувствовал, как у него отвисла челюсть. — И когда нарушают правила. Когда люди толпятся, суетятся, громко кричат, лезут в душу без спроса. Всё. Хватит вопросов. Ты не на интервью для школьной газеты, зверёк. Имей совесть. Но интонация была мягче обычного. На полтона, на грамм, на одно дыхание. Тсуна улыбнулся шире, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти горячее, совсем не похожее на его обычную трусость. Он встал, потянулся так, что хрустнули позвонки, и несколько раз моргнул, привыкая к темноте. — Я, наверное, пойду, — сказал он, отряхивая штаны. — Реборн убьёт меня, если узнает, что я шатаюсь по ночам без разрешения. Он и так недоволен моими успехами в стрельбе из пистолета, а если узнает про ночные бдения, совсем озвереет. — Он уже знает, — кивнул Хибари в сторону соседнего здания, даже не оборачиваясь. Тсуна проследил за его взглядом и увидел. На пожарной лестнице соседнего дома сидел маленький Реборн. В полосатой пижаме, в шляпе кота и с неизменной чашкой кофе в руках. На чашке крупными буквами было написано «Nessuno», никто. Он поднял свободную руку в коротком прощальном жесте, растопырив два пальца, и его губы, скрытые под тенью от шляпы, наверняка ухмылялись. — Спокойной ночи, Хибари-сан, — сказал Цуна, делая шаг к лестнице. — Хн, — лаконично ответил Хибари, и вдруг уголки его губ чуть дрогнули. Может быть, от ветра, слишком сильного для такой тихой ночи. А может быть, от чего-то ещё, живого и почти тёплого, что он никому не показывал внутри много лет. Пламя неба отогревало, и не всегда от этого хотелось морозиться. Тсуна спустился по железной лестнице. Ступеньки скрипели под его ногами, как старые кости, жаловались на ночную смену и на то, что их никто не смазывает. Он прошёл мимо спящих магазинчиков с опущенными железными шторами, на которых кто-то нарисовал белой краской забавные рожицы. Прошёл мимо реки, где чёрная, как чернила, вода отражала луну и редкие облака. В воздухе всё ещё пахло недавним дождём и магнолиями. Он думал о том, что даже в мире, где убийцы становятся домашними учителями, а бандиты самыми близкими друзьями, есть место таким простым вещам. Лунный свет на мокром асфальте. Минута тишины рядом с тем, кого боишься, но кто вдруг оказывается не таким страшным. Запах школьного сада по ночам. И, может быть, именно это и есть настоящая жизнь, в этих крошечных, почти незаметных мгновениях, затерянных между драками и выстрелами, между нытьём и рывком вперёд. Дома Реборн уже сидел за столом, листая свежий номер газеты, где на первой полосе красовалась фотография какого-то чиновника с очень скучающим лицом. Его крошечные ноги в тапочках с помпонами не доставали до пола, но это ничуть не умаляло его величия. — Ты задержался, глупый ученик, — сказал он, даже не поднимая головы от газеты. — Я насчитал двадцать три минуты лишнего времени, проведённого на крыше в компании облака. Твоё счастье, что он сегодня был в хорошем настроении. Я мог бы устроить из этого ещё одну тренировку. — Прости, — зевнул Тсуна, падая на футон лицом в подушку. Подушка пахла стиральным порошком и почему-то мятой. — Ночь была красивая. Очень. Хибари-сан даже почти улыбнулся, представляешь? Наверное, у него тоже бывает хорошее настроение, просто мы его редко замечаем. — Все ночи красивые, если не спать и не бояться темноты, — философски заметил Реборн, переворачивая страницу. — Ложись. Завтра тренировка в шесть утра. Стрельба из пистолета с двух рук, без пламени, только механика. И никаких «ой, я устал» и «ой, у меня болит голова». Иначе перейдём к более жёстким методам воспитания в стиле Вонголы. Тсуна завернулся в одеяло с головой, как маленький ребёнок, боящийся монстров. За окном проплыло облако, на миг закрыв луну, и город Намимори погрузился в полную, непроглядную тьму. Но это была не страшная тьма, в которой прячутся враги и чудовища. А та тьма, что обнимает, как мать, и шепчет на ухо: «Отдыхай, Тсу-чан. Скоро утро. Скоро снова будет драма, и смех, и школа, и этот странный белобрысый псих в белом костюме с пачкой зефира. А пока спи, набирайся сил». Так заканчиваются ночи в маленьком городе, где даже мафия иногда останавливается, чтобы посмотреть на луну и вспомнить, зачем всё это. Ради тишины. Ради покоя. Ради таких вот мгновений.