Глава 12. Голоса предков

      Рассвет на острове Року не был рассветом в привычном понимании этого слова. Это было скорее медленное, мучительное пробуждение раненого зверя. Небо на востоке не окрасилось в пастельные тона, а набухло багрово-лиловым, словно кровоподтёк на теле мира. Солнце, поднимаясь из-за чёрной линии горизонта, не принесло с собой тепла или света, оно лишь заставило пар, густыми клубами поднимавшийся от прибрежных скал, вспыхнуть изнутри зловещим, потусторонним оранжевым светом. Воздух здесь был плотным, осязаемым; он пах серой, озоном и чем-то ещё — чем-то древним, забытым и мёртвым.       Зуко стоял у вытащенной на гальку лодки, его одинокая фигура отбрасывала длинную, изломанную тень землю. Он не смотрел на далёкий силуэт вулкана, который, казалось, нависал над всем островом, как немой судья. Его внимание было приковано к более приземлённой, но не менее важной вещи — к их «кораблю».       — Днище всё ещё протекает, — пробормотал он себе под нос, проводя мозолистыми пальцами по широкой щели в древесине. Тёмная, застоявшаяся вода, скопившаяся внутри за ночь, лениво сочилась наружу и капала на песок с глухим, размеренным звуком: кап… кап… кап. Этот звук был единственным нарушителем гнетущей тишины. — Но медленнее, чем я думал. Должно выдержать пару часов на воде. Если повезёт.       Мэйли сидела неподалёку на большом валуне, отполированном ветрами и волнами до гладкости тёмного стекла. Она была непривычно тиха и неподвижна, словно сама стала частью этого безжизненного пейзажа. В её руках был альбом для рисования, покоившийся у неё на коленях. Она не смотрела ни на лодку, ни на Зуко. Её взгляд был устремлён на далёкий, дымящийся конус вулкана Року, и в её ореховых глазах отражался не только его зловещий силуэт, но и отголоски видения, посетившего её на рассвете.       Оно пришло к ней не как сон и не как явь, а как нечто среднее — на самой границе сознания, когда тьма ещё не уступила свету, а реальность была податлива, как сырая глина. Это было не размытое пятно или набор символов, а чёткая, пугающая своей детальностью картина. Она видела огромный тронный зал во дворце Народа Огня, но он был пуст и погружён в гнетущий полумрак. На троне сидела Азула с фирменным высокомерным взглядом и прямой, словно струна спиной. Но её корона была сделана не из золота и рубинов, а из треснувшего, мутного льда, с которого медленно капала вода, и каждая капля, падая на каменный пол, звучала для художницы как оглушительный приговор. За спиной принцессы клубилась живая тьма, которая постепенно принимала форму огромных когтистых рук, тянущихся к её плечам и шее, словно пытаясь утянуть её в бездну безумия.       А в дверях зала стоял Зуко. Он не смотрел на свою сестру-узурпаторшу. Он смотрел прямо на Мэйли через всё пространство зала. В его янтарных глазах не было ни гнева, ни жажды мести — лишь бесконечная усталость и спокойная уверенность. Он протягивал ей руку.       Художница вздрогнула всем телом, словно пробуждаясь от ледяной воды, и быстро захлопнула альбом, прижав его к груди обеими руками. Словно боялась, что если она промедлит ещё секунду, кто-то — или что-то — увидит то, что она нарисовала внутри.       — Ты… ты в порядке? — спросил юноша обеспокоенно, голос его прозвучал глухо и низко. Он закончил осмотр лодки и подошёл ближе к ней. Его шаги по песку были почти беззвучны. Он заметил её бледное лицо с резко обозначившимися от усталости скулами и отсутствующий, устремлённый в пустоту взгляд.       — Да… просто… видение. Оно было странным — прочистив горло, сказала девушка.       — Расскажешь? — Зуко присел рядом на камень.       — Не сейчас… Оно не плохое, просто неожиданное.       Принц кивнул медленно и понимающе, и выпрямился во весь рост.       — Пора. Больше нельзя терять время.       Они столкнули шаланду обратно в воду. Плавание было тихим и напряжённым до предела. Вода вокруг острова-кратера казалась густой и тяжёлой, как расплавленный свинец или остывающая лава. Она была свинцово-серой и абсолютно неподвижной; ни единой волны не тревожило её мёртвую гладь. Вдалеке вулкан Року возвышался над ними безмолвным стражем исполинских размеров; его вершина была окутана тонкой струйкой дыма, которая казалась нарисованной на фоне багрового неба — словно он дышал во сне.       Они высадились на чёрный берег без приключений. Остров встретил их абсолютной, мёртвой тишиной. Здесь не было ни крика чаек, ни стрекота насекомых — лишь шорох песка под сапогами да далёкий, низкий гул вулкана где-то в недрах земли; звук был похож на утробное рычание спящего зверя или биение гигантского сердца.       Вход в святилище нашёлся не сразу. Это не были величественные врата, гостеприимно распахнутые для паломников. Они брели вдоль чёрной скальной стены, которая отвесно уходила вверх, гладкая и неприступная, как отполированный обсидиан. Ни знаков, ни указателей, ни тропинок.       — Ты уверена, что это здесь? — в голосе Зуко, хоть он и старался говорить спокойно, проскользнули нотки раздражения и усталости. День был долгим, а поиски — бесплодными.       — В видении… — Мэйли запнулась, подбирая слова. Она не хотела говорить о видении прямо. — …был храм, вырубленный в скале. Но здесь только камень. Сплошной камень.       Они прошли ещё сотню шагов в угрюмом молчании. Девушка провела рукой по холодной, шершавой поверхности скалы. Никаких швов, никаких намёков на дверь. Она уже готова была признать поражение, когда её пальцы нащупали небольшую, едва заметную трещину. Она была такой тонкой, что казалась просто линией тени.       — Зуко, — тихо позвала она. — Посвети сюда.       Он подошёл и встал у неё за спиной. Встав так близко, что она чувствовала его горячее дыхание на своей макушке. Он поднял руку, и на его ладони вспыхнул маленький, но яркий язычок пламени. Тени от их фигур заплясали на скале, удлинились, съёжились…       И в этот момент Мэйли увидела. Трещина не была прямой. Она изгибалась, образуя идеальную дугу. А рядом была ещё одна. И ещё. Они складывались в контур огромной арки, настолько искусно замаскированной под естественные изломы камня, что человеческий глаз просто не мог её различить при ровном дневном свете.       — Вот он, — выдохнула она, касаясь кончиками пальцев края арки. — Вход был здесь всё время.       Принц молча приложил ладонь к центру каменной «двери» и надавил. Раздался низкий, скрежещущий звук — камень терся о камень спустя века неподвижности. Часть скалы медленно, с неохотой ушла вглубь, открывая проход в непроглядную тьму. Изнутри пахнуло прохладой, пылью веков и чем-то ещё… озоном после грозы и древним огнём.       Они вошли внутрь.       В центре огромного круглого зала их ждало разочарование. На постаменте из чёрного обсидиана стекловидной породы, похожей на застывшую ночную тьму. не было свитков. Не было древних манускриптов в кожаных переплётах или глиняных табличек с мудростью предков. Там был лишь камень.       Огромный рубин размером с человеческую парил над постаментом в нескольких сантиметрах от его поверхности. Он медленно вращался вокруг своей оси против часовой стрелки и пульсировал мягким красным светом — глубоким, живым светом цвета артериальной крови или остывающего угля в кузнечном горне. Он был похож одновременно на застывшую каплю крови великана и на сердце какого-то мифического зверя, вырезанное из самого пламени.       — И это всё? — тихо спросила Мэйли, а её голос эхом отразился от стен. В нём звучало горькое разочарование ребёнка, чей подарок оказался пустышкой; лёгкая обида за своё видение; чувство собственной бесполезности. Она сделала шаг вперёд к постаменту, словно надеясь увидеть то, что скрыто за камнем. — Я… я думала здесь будет что-то… что можно прочитать. Что-то… понятное. Я ошиблась?       Зуко подошёл ближе к пьедесталу, его тень упала на рубин, заслонив собой свет от входа в пещеру и на мгновение погасив его мягкое сияние; камень словно потемнел от его присутствия.       — Может ты неправильно поняла своё видение? Или… это испытание не для глаз? — предположил юноша, оглядываясь по сторонам.       Он протянул руку медленно: движение было преисполнено внутреннего трепета, почти благоговейно, словно боялся спугнуть дикого зверя или потревожить спящего бога. Его пальцы были покрыты шрамами от изнурительных тренировок и мозолями от рукояти палаша; они дрожали едва заметно. Он коснулся гладкой поверхности камня. В тот же миг мир для него исчез.       Это было не прикосновение к холодному минералу с гладкой поверхностью. Больше было похоже на падение в сердце звезды или погружение в первородный огонь вселенной. Его сознание взорвалось оглушительным рёвом; который не был звуком — он был ощущением, вибрацией самой его души. Вибрацией настолько мощной, что она грозила разорвать его физическую оболочку на атомы.       Это был крик миллионов завоевателей, упивающихся победой над беззащитными городами, вопль сгорающих заживо детей Ба Синг Се, лязг стали о сталь, треск ломающихся стен тысячелетней цитадели Земли, хруст костей под копытами боевых носорогов. Зуко видел горящие города с высоты птичьего полёта: лица врагов, искажённые страхом до неузнаваемости. Он чувствовал вкус крови и пепла на губах, запах гари, забивающий лёгкие так плотно, что невозможно вдохнуть. Это была вся ярость Народа Огня, вся его завоевательная мощь, его философия силы, сжатая в один невыносимый миг чистого хаоса.       «Сила! Покорение! Гнев! Гнев! Гнев!»       Юноша закричал бы; если бы у него остался голос или тело для крика. Он чувствовал, как его собственный гнев, его старая, привычная ярость откликается на этот зов как верный пёс на зов хозяина. Как она пытается слиться с этим огненным вихрем чтобы стать ещё сильнее, ещё разрушительнее, чтобы сжечь дотла все сомнения и боль прошлого. Он был на грани того, чтобы утонуть в этом океане ненависти раствориться в нём без остатка, стать просто ещё одним голосом в этом адском хоре, стать воплощением той самой тьмы, которую он так ненавидел в своём отце.       Но затем рёв начал стихать. Он не исчез, но словно отдалился, стал тише, превращаясь из оглушительного крика тысяч глоток в многоголосый шёпот хор древних мудрецов, сидящих у костра истории. И в этом шёпоте он услышал другие голоса, картины, истины. Не крики победителей, а вздохи уставших королей на исходе долгого правления, когда они понимают, что власть — это бремя, а не дар. Не вопли врагов, а тихие наставления мудрецов своим ученикам о балансе стихий, о гармонии, о том, что истинная сила рождается из покоя, а не из ярости.       Зуко увидел не только горящие города, но и сады, посаженные на их пепле через сто лет. Не только поля сражений, но и храмы, построенные в честь павших воинов, где матери молятся о мире, а не о войне. Не только ярость, но и тепло очага, согревающее семью в холодный вечер, свет лампы над книгой, уют объятий любимого человека. Не только завоевание, но и созидание, строительство мостов, а не их сожжение, исцеление ран, а не их нанесение.       «Принц… Дитя гнева… Ты пришёл за ответами?»       Голос был тихим, как шелест песка в пустыне под луной или как шёпот ветра в осенней листве, но при этом он был древним, как сами звёзды, как сама магия огня, заложенная первым драконом. Он не звучал извне — он рождался внутри его собственного разума из самой глубины его существа. Из той пустоты, которую он так долго пытался заполнить собственной яростью или одобрением отца.       И тогда он увидел себя. Не глазами других — отца, который всегда видел лишь слабака. Сестры, которая видела лишь соперника. Дяди, который видел лишь заблудшую душу. А смотрел своими собственными глазами впервые за много лет, увидев свою душу обнажённой перед зеркалом истины.       Он увидел себя мальчишкой лет десяти с перекошенным от бессильной ярости лицом, кричащего на очередного учителя Огненной магии в пустом тронном зале, требующего, чтобы тот научил его новым смертельным приёмам, чтобы отец наконец-то его заметил. Он увидел себя на палубе корабля изгнанников сломленного, потерянного, цепляющегося за ложь отца, как за единственную соломинку посреди бушующего океана отчаяния, боящегося посмотреть правде в глаза, что он изгнанник, а не герой ждущего приказа, которого никогда не будет. Он увидел Агни Кай — свой Агни Кай с отцом — не как триумф или позор, а как момент абсолютного одиночества предельной честности и боли, когда он отказался убивать поняв, что жизнь дороже чести, когда он выбрал себя, а не идеалы тирана оставшись один против всего мира включая самого себя.       «Твой гнев… он пожирает тебя».       Слова были не обвинением или приговором — это была печальная констатация факта, истина, которую он всегда знал, но боялся признать даже перед самим собой. Это был диагноз, который он сам себе поставил, но отказывался принимать рецепт лечения, которого боялся больше, чем самой болезни.       Принц открыл глаза во внутреннем видении, хотя его физические глаза были закрыты перед лицом рубина. Он стоял посреди бушующего пламени своей ярости, но теперь он видел это пламя со стороны наблюдателя, а не жертвы или топлива для костра. Это был не внешний огонь врага, а тот, что всегда горел внутри него, будто обжигающий ненасытный дракон, требующий мести, признания, власти, крови, искупления через страдание других. Но теперь он понял главное. Контроль — это не подавление. Это не попытка залить огонь водой своей воли до тех пор, пока он не превратится в ядовитый дым, отравляющий всё вокруг себя изнутри. Это использование мощи для созидания, а не разрушения подобно тому, как кузнец использует жар горна, чтобы выковать меч способный защитить, а не убить без цели.       Он сделал шаг вперёд прямо в центр этого внутреннего пламени — и оно расступилось перед ним, как вода перед носом корабля признав своего хозяина. Признав того, кто наконец-то понял его природу. Он сделал ещё один шаг — и оно не обожгло его, а обернулось вокруг него тёплым светом, защитным коконом из чистой энергии. Согревающим, а не испепеляющим; принимающим, а не отвергающим; ставшим частью его, а не его тюремщиком; ставшим источником силы, а не причиной боли.       «Ты понял».       Это был не вопрос, а утверждение; последнее благословение древних королей, последнее эхо голосов предков, которое затихло, оставив после себя лишь звенящую тишину покоя, которую Зуко никогда раньше не знал, но теперь чувствовал каждой клеточкой своего тела, как возвращение домой после десятилетий странствий по ледяной пустыне одиночества.       Рубин вспыхнул ослепительным белым светом. На мгновение зал залило сиянием такой интенсивности и чистоты, что Мэйли вскрикнула от неожиданности и прикрыла глаза рукой. Словно сверхновая звезда родившаяся и погибшая за долю секунды ослепила их даже сквозь веки, оставив на сетчатке фиолетовые пятна, а затем камень погас, вернувшись к своему обычному состоянию, но теперь его пульсация казалась более спокойной и гармоничной, более живой.       Рубин опустился на постамент из чёрного обсидиана с глухим стуком, который эхом пронёсся по залу отразился, от стен и затих где-то во тьме под высокими сводами пещеры, словно это было биение сердца самой горы, которое они только что услышали изнутри.       Юноша открыл глаза уже в реальности, его янтарные зрачки были расширены, дыхание было ровным и спокойным, каким оно бывало только во сне много лет назад, когда он ещё умел спать без кошмаров о войне и предательстве.       Он чувствовал себя иначе. Пустота внутри, та самая дыра размером с апельсин, которую он носил годами после предательства отца, изгнания, потери чести, как незаживающую рану, которая гноилась при каждом упоминании имени Озай, заполнилась спокойной уверенностью. Тяжёлой и тёплой, как нагретый солнцем песок пустыни, но при этом прочной, как закалённая сталь клинка. Эта уверенность была знанием того, кто он есть без ярлыков «принц», «изгнанник», «слабак», «предатель». Его магия больше не была яростным пожаром, неконтролируемым хаосом, грозящим спалить всё вокруг включая его самого. Она стала ровным мощным потоком тепла, живой энергией, которую он ощущал, как продолжение собственного тела, как биение второго сердца, которое теперь билось в унисон с первым более спокойно, более мудро, более сильно.       В этот момент тишину зала нарушил смех: холодный, мелодичный и издевательский. Он прозвучал как осколки тончайшего льда, падающие на каменный пол нарушая священную тишину только что пережитого откровения, возвращая их обоих обратно в реальность полную боли и ненависти сестры к брату, которая была страшнее любой войны, потому что шла изнутри семьи, изнутри дома, который должен был быть крепостью, а стал полем битвы…       — Как трогательно! Младший братик нашёл себе игрушку для медитаций?       Азула стояла у входа в зал, а её силуэт чётко вырисовывался на фоне серого утреннего света проникавшего снаружи. Она бал богиней хаоса, пришедшей вершить свой суд… Принцесса сделала шаг внутрь. Её походка была плавной и грациозной, как у пантеры, вышедшей на охоту. Её взгляд упал на Мэйли, которая инстинктивно встала рядом с Зуко. Улыбка Азулы превратилась в оскал хищника, который уже загнал жертву в угол.       — Думаешь… — она сделала плавный шаг к художнице, её движения были плавными и смертоносными, как у змеи, готовящейся к броску. — Эта жалкая девчонка чем-то тебе поможет? Вы оба такие мерзкие!       Одним молниеносным движением она оказалась рядом с Мэйли и скрутила ей руки за спиной, приставив к горлу кинжал, чуть надавливая.       — Смотри, как она трепыхается! Прямо как ты всю жизнь.       Художница зашипела от боли и нехватки воздуха, её глаза расширились, но её взгляд был прикован не к кинжалу у горла, а к лицу Азулы. В нём не было страха унижения, была лишь холодная ярость человека, которому нечего больше терять.       Принц застыл, но его магия была готова сорваться с пальцев мощным потоком молнии, огня и чистой энергии, способной испепелить всё живое на милю вокруг. Но он не мог ударить — Мэйли была слишком близко, живой щит. Любое его движение станет смертным приговором для неё       — Отпусти её Азула! Это между нами! — он сорвался на крик.       Принцесса лишь рассмеялась ему в лицо:       — О нет, Зу-Зу! Я думаю мы только начали!       Внезапно художница нашла в себе отчаянную храбрость. Несмотря на боль от стального захвата Азулы и кинжала у кожи, нехватку воздуха, она подняла голову и вздёрнула подбородок. На её лице была не мольба о пощаде, а холодная ухмылка. Она смотрела захватчице прямо в эти безумные янтарные глаза, полные презрения…       — Я вижу твоё будущее… — прохрипела она, её голос был тихим хрипом полным странной потусторонней силы…       Азула моргнула и на секунду опешила, а её улыбка дрогнула.       — Что? Ты видишь свою смерть?       Мэйли облизнула пересохшие губы:       — Я вижу пустоту, конец твоего правления. Я вижу твою корону, превращающуюся в пепел и как твой разум трещит по швам. Дни твоей тирании сочтены.       Принцесса застыла. Её хватка ослабела от шока и ненависти, ярость затмила всё. Этот миг был коротким, но этого было достаточно…       Зуко увидел брешь. Он заметил страх за маской гнева Азулы, её секундное замешательство, потерю концентрации. Он сделал шаг вперёд, его голос был спокойным, как лёд таким же холодным, каким был взгляд его сестры секунду назад.       — Ты боишься меня? Или ты боишься того дня? Дня моей коронации?       Азула резко обернулась к нему, отпустив Мэйли. Её лицо исказилось от бешенства:       — Я ничего не боюсь! — Она атаковала его молнией, сорвав с пальцев разряд чистейшей голубой энергии. Это была чистая ярость, неконтролируемая слепая ненависть. Но юноша больше не боялся молний своей сестры. Он поднял руку ладонью вперёд и разряд ударил в неё. Но молния не отскочила назад, как учил дядя Айро. Она просто исчезла, растворилась. Он рассеял её, обретя контроль над своей силой и её балансом, поглотил её магию своей приобретённой мудростью.       Принцесса смотрела на свою руку так будто та её предала:       — Невозможно…       Зуко медленно пошёл на неё:       — Твоя сила всегда была твоей тюрьмой. Ты умела только разрушать. — Он создал вокруг неё кольцо из чистого жара энергии. Не обжигающего пламени боли, а обездвиживающего тепла силы. — А я научился созидать…       Азула билась внутри этого кольца из огня энергии, пытаясь вырваться, но её магия лишь бессильно шипела о его барьер. Хватка на шее художницы ослабла окончательно, она перестала обращать на неё внимание. Теперь уже она была в ловушке, не имея понятия как ей освободится. Она кричала, металась, злилась. Безуспешно бросалась огнём и молниями, но они тут же поглащались барьером, отнимая силы.       — Я уничтожу тебя! Я уничтожу вас обоих! — Но её крики становились всё тише. Она проиграла эту битву ещё до того, как вошла сюда. Она проиграла брату, который наконец-то обрёл покой и девчонке, которая увидела будущее без неё…       Когда всё стихло, Зуко развеял кольцо тепла одним движением руки. Сестра лежала на полу без сознания. Принц бросился к Мэйли:       — Ты цела?! — Она кивнула, всё ещё тяжело дыша, потирая шею там, где её сжимали пальцы Азулы:       — Да кажется… — Её ноги подкосились от пережитого. Юноша подхватил её под руки прежде, чем она упала:       — Эй, держись! — девушка прижалась к нему всем телом, голова легла ему на плечо ища опоры. Не физической, а эмоциональной. Они стояли посреди зала у рубина, который теперь мирно покоился на своём пьедестале и светился ровным тёплым светом. Художница посмотрела на бессознательную принцессу у их ног:       — Она сказала: «Я уничтожу вас обоих»… — Зуко помог ей подняться, придержав за талию.       — Она много чего говорит… — Он посмотрел ей в глаза. — Спасибо тебе…       Мэйли удивлённо вскинула бровь.       — За что?       — За то, что ты увидела будущее без неё раньше меня. За то, что дала мне сил это будущее воплотить       Они вышли из пещеры на склон вулкана Року. Воздух здесь был разреженным и холодным после жара подземелья. Перед ними расстилался мир. Бескрайнее Огненное море внизу и далёкая столица Народа Огня на горизонте.       Принц долго смотрел туда, на далёкие шпили и дворцы. Его взгляд был спокоен и твёрд как никогда раньше. Он стоял спиной к Мэйли, но она чувствовала исходящую от него волну новой силы — не яростной и обжигающей, а уверенной и тёплой, как угли в прогоревшем костре.       Наконец юноша повернулся к ней. Ветер, дувший с моря, трепал его волосы, бросая тёмные пряди на лицо. Он не убрал их. Он просто смотрел на неё, а через несколько секунд шаг вперёд. Неуверенный, почти робкий шаг, так непохожий на его обычную хищную грацию.       — Мэйли… — его голос был хриплым шёпотом, который тут же унёс ветер.       Она молчала. Слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано в том взгляде у рубина, в том прикосновении к волосам в гроте, в каждом дне их совместного пути.       Он преодолел оставшееся расстояние между ними одним плавным движением и остановился так близко, что она чувствовала жар его тела даже сквозь холодный горный воздух. Он поднял руку — медленно, словно боясь спугнуть видение — и кончиками пальцев очертил линию её скул, спустился к подбородку. Его прикосновение было лёгким, как касание крыла бабочки, но Мэйли вздрогнула так, будто её пронзило ударом тока.       Его взгляд упал на её губы. В нём не было голода или спешки. В нём была бесконечная нежность и тихое восхищение.       Девушка перестала дышать. Весь мир — ветер, запах серы, далёкий гул вулкана — исчез. Остались только он и она. И это мгновение.       Зуко наклонился к ней. Не резко, а плавно, словно падающий лист. Их губы встретились.       Это не был яростный поцелуй, а что-то совершенно иное. Поцелуй начался с невероятной нежности — мягкое, изучающее касание его губ к её. Словно он боялся причинить ей боль или развеять сон. Его рука скользнула с её талии на спину, притягивая ближе, но без малейшего намёка на принуждение.       Мэйли тихо вздохнула и ответила на поцелуй. Её руки легли ему на грудь, чувствуя под ладонями не только ткань рубашки, но и ровное, сильное биение его сердца. Поцелуй стал глубже, но не потерял своей нежности. В нём была вся история их путешествия: страх гейзеров, тепло источника, вой Теснины и жар этого финального дня.       Это был вкус соли и ветра, вкус выживания и обретённого дома. Это было безмолвное обещание: «Я здесь». Это была благодарность: «Спасибо за то, что ты есть». Это была клятва: «Я больше никогда тебя не оставлю».       Когда они наконец отстранились друг от друга всего лишь на дюйм, их лбы всё ещё соприкасались. Они стояли так ещё несколько минут, просто обнявшись и чувствуя биение сердец друг друга.              Наконец принц мягко отстранился, но не отпустил её талию, а лишь заглянул ей в глаза с серьёзностью, которая граничила с торжественностью. Он долго молчал, глядя то на далёкую столицу, то снова на неё, словно взвешивая каждое слово.       Наконец он сказал то, что определило их дальнейшую судьбу. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, закалённая мудростью предков:       — Теперь я знаю, что делать… — произнёс он с лёгкой улыбкой, но решительностю во взгляде. — Я вернусь домой. Но не как изгнанник или завоеватель. А как тот, кто принесёт новый порядок.