Мирослав.

Поздняя осень в их городе никогда не была красивой. Она не приходила с золотыми листьями, прозрачным воздухом и тихой печалью, как в книгах, где даже увядание умудряются сделать нарядным. Здесь она наступала сразу мокрой, серой и какой-то недовольной, будто и сама не хотела задерживаться в этих дворах, между панельными домами, кривыми гаражами и пустырями, где к вечеру ветер начинал тянуть по земле обрывки пакетов и сухую траву. Листья быстро чернели в грязи, слипались в тяжёлую кашу под ногами, и всё вокруг выглядело так, словно город уже устал от себя задолго до зимы. Школа стояла на краю старого квартала, за двухэтажными домами с облупленной краской и редкими жёлтыми окнами. Здание было низкое, длинное, с потемневшими стенами, на которых дождь оставлял ржавые потёки под каждым выступом, будто дом потихоньку расползался сам по себе. Во дворе — потрескавшийся асфальт, кривые турники, футбольные ворота без сетки и мокрая, вытоптанная земля вокруг, по которой уже невозможно было пройти, не испачкав обувь. По утрам здесь пахло сыростью, сигаретами, железом от батарей и дешёвым мылом из туалетов, где вода то шла ржавая, то не шла вовсе. Мирослав не любил приходить слишком рано, но ещё сильнее не любил опаздывать. Когда он появлялся в школе за десять минут до звонка, коридоры уже гудели, и в этом гуле было проще раствориться. Никто не смотрел на тебя слишком долго, если вокруг достаточно других людей. Тот, кто хочет не отсвечивать, быстро учится пользоваться чужой суетой. Он вошёл, стряхнул с плеч капли и, как обычно, не стал долго возиться в раздевалке. Куртку сдал молча, не глядя по сторонам, поправил лямку сумки и поднялся на второй этаж, где уже тянулась привычная переменная жизнь: кто-то ругался из-за тетради, кто-то ел булочку, стоя у окна, кто-то, смеясь, пытался вырвать у друга телефон. Девчонки в дальнем конце коридора о чём-то шептались, сбившись в тесный кружок. Из открытого кабинета тянуло мелом и влажной тряпкой. Мирослав шёл, чуть опустив голову, не сутулясь, но и не расправляя плечи больше, чем нужно. Он давно научился занимать в пространстве как можно меньше места. Не просить, не демонстрировать, не давать лишнего повода. Это не спасало, но хотя бы избавляло от некоторых вещей. — О, гляньте, кто пришёл, — негромко, лениво протянул кто-то впереди, и этот голос легко узнавали все. Андрей всегда говорил так, будто уже заранее наслаждался собственными словами. Мирослав не поднял глаз сразу. Только когда подошёл ближе, увидел их у окна: Андрей, развалившийся на подоконнике, Боря рядом, плечом закрывающий половину прохода, Дима чуть поодаль, с телефоном в руках, и Даня — ближе всех к лестнице, в расстёгнутой школьной кофте, с немного растрепанными волосами и тем выражением лица, которое бывает у тех, кто уже понял, что сейчас начнётся что-то неприятное, но надеется, что пронесёт. — Чего молчишь? — Андрей наклонил голову, глядя на Мирослава с той раздражающей насмешливой заинтересованностью, которая делала его лицо старше и неприятнее. — Не выспался? Или всю ночь переписывался с мальчиками? Боря хмыкнул. Дима даже не улыбнулся, только оторвался от телефона и окинул Мирослава быстрым, цепким взглядом, словно проверял, попадёт ли следующая реплика в цель. Мирослав хотел пройти мимо. Не потому, что надеялся, будто его отпустят. Просто знал: чем меньше ты им даёшь, тем короче всё это длится. — Я с тобой разговариваю, — уже жёстче сказал Андрей и вытянул ногу, перекрывая дорогу. Мирослав остановился. Медленно поднял глаза. Его лицо оставалось почти неподвижным. Не бесстрастным — просто закрытым. Этому тоже пришлось научиться. Если тебя раз за разом пытаются достать, рано или поздно начинаешь беречь не нервы даже, а сам факт, что чужим словам не удаётся дотронуться до тебя при всех. — А мне обязательно отвечать? — голос спокойный. У Андрея дёрнулся уголок рта. — Где же твоя вежливость? Борь, ты слышал? — Он даже не обернулся, зная, что Боря и так стоит рядом. — С ним по-человечески, а он характер показывает. — Да какой там характер, — протянул Боря, лениво разминая пальцы. — Так, одно название. — Отвали уже, — неожиданно бросил Даня, не слишком громко, будто пробуя почву под ногами. — Чего вы с утра начинаете. Андрей повернул к нему голову, и в этом движении сразу было то привычное, старшее, почти снисходительное раздражение, которым он одаривал Даню всякий раз, когда тот лез не туда. — А тебя кто спрашивал? Крышковец отвёл взгляд. На секунду — короткую, почти незаметную — его глаза встретились с глазами Мирослава. Ничего особенного в этом не было. Но Мирослав почувствовал её слишком отчётливо и тут же разозлился на себя за это. Дима сунул телефон в карман. — У нас сегодня геометрия первым уроком, — сказал он как бы между прочим. — Не задерживайте человека. А то опять будет стоять с таким лицом, будто это мы виноваты, что жизнь у него не задалась. Сказано было спокойно, почти ровно, и поэтому прозвучало ещё неприятнее, чем смешки Бори. Дима редко говорил много, зато умел выбирать момент. Мирослав перевёл на него взгляд, и тот едва заметно пожал плечами, словно ничего особенного не произошло. — Всё? — спросил Мирослав. — Пока да, — сказал Андрей. — Но ты не расслабляйся. Он отодвинул ногу, Боря сделал полшага в сторону. Проход освободился, и Мирослав пошёл дальше, не ускоряя шаг, хотя спина чувствовала чужие взгляды — цепкие, липкие, но привычные. За спиной кто-то тихо засмеялся. Точно не Даня. Мирослав понимал это, даже не оборачиваясь. В кабинете было почти пусто. Несколько человек у окна, кто-то склонился над тетрадью, учительницы ещё не было. Мирослав сел на своё место у стены, положил сумку, достал учебник, но строчки перед глазами не складывались. За окном висело тяжёлое, низкое небо, и на стекле медленно ползли тонкие дорожки от дождя. Во дворе двое мальчишек из средней школы носились по лужам, пока дежурная не высунулась в дверь и не заорала, чтобы шли в здание. Они нехотя поплелись к крыльцу, оставляя за собой чёрные мокрые следы от подошвы. Уроки в такие дни тянулись особенно вязко. Учителя что-то говорили у доски, мел крошился, батареи шипели, дети шуршали страницами и переговаривались вполголоса, но всё это проходило мимо. Мирослав писал, отвечал, если спрашивали, смотрел в тетрадь, в окно, на доску — и всё время чувствовал под этим обычным школьным днём другую тяжесть, которая никуда не уходила уже много недель. Он слишком долго тянул. Сначала убеждал себя, что не о чем говорить. Потом — что не сейчас. Потом — что Даня сам однажды решится и перестанет делать вид, будто ничего не происходит. Но Даня не решался. Только сильнее путался в себе и в них. Наедине и при друзьях он был разным человеком, и Мирослав устал угадывать, какой из них настоящий. Ему надоело ждать, надоело вылавливать редкие минуты, надоело смотреть, как в коридорах Даня слишком быстро отводит глаза. Сегодня он собирался это закончить. Сказать всё как есть и больше не возвращаться к этому.

✂️✂️✂️

На второй перемене он увидел Даню на лестнице. Тот спускался с третьего этажа, перепрыгивая через одну ступеньку, и одновременно пытался что-то объяснить Андрею, который шёл рядом и слушал вполуха. Боря тащился сзади, толкая плечом перила, Дима листал что-то в телефоне. Обычная картина. Мирослав дождался, пока они поравняются, и, не глядя ни на кого, кроме Дани, коротко сказал: — Есть минуту? — А что такое? Мы мешаем? — Андрей сразу приподнял брови. Мирослав проигнорировал его, но Даня уже сбился с шага. На его лице мелькнуло то самое выражение — тревога, понимание, почти вина. Он чуть замедлился. — Потом, — быстро сказал он, не глядя в глаза. — После уроков. — После уроков, — повторил Андрей с насмешкой. — Что-то важное? — Тебе-то какое дело? — Даня раздражённо дёрнул плечом, и это прозвучало даже убедительно. Почти. Андрей посмотрел сперва на него, потом на Мирослава, и в этом коротком взгляде появилась нехорошая заинтересованность. — Да никакого, — сказал он. — Просто спросил. Мирослав ничего не ответил. Развернулся и ушёл вниз по лестнице, чувствуя между лопатками это новое, неприятное напряжение. Не стоило подходить так открыто. На последнем уроке дождь усилился. Стучал по подоконникам, почти стеной висел за окнами, и класс становился ещё теснее и серее. Учитель истории монотонно говорил о чём-то, что половина класса всё равно не слушала. Мирослав крутил в пальцах сложенный вчетверо клочок бумаги. Он написал всего четыре слова и всё равно два раза переписал, потому что первый вариант показался слишком резким, второй — слишком мягким. Когда прозвенел звонок, класс загудел, стулья заскрипели, одноклассники торопились на выход. Мирослав вышел одним из последних. В коридоре было шумно, людно, сквозняк тянул от лестницы сырым воздухом. Он увидел Даню у окна на первом этаже. Тот стоял один, застёгивая куртку наспех, как будто торопился уйти раньше обычного. Мирослав подошёл почти вплотную и, прежде чем Даня успел сказать хоть слово, вложил ему в ладонь бумажку. — Не опаздывай, — тихо попросил он. Даня машинально сжал записку. Их пальцы соприкоснулись на секунду, но этого хватило, чтобы внутри неприятно дёрнулось что-то старое, неуместное. Даня поднял на него глаза. — Мир... — После уроков, — повторил Мирослав и отступил. Он ушёл сразу, не давая времени ни на вопросы, ни на привычную осторожность Дани. Только когда вышел на улицу, вдохнул холодный воздух и пошёл вдоль школьного забора, почувствовал, что сердце бьётся слишком сильно и слишком часто для человека, который собирался просто поговорить. За спиной ещё долго хлопали двери школы. Школьники курили у крыльца, звали друга и ругались из-за промокших кроссовок. Город втягивал детей в сырой вечер. Ветер гонял по асфальту мокрые листья. На остановке дрожала от дождя реклама, наклеенная поверх старой, уже облезшей афиши. Мирослав шёл, не оглядываясь, хотя каждый шаг почему-то отдавался внутри настороженностью, будто он уже тогда чувствовал: что-то сегодня пойдёт не так.

✂️✂️✂️

Сараи стояли за гаражами, чуть в стороне от жилых домов, там, где улица теряла нормальный городской вид и расползалась в грязный пустырь. Летом здесь пахло пылью и нагретым железом, а сейчас всё отсырело, потемнело, осело под холодным небом. Крыши были мокрые, жестяные, с ржавыми полосами по краям. За дальним рядом тянулся бурьян, почти улёгшийся от ветра. Чуть дальше чернели голые деревья, и за ними уже начиналась та часть города, где фонари стояли редко и светили так тускло, будто им самим было лень. Мирослав забрался наверх по вбитым сбоку перекладинам. На крыше было скользко. Он остановился ближе к краю, засунул руки в карманы и посмотрел вниз, туда, где между сараями тянулась узкая полоса грязи с тонкой коркой подмёрзшей воды. Ветер сразу полез за воротник, холодный, сырой. Внизу темнело быстрее, чем хотелось бы. Окна дальних домов зажигались одно за другим. Воздух постепенно густел, наливался вечерней сыростью, и вместе с этим ожидание становилось всё тяжелее. Мирослав уже успел подумать, что Даня не придёт. Что струсит, найдёт себе оправдание, а завтра снова будет смотреть мимо, будто вчера ничего не произошло. И тогда, наверное, всё стало бы даже проще. Он услышал голоса раньше, чем увидел их, и понял, что Даня пришёл не один. Снизу, из-за сараев, доносился голом Андрей — всё тот же растянутый, насмешливый, в котором любая фраза звучала так, словно он заранее уверен в праве лезть куда угодно. Следом что-то буркнул Боря, потом коротко и раздражённо ответил Даня, и от этого сочетания, от самого факта, что они все здесь, внутри у Мирослава сразу стало пусто и очень холодно. Он подошёл к краю крыши и посмотрел вниз. Андрей первым вынырнул из серого полумрака между сараями, в распахнутой куртке. За ним шёл Воробьёв, широкий, сутулый, с руками в карманах. Чуть позади — Дима, как всегда собранный, спокойный, слишком внимательный для человека, который просто оказался рядом. Даня шёл последним, и уже по тому, как он держал плечи, как смотрел под ноги и как ни разу не поднял голову к крыше, было ясно: спорил, пытался, не вышло. — Ну ничего себе место для разговоров, — Андрей вскинул голову, заметив Мирослава. — Романтично даже. Он сказал это нарочно легко, почти весело, но последнее слово чуть царапнуло. Не как знание, как грязная догадка, нащупанная случайно и оттого особенно цепкая. Плахотя посмотрел не на него, а на Даню. Тот наконец поднял глаза. Во взгляде мелькнуло что-то нервное, но быстро исчезло, потому что Андрей, не дождавшись ответа, уже двинулся ближе к сараю и носком ботинка задел что-то в траве. — О, а это что? — Он наклонился, вытащил из бурой, мокрой листвы старые ножницы — большие, тяжёлые, с тёмными ржавыми кольцами и тупо блеснувшими лезвиями. — Смотрите-ка, какой раритет. — Выбрось, — сразу сказал Даня. — На кой они тебе. — А тебе жалко? — Андрей щёлкнул лезвиями в воздухе и усмехнулся. Звук вышел сухой, неприятный, слишком звонкий для такой сырой погоды. — Может, пригодятся. — Ты как маленький, — бросил Дима, но без настоящего раздражения, скорее по привычке, и Мирославу от этого стало ещё гаже. Соколов всегда умел говорить так, чтобы отойти в сторону, при этом не выйдя из игры. Андрей уже цеплялся за перекладины, вбитые в бок сарая, и поднимался наверх. Боря полез следом, тяжело, но уверенно. Дима задержался на секунду, оглядел скользкую крышу, тёмный двор между сараями и полез тоже, явно не потому, что хотел участвовать первым, а потому, что не собирался оставаться снизу один. Даня стоял дольше всех. Мирослав видел, как он смотрит на грязные железные ступени, потом на Андрея с ножницами, потом снова вверх, и этого мгновения хватило, чтобы понять: он всё ещё мог уйти. Мог остаться там, внизу. Мог хотя бы сейчас не подниматься вместе с ними. Но через несколько секунд он всё равно ухватился за перекладину и полез следом. Когда все четверо оказались на крыше, она сразу стала казаться меньше. И без того узкая, мокрая, с низким шершавым краем, она теперь стала совсем тесной. Ветер ходил по ней свободно, пробирался под одежду, тянул холодом в лицо. Где-то позади, за гаражами, лаяла собака, с улицы доносился глухой шум проезжавшей машины, но здесь, наверху, всё это слышалось уже будто из другой жизни. — Ну? — Андрей встал напротив Мирослава и крутанул ножницы в пальцах. — О чём такой секретный разговор? — Не твоё дело, — ответил Мирослав. Голос у него прозвучал ровно, но внутри всё уже дрожало от той злой, бессильной ярости, которая приходит не от страха даже, а от унижения. Он не ждал, что Даня начнёт клясться или бросится что-то объяснять. Он вообще ничего особенного не ждал. Только не этого. Не того, что даже здесь, в месте, куда Андрей с Борей обычно не совались, Даня всё равно притащит за собой свою трусость в человеческом виде. — А чьё? — Андрей обернулся, демонстративно оглядел остальных и снова уставился на Мирослава. — Его, что ли? Он кивнул на Даню, и тот сразу дёрнулся. — Андрей, хватит. — Что хватит? Я ещё даже не начал. — Андрей прищурился. — Или я чего-то не знаю? — Не знаешь, поэтому молчи, — сказал Мирослав раньше, чем успел подумать. Андрей ухмыльнулся, будто только этого и ждал. — Ты мне рот не затыкай. Сначала шкеритесь непонятно где, потом строите из себя оскорблённую невинность. — Да с чего ты вообще взял, что мы... — Даня осёкся так резко, что сам, кажется, понял, как это прозвучало. Дима тихо хмыкнул. Не засмеялся, не переглянулся с кем-то, просто чуть заметно качнул головой, и Мирославу стало ясно: этот уже что-то понял. Может, не всё, не до конца, но достаточно, чтобы потом соединить детали и подать их Андрею так, как нужно. Боря, наоборот, смотрел без особой мысли, но с тем тупым, тяжёлым интересом, который бывает у людей, чувствующих, что ситуация становится всё неприятнее и потому всё интереснее. — Так вот чего ты дёргался, — протянул Андрей, глядя уже только на Даню. — А я думаю, что это ты весь день как ужаленный. — Закрой рот, — Даня сказал это негромко, но голос у него впервые прозвучал по-настоящему жёстко. На секунду повисла тишина. Даже ветер как будто отступил куда-то в сторону. Андрей медленно перевёл взгляд с Дани обратно на Мирослава, и в его лице что-то изменилось. Ушла игра, осталось только зло — ещё не бешеное, не открытое, но уже настоящее, задетое. Мирослав слишком хорошо знал этот переход. Вот сейчас всё и покатится. — Ну давай. Расскажи мне, что я должен закрыть. Или ты расскажешь? — Андрей снова посмотрел на Мирослава. — Ты же у нас смелый, да? Один против всех. — Андрей, пошли вниз, — Дима сказал это спокойно, но впервые без привычной насмешки. Он явно почувствовал, что дело заходит не туда. — Серьёзно. Хватит. — Тебя кто-то держит? — Андрей даже не повернулся к нему. — Иди. Но Дима не сдвинулся с места. Боря тоже молчал, только подошёл ближе к краю, отрезая путь к лестнице ещё плотнее, будто это уже происходило само собой, без приказов. Даня стоял между ними и Мирославом, но не достаточно близко ни к тем, ни к другому. И в этом было всё, от чего Мирослав устал сильнее, чем от Андреевых слов, Бориных рук и Диминых полуулыбок. Даня всегда стоял так. Ближе всех и всё равно по другую сторону. — Я тебя одного звал, — сказал Мирослав, глядя только на него. Это было тихо, но услышали все. Даня побледнел так заметно, что Андрей сразу поймал эту перемену. — Да ладно, — почти шёпотом сказал он. — Серьёзно? — Я не знал, что они пойдут, — быстро, сбивчиво выдохнул Даня. — Я не... — А надо было знать, — перебил Мирослав. — Хоть раз в жизни надо было что-то знать заранее. Даня дёрнулся, будто от пощёчины. Андрей коротко усмехнулся, но уже без веселья, больше от злости, от чувства, что при нём происходит что-то, что от него пытались прятать. Он не любил быть последним, кто понял. Особенно когда дело касалось того, над чем можно поиздеваться. — Ну вот и поговорили, — сказал он и подкинул ножницы на ладони. — Что дальше? Поцелуетесь при нас? — Выброси их, — резко сказал Даня. — Андрей, я серьёзно. — Что ты такой нервный? — Андрей щёлкнул лезвиями ещё раз, ближе к лицу Мирослава. — Боишься, что я твоему дружку чёлку испорчу? Мирослав не отшатнулся сразу. Только сжал зубы и посмотрел на Даню. Не умоляюще, не с надеждой — уже было поздно надеяться. Так смотрят на человека перед последней проверкой, уже зная ответ, но всё равно не выдерживая и давая ему ещё один последний шанс. Даня всё понял, Мирослав увидел это по его лицу. Заметил, как у него дёрнулась рука, он шагнул вперёд, открыл рот, чтобы наконец сказать что-то правильное, не половинчатое, не жалкое. Но Андрей был быстрее. — Чего ты молчишь? — бросил он уже Мирославу и, сделав шаг вперёд, поднял ножницы почти к самой его щеке. — Или ты только наедине такой разговорчивый? Всё произошло не в одну секунду, а в несколько рваных, плохо стыкующихся между собой мгновений. Даня сказал: «Андрей, блять, хватит». Боря двинулся куда-то вбок, то ли собираясь ухватить Андрея за плечо, то ли наоборот ещё теснее загородить проход. Дима только вдохнул. Андрей, может, и сам не собирался подносить ножницы так близко, хотел просто махнуть рукой, ещё сильнее напугать, унизить, но металл мелькнул у самого лица, ржавым отблеском полоснул по серому воздуху. Мирослав инстинктивно дёрнулся назад. Под подошвой поехал мокрый шифер. Он попытался удержаться, вскинул руку, и пальцы, вместо опоры, схватили только пустоту и рукав Андрея. Кто-то коротко, страшно выругался. Даня рванулся вперёд. Лезвия блеснули ещё раз, уже где-то ниже, сбоку. Потом крыша внезапно ушла из-под ног, мир опрокинулся, и всё сорвалось вниз так быстро, что звук падения ударил сильнее, чем сам момент. После этого наступила тишина. Хотя ветер никуда не делся, вдалеке по-прежнему ехали машины, где-то хлопнула железная дверь, но для них четверых всё вокруг оборвалось. Они стояли, не двигаясь, смотрели вниз. Андрей всё ещё держал руку полусогнутой, не успел опустить. Ножниц в ней уже не было. Даня застыл у самого края, белый, с пустым лицом. Боря первым выдохнул что-то хриплое, невнятное. Дима опомнился раньше остальных. — Вниз, — сказал он. И уже жёстче: — Быстро. Они спускались так неуклюже, будто у каждого внезапно стали чужие руки и ноги. Боря соскочил последним и чуть не поскользнулся в грязи. Даня уже сидел на корточках возле Мирослава, но не касался его, только смотрел, будто если смотреть достаточно долго, всё окажется не тем, чем кажется. Андрей стоял в двух шагах и не подходил ближе. Дима наклонился, быстро, резко, словно хотел закончить с этим как можно скорее. Мирослав лежал боком на влажной земле среди досок, грязных мешков и сгнивших листьев, точно сама осень свалила под сараем всё, что годами копилось, и оставила здесь догнивать. Его куртка была распахнута, на виске темнела кровь, и она же расползалась ниже, по мокрой ткани, по земле, по жухлой траве. Глаза были закрыты. Парень не шевелился. — Мир... — Даня сказал это едва слышно, потом сглотнул и уже громче: — Мирослав. Ответа не было. — Не трогай, — резко бросил Дима, хотя Даня и так не решался. Он провёл ладонью по лицу, сжал челюсть и ещё раз посмотрел на неподвижное тело. В глазах у него уже был страх — не паника, а тот первый, холодный страх, когда мозг ещё пытается оттолкнуть происходящее, но уже понял, что не получится. — Блять. — Он... — Боря не договорил. — Я не знаю, — Дима оборвал его слишком быстро. — Не знаю. Но это «не знаю» прозвучало так, что все четверо услышали в нём совсем другое. Даня медленно поднял голову. — Вызывайте скорую. Никто не ответил. — Вы ебанулись? — Голос у него сорвался, стал выше, чужим от ужаса. — Надо скорую вызвать. — И что ты скажешь? — Андрей заговорил впервые после падения, и голос у него был странно глухим, будто его ударили изнутри. — Что мы его с крыши скинули? — Мы не скинули! — Даня рвано вдохнул. — Это случайно было, надо позвонить, он, может... Он замолчал. Потому что сам посмотрел на Мирослава ещё раз. И в этот момент трусость, которую он так долго носил в себе тихо и незаметно, впервые стала чем-то большим, чем просто чертой характера. Она встала рядом с ним почти физически. — Если он уже... — начал Боря и тоже осёкся. Дима отступил на шаг. Потом ещё на один. Он всё старался мыслить, собирать происходящее в понятную последовательность, но ничего ни не получалось. Только один голый, страшный факт: они здесь, он здесь, и если сейчас кто-то узнает, как всё было, назад уже ничего не отмотать. — Пошли, — позвал Андрей. Даня медленно повернул к нему голову, как будто не понял. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Пошли, — повторил Андрей уже жёстче. — Сейчас же. — Нет. Это было первое твёрдое слово, сказанное Даней за весь вечер, и от него у Мирослава, лежащего внизу, если бы он мог слышать, наверное, только горько свело бы что-то внутри. Потому что слишком поздно. Боря смотрел то на одного, то на другого, потом быстро, нервно вытер ладони о джинсы. Дима отвернулся. Возможно, именно он в ту минуту понял, что позже будет помнить это не как чужую смерть, а как момент собственного выбора. Но выбор уже происходил, и все они его делали, просто молча. — Даня, — сказал он тихо. — Пошли. В итоге они ушли, с тем рваным колебанием, которое потом особенно трудно себе простить. Даня оборачивался несколько раз. Андрей шёл первым, слишком быстро, почти грубо раздвигая плечом холодный воздух перед собой. Боря всё время оглядывался, будто ожидал, что из темноты кто-то окликнет их. Дима не говорил ни слова. К тому моменту, когда сараи скрылись за гаражами, никто из них уже не пытался делать вид, что всё ещё можно объяснить. О ножницах вспомнил Андрей. Они остановились посреди пустыря, у ржавой сетки, за которой чернели огороды и редкие голые кусты. Даня поднял на него мутный, вымотанный взгляд, будто ему пришлось несколько секунд вспоминать, о чём вообще идёт речь. — Что? — Ножницы, — сказал Андрей. — Они там остались. — Да ты... — Заткнись. — Он дышал часто и впервые за весь вечер выглядел не старше всех, не самоуверенным, а испуганным пацаном, который понял, что чужая кровь не стирается из памяти так же легко, как грязь с ботинок. — Если их найдут, нам точно конец. Дима выругался сквозь зубы. Боря побледнел ещё сильнее. Назад они возвращались бегом, и от этого страх только рос. Казалось, чем ближе сараи, тем тяжелее становится воздух. Ночь уже была на пороге, свет в окнах дальних домов казался далёким и ненастоящим, а здесь всё тонуло в сырости, в ветре, в той вязкой, почти больной тишине, какая бывает на пустырях, где после людей остаётся что-то дурное. Они обошли первый сарай, второй, вышли туда, где внизу, под крышей, должен был лежать Мирослав, и остановились почти одновременно. Там никого не было. Ни тела. Ни крови, если не считать тёмных, размытых дождём пятен в грязи, которые вполне можно было принять за что угодно. Ни ножниц. Только мокрые доски, смятые листья, расползшаяся земля и тишина, от которой у Дани зазвенело в ушах. — Нет, — сказал он почти беззвучно. Боря отшатнулся первым. — Да ну нахуй. Андрей несколько секунд просто смотрел перед собой, как будто смысл увиденного отказывался укладываться в голове. Потом резко шагнул вперёд, нагнулся, оглядел землю, доски, тёмный угол между сараем и кучей мусора, будто Мирослав мог просто провалиться туда, исчезнуть в щели, искал любое объяснение. Но ничего обычного здесь уже не было. Дима медленно провёл рукой по лицу и выдохнул: — Уходим. Никто не спорил. Даже Даня. Он стоял, глядя на пустое место, и чувствовал не облегчение, не надежду, а что-то куда более страшное, потому что если Мирослав выжил, значит он ушёл сам, один, с этой сырой земли, с кровью на одежде, с ножницами в руках, и никто из них не знает, куда именно он ушёл и кем вернётся. А если не выжил, то их точно привлекут к ответственности. Они ушли во второй раз, и на этот раз никто не оборачивался. Только Даня, уже у самого выхода с пустыря, не выдержал и посмотрел назад. Сараи темнели вдалеке, мокрые, низкие, с ржавыми крышами, и в сгущающихся сумерках вдруг показались ему не брошенными, а затаившимися. Словно это место, где когда-то можно было спрятаться от чужих глаз, теперь само смотрело им вслед и молчало, потому что всё уже случилось.