Борис.

Ночь после сараев не принесла никому облегчения. Она не была похожа на ночь в привычном смысле — не давала провалиться в темноту, не отделяла один день от другого, не закрывала за собой то, что произошло. Она просто тянулась с редкими звуками из двора, с жёлтым светом фонарей и с тем глухим, тяжёлым знанием, которое лежало внутри каждого из них отдельно, не позволяя ни назвать его вслух, ни оттолкнуть. Даня долго сидел на кровати, не включая свет. Куртка так и валялась на стуле, мокрая по краям, ботинки стояли в прихожей, оставив на линолеуме подсохшие полукружья грязи, а он всё не мог заставить себя лечь, потому что стоило закрыть глаза, как сразу возвращались крыша, мокрый шифер, ржавый щелчок ножниц и то короткое, страшное исчезновение, когда человек ещё был перед тобой, а в следующую секунду его уже не было. В какой-то момент Даня всё-таки вытянулся поверх одеяла, не раздеваясь до конца, и пролежал так несколько часов, то дремля, то проваливаясь в короткие, липкие сны, после которых резко просыпался, и снова слышал удар о землю. Под утро ему приснилось, что кто-то медленно поднимается по перекладинам к окну его комнаты, не стучит, не зовёт, просто лезет наверх, и он проснулся так резко, что больно прикусил щёку изнутри и несколько секунд не мог понять, где находится.

✂️✂️✂️

В школе всё сначала выглядело обычным, поэтому пугало сильнее. Всё то же мокрое крыльцо, те же вспотевшие окна в коридорах, тот же голос охранницы у входа, которая ругалась на кого-то из младших за грязные ботинки. Дежурные на первом этаже лениво проверяли сменку, учителя проходили мимо с журналами под мышкой, дети смеялись слишком громко, спорили из-за домашнего задания, а кто-то уже успел поссориться в раздевалке. Мир не остановился. Ничего не изменилось настолько, чтобы это можно было сразу заметить со стороны. Но для Дани с самого порога всё было как будто чуть не так: свет резал сильнее, чужие голоса раздражали, запахи казались гуще, а каждый поворот коридора вызывал дурацкую, болезненную мысль, что сейчас он увидит Мирослава, идущего навстречу как ни в чём не бывало, с обычным своим закрытым лицом, с руками в карманах, и всё случившееся за вечер вдруг окажется не страшной правдой, а каким-то мутным, неправильно запомнившимся куском сна. Даня понимал, что это невозможно, и всё равно искал его глазами. Надеялся увидеть у окна на втором этаже, у кабинета физики, на лестнице между пролётами, даже в раздевалке невольно замедлил шаг, когда увидел знакомый тёмный рукав чужой куртки, и только подойдя ближе, понял, что обознался. Андрей пришёл позже обычного, мрачный, вероятно и не спавший вовсе. Он не шутил, не распускал руки, не лез первым, как это бывало всегда. Просто встал у окна и достал телефон, делая вид, что занят чем-то важным. Боря держался рядом, но тоже выглядел не тем человеком, который вчера смеялся на крыше. Он часто оглядывался, сам того не замечая, и всё время тёр ладонью подбородок. Дима появился последним, на его лице не было привычной иронии, зато была тихая собранность, включавшаяся у него только, когда дело заходило слишком далеко и он понимал это раньше остальных. Даня подошёл к ним сам, хотя ещё по дороге в школу думал, что лучше бы сегодня их не видеть. Но теперь всех будто притягивало друг к другу знанием, от которого невозможно было разойтись по разным углам и сделать вид, будто каждый живёт своей жизнью. — Он не пришёл, — сказал Даня прежде, чем кто-то успел открыть рот. Андрей поднял глаза, коротко посмотрел на него и снова опустил взгляд в телефон. — Вижу. — Он может и опоздать, — пробормотал Боря так неуверенно, что сам услышал, как жалко это прозвучало. — Мирослав не опаздывает, — тихо вспомнил Дима. После этих слов никто не ответил. За окном моросил дождь, который так и не прекращался со вчерашнего вечера. Даня посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, и вспомнил, как вчера Мирослав стоял на крыше сарая, вытянувшись во весь рост навстречу ветру. — Надо было вызвать скорую, — сказал он, не поднимая глаз. — Только не начинай, — Андрей резко оттолкнулся плечом от стены. — Не начинать? — Даня вскинул голову. — Ты серьёзно сейчас? — А что ты хочешь от меня услышать? — голос у Андрея был негромкий, но уже натянутый, с металлическим оттенком. За его злостью сейчас скрывался страх. — Что мы виноваты? Что я виноват? Что нужно было всем дружно сесть и поехать в участок, рассказать, как мы его на крышу загнали? — Мы его не загоняли, — быстро, почти машинально вставил Боря, и стало только хуже. — Заткнитесь оба, — Дима поморщился. — Не здесь. — А где? — Даня и сам слышал, что голос звучит всё выше от нервов. — Когда будет место? Когда его мать в школу придёт? Когда полиция начнёт спрашивать, кто был после уроков у сараев? Андрей на секунду замер. Потом медленно, с плохо скрываемым раздражением, убрал телефон в карман. — Ничего не будет. Если бы было, уже началось бы. Его там не было, понял? Нигде не было. Может, живой и свалил куда-то. Мы не знаем. Последние слова он произнёс слишком быстро, и стало понятно, что говорит он это в первую очередь себе. Даня хотел ответить, но по лестнице поднялась завуч и все четверо одновременно замолчали. Она прошла мимо, скользнула по ним рассеянным взглядом, кивнула кому-то в конце коридора и скрылась за дверью учительской. Эта короткая пауза и нелепая необходимость делать вид, что вы просто стоите у окна, как сотни раз до этого, внезапно показалась Крышковцу совершенно невыносимой. *** Первым уроком у Дани была алгебра, и цифры в тетради расплывались так, что он едва различал строчки. Учительница несколько раз делала замечание за невнимательность, один раз вызвала к доске, и он, к собственному удивлению, решил задачу почти правильно, будто тело продолжало существовать по старой привычке, хотя мысли уже давно были в другом месте. На перемене вышел в коридор и сам не заметил, как оказался рядом с лестницей на второй этаж. Оттуда спускались десятиклассники мокрые после физкультуры, но Мирослава среди них не было. И от этого простого, очевидного факта всё внутри опять неприятно сжалось. На второй перемене Даня столкнулся с Димой в туалете. Тот стоял у раковины, мыл руки и смотрел не в зеркало, а куда-то в стену. Когда Даня вошёл, Дима чуть повернул голову, но ничего не сказал. — Ты тоже не спал? — просто, чтобы начать разговор, спросил Даня. — А ты как думаешь? Даня закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. В этом тесном, сыром помещении их разговор казался ещё более ненастоящим, будто кто-то случайно воткнул его в школьный день не на своё место. — Если он живой... — начал Даня. — Если живой, то он почему-то не дома и не в школе, — перебил Дима, вытирая руки о брюки. — И это уже плохо. — Ты слишком спокойно говоришь. — Я не спокойно говорю. Я просто пытаюсь думать. Он посмотрел на Даню прямо. Под глазами у него залегли тени, лицо было серым, и на секунду Даня увидел в нём не привычного друга, который знает все новости школы и умеет на любой разговор отреагировать с холодной усмешкой, а обычного парня, которому страшно не меньше остальных, но он изо всех сил делает вид, что с этим страхом можно как-то обращаться, если разложить его по полочкам. — Ты же понимаешь, что Андрей начнёт врать, если что, — тихо сказал Даня. — А ты? — так же тихо спросил Дима. Это было сказано без нажима, без поддёвки, но Даня всё равно почувствовал, как перехватило дыхание. Он открыл рот, чтобы возмутиться, оправдаться, сказать, что он не такой, но не сказал ничего. Потому что оба знали ответ. Вчера на крыше всё уже было про это. Про то, кто на что способен, а кто — нет. — Ясно, — произнёс Дима, и в этом одном слове не было ни злорадства, ни презрения, только усталость. — Тогда хотя бы не смотри так, будто вот-вот сорвёшься. Андрей это уже заметил. — Что он заметил? — Даня почувствовал, как по спине пошёл холод. — Тебя, — Соколов пожал плечом. — Как ты дёргаешься. Как смотришь на пустое место, где должен быть Мирослав. Как ты вчера на крыше... Он замолчал и отвёл взгляд. Даня уже понял, что дальше не будет. И всё равно спросил: — Что вчера на крыше? — Ничего. — Дима отвернулся к раковине, снова открыл кран, хотя руки были уже чистыми. — Просто держи себя в руках.

✂️✂️✂️

К третьему уроку по школе поползли первые слухи. Кто-то из десятого сказал, что Мирослава сегодня нет, и классная якобы звонила домой. В ответ добавили, что он вообще не ночевал дома. В другой версии он поссорился с матерью и ушёл. В третьей — уехал к отцу в другой город, хотя никто толком не знал, есть ли у него вообще отец и где он живёт. Слухи росли быстро, липли друг к другу, меняли форму на ходу, и Даня с болезненной ясностью понял, как просто здесь любую чужую беду превращают в пересказ, в удобную версию, в повод пожевать на перемене одно и то же, пока звонок не оборвёт разговор. К обеду напряжение стало уже почти физическим. Андрей после второй перемены куда-то пропал, потом появился снова, ещё мрачнее, чем утром. Боря ходил за ним как тень. Дима ни к кому не лез. Даня старался не попадаться им лишний раз, но в какой-то момент всё равно оказался вместе с ними у окна на первом этаже, у самого выхода, где собирались старшие перед последним уроком. За стеклом двор был мокрый, тёмный, с провисшими голыми ветками над забором. Дежурная по школе общалась с кем-то из восьмиклассников. С улицы пахло снегом, хотя самого снега ещё не было. — Его мать пришла, — негромко сказал Дима, глядя не на них, а во двор. — Откуда ты знаешь? — у Дани внутри всё оборвалось. — Видел. Она сейчас у директора. — Блять, — выдохнул Боря и сразу зажал рот ладонью, будто опомнился слишком поздно. Андрей молчал. Даня представил эту женщину так ясно, будто видел её сейчас: усталую, промокшую, с напряжённым лицом, с руками, которые наверняка не знают, куда деть тревогу, пока взрослые в кабинетах говорят ей подождать, не делать выводов, не нагнетать раньше времени. Ему стало так тошно, что пришлось отвернуться к окну. — Может, и правда уехал куда-нибудь, — сказал Андрей, но настолько безжизненно, что эти слова уже никого не могли успокоить. — Просто не сказал никому. Никто не ответил. Они стояли молча, и в эту тишину, в эту затянувшуюся паузу, случилось первое по-настоящему дурное. Даня увидел это раньше остальных, хотя потом ещё долго убеждал себя, что ему просто показалось. За мокрым стеклом, у дальнего края школьного двора, там, где начинался старый забор и росли кусты, кто-то стоял. Высокий, в тёмной куртке, почти неподвижный. Из-за дождя силуэт размывался, лицо было не различить, но Даня сразу, безо всякого разумного основания, подумал только одно имя. Воздух в лёгких кончился мгновенно. Он шагнул ближе к окну, почти прижался к стеклу, и в этот момент фигура сдвинулась чуть в сторону, а потом исчезла, ушла за кусты или в слепую зону, туда, где уже ничего не видно. — Что? — Андрей заметил его движение первым. Даня не ответил сразу. Он всё ещё смотрел на двор, где теперь не было никого, кроме двух девочек у ворот. — Там кто-то был, — сказал он наконец. — Где? — Боря тоже подался вперёд. — У забора. Дима подошёл ближе, глянул в ту же сторону, потом на Даню. Его лицо не изменилось, но взгляд стал тяжелее. — Никого там нет. — Был, — упрямо сказал Даня и тут же понял, как это прозвучало. Андрей несколько секунд смотрел на него и решал, сказать что-то или промолчать. Потом отвёл глаза. — Тебе надо меньше пялиться в окна. Грубо, почти привычно, но в голосе не было прежней уверенности. Даня это почувствовал. За дверью директорского кабинета в этот момент кто-то громко заговорил, потом послышался женский голос — напряжённый, сорванный, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но в этой тишине коридора он всё равно прозвучал как что-то чужое, слишком живое для школы, где дети обычно боятся только контрольных и замечаний в дневник. Даня выпрямился. Ему стало ясно, что вчерашний вечер никуда не ушёл и не закончился вместе с темнотой, а перелез через ночь и встал рядом с ними здесь, под грязноватыми стенами, под школьными лампами, среди мокрых курток и шороха тетрадей. Он уже был внутри этого дня, школы, них самих, и дальше должен только расти. Дверь кабинета директора открылась через несколько минут, но для Дани успело пройти полдня. Сначала изнутри выглянула классная Мирослава — строгая, обычно собранная женщина, сейчас выглядела растерянной и заметно постаревшей за один только час. Следом вышла она. Даня не знал её лично, только пару раз видел издалека у школы, но сразу понял, что это мама Мирослава. В ней не было ничего такого, что бросалось в глаза: тёмное пальто, намокший воротник, волосы, небрежно убранные назад, сумка, которую она держала слишком крепко, будто пальцы не знали, за что ещё можно держаться. Женщина что-то быстро спросила у классной, та так же ответила, потом обе двинулись по коридору в сторону лестницы. На мгновение она подняла голову, и её взгляд скользнул по стоящим у окна ученикам — мимо Бори, мимо Андрея, мимо Димы, мимо самого Дани. Он не мог сказать, задержалась ли она на нём хоть на секунду дольше, чем на остальных, или ему это только показалось от собственной вины, но сердце всё равно ушло вниз. Ему отчётливо представилось, как Мирослав вчера утром точно так же шёл по этому коридору, а сегодня его мать вынуждена смотреть в лица чужих детей и пытаться угадать, кто что знает. Когда она ушла, в коридоре снова стало шумно. Смеялись девчонки из восьмого класса, парень побежал вниз, кого-то окликнули из кабинета, и эта школьная суета теперь казалась не просто неуместной, а злой в своей обычности. Даня стоял, глядя на лестницу, по которой женщина только что спустилась, и чувствовал, что внутри всё медленно обрастает тяжёлой, глухой тошнотой. Он не хотел сейчас смотреть нинакого из друзей, но уйти тоже не мог, потому что любое движение потребовало бы от него сделать вид, что он в состоянии двигаться как обычно. — Она в полицию пойдёт, — сказал Дима, и голос у него прозвучал так, будто он специально удерживал себя на грани, за которой начнётся паника. — Ну и пусть идёт, — Андрей сунул руки в карманы. — Ты совсем тупой? — Даня даже не повернул к нему головы. — Что значит «ну и пусть»? — А что, по-твоему, должно случиться? — Андрей посмотрел на него в упор. — Они поднимут весь город? У нас тут что, Москва? Ушёл пацан из дома, бывает. Через день вернётся, скажет, что у друга был. Боря рядом с ним стоял непривычно тихо, хотя в нём-то всегда было много силы и уверенности в том, что любой спор при желании можно закончить толчком или хваткой за ворот. Сейчас всё это куда-то делось, осталась только нервозность. — Он не вернётся сам по себе, — Даня не хотел произносить это вслух, но слова уже сорвались. — Не после... — Замолчи, — резко бросил Андрей. В этот момент мимо них прошёл физрук, кинул на компанию рассеянный взгляд и лениво велел не торчать под окнами. Все четверо двинулись с места. До конца дня они толком не разговаривали. На уроках Андрей сидел, уткнувшись в тетрадь, но по тому, как часто он смотрел в окно и реагировал на любой неожиданный звук, становилось понятно: у него внутри всё так же беспорядочно, как и у остальных. Боря на литературе умудрился выронить ручку три раза подряд, хотя и в более скучные дни не был таким рассеянным. Дима отвечал учителям слишком быстро и правильно, цеплялся за ритм обычной жизни единственным доступным способом — точностью. Даня ничего не слышал. Он автоматически записывал домашнее задание, открывал нужные страницы, поднимался, когда просили выйти к доске, и всё время ждал, что сейчас их вызовут по одному к директору, что кто-то из взрослых наконец скажет: «Подождите. А вы вчера где были после уроков?» Но никто не вызывал и никого не спрашивали.

✂️✂️✂️

После последнего урока дождь почти прекратился, но воздух стал ещё холоднее. Андрей хотел уйти сразу, ни на кого не глядя, но Дима остановил его у школьного забора. — Мать Мирослава была в отделе, — сказал он без вступления. — Ты откуда знаешь? — Андрей резко вскинул голову. — Оттуда, откуда обычно всё знаю. Какая разница. Ей сказали подождать. Сказали, что подростки и не на такое способны, что мог уйти к друзьям, к родственникам, просто «погулять». Заявление приняли после криков, без спешки. Никто никого искать сегодня не будет. Даня закрыл глаза на секунду. Это было хуже, чем если бы полиция сразу зашевелилась. Потому что всё вокруг снова оказалось верно самому себе: маленький город, уставшие взрослые, чужая беда, которую проще отложить до завтра, чем брать на себя. — Видишь? — Андрей выдохнул слишком быстро. — Я же говорил. — Нет, — тихо сказал Дима. — Это не «видишь». Это просто значит, что ей не помогут вовремя. Боря переступил с ноги на ногу и спросил, не глядя ни на кого: — А если он реально живой? Никто не ответил. Даня посмотрел в сторону дворов, где за домами начинался пустырь, а дальше — те самые сараи, и понял, что мысль о выжившем Мирославе пугает его не меньше, чем о мёртвом. Если выжил, значит ушёл оттуда один. С болью, с кровью, с тем ужасом, который они на него обрушили. — Я пойду, — сказал он. — Куда? — Андрей тут же уставился на него. — Домой. — Не ври. Это прозвучало слишком быстро и слишком точно. Даня поднял на него глаза. — Что? — Ты с самого утра как на иголках. Домой он собрался. — Андрей прищурился. — Куда ты пойдёшь? — Отстань. — А если нет? Даня сделал шаг вперёд, и это движение удивило даже его самого. Наверное, потому что за последние сутки в нём что-то треснуло, и сил делать вид, будто он по-прежнему тот младший в компании, который ворчит, возмущается, но всё равно остаётся на месте, почти не осталось. — Тогда иди за мной. Может, хоть раз увидишь что-то своими глазами сразу, а не после того, как всё испортил. Лицо у Андрея сразу стало жёстким, но ответить он не успел. Дима шагнул между ними не резко, без эффектности, просто так, что спор внезапно упёрся в него. — Хватит. Вы оба достаточно наговорили. Даня дёрнул плечом, развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Он слышал за спиной шаги, голоса, но не разбирал слов. Через два двора шум школы стал глуше, потом совсем остался позади, и вокруг начал собираться тот вечерний город, который к концу ноября выглядел особенно унылым: тёмные окна первых этажей, редкие прохожие, мутные лужи, в которых отражались фонари, заборы, за которыми мокли голые яблони и старые качели. Даня шёл быстро, сам не до конца понимая, зачем идёт к сараям. Не искать Мирослава всерьёз — после вчерашнего это уже звучало безумно. Скорее потому, что внутри оставалась необходимость вернуться в то место, где всё оборвалось, и посмотреть на него днём, в обычном свете, без паники, без толкотни, без чужого дыхания у самого лица. Ему казалось, что если он снова увидит сараи, крышу, грязную землю под ней, то реальность соберётся обратно в понятную форму. Пустырь встретил его ничем. Днём он казался ещё более брошенным, чем вчера в сумерках. Низкие сараи тянулись криво, ржавчина на крышах темнела длинными потёками, земля под ногами чавкала и липла к подошвам. Дальше, за последним рядом, торчали голые деревья, и за ними уже начиналась та часть города, где всё становилось ещё дальше от людей. Даня остановился у нужного сарая не сразу, бессознательно замедляясь с каждым шагом, а потом всё-таки подошёл вплотную. Внизу было пусто. Та же грязь, те же старые доски, тот же мусор, набившийся под стену. Только теперь, при свете, это место казалось ещё более реальным и оттого ещё менее объяснимым. Он присел на корточки, коснулся пальцами земли там, где вчера видел кровь, и отдёрнул руку почти сразу. Чуть в стороне, на нижней перекладине, виднелось что-то тёмное, то ли ржавчина, то ли подсохшее бурое пятно, и Даня смотрел на него долго, из-за чего в глазах начало рябить. — Мирослав, — позвал тихо, сам не заметив, как произнёс это вслух. Никто не ответил. Только сверху, с крыши, где ветер ходил свободнее, что-то едва слышно звякнуло, как будто металл коротко задел металл. Даня вскинул голову. На крыше никого не было. Он видел только мокрую, тёмную плоскость, косой край, с которого вчера сорвалось тело, и низкое небо над ней. Несколько секунд он стоял, не двигаясь, прислушивался к каждому шороху, пока не убедил себя, что звук мог прийти откуда угодно. Но уходя, всё-таки обернулся ещё раз.

✂️✂️✂️

Боря жил в старой пятиэтажке на краю микрорайона, где подъезды всегда пахли сырым бетоном, кошачьей мочой и чем-то кислым от мусоропровода. Он не боялся темноты, не оглядывался на дворовые шумы и редко задумывался о вещах, которые нельзя было решить криком, кулаком или хотя бы грубым словом. Но в этот вечер всё липло к нему иначе. Телевизор в комнате родителей бубнил слишком громко, на кухне звенела посуда, а ему всё равно казалось, что в квартире неправильно тихо. Он несколько раз проверял телефон без причины, открывал чат с Андреем, закрывал, подходил к окну, смотрел во двор, где под фонарём блестела мокрая детская горка, и не мог понять, что именно давит. В какой-то момент мать попросила вынести мусор, и Боря выругался так зло, что она сразу прикрикнула в ответ, но пакет всё равно всучила ему в руки. Он вышел в подъезд, хлопнул дверью и только спускаясь на пролёт ниже заметил, что лампочка на площадке между вторым и первым этажом перегорела. Там было темнее, чем обычно, и из этой темноты поднимался холодный запах сырости. Воробьёв шёл быстро, цепляя пакетом перила, когда услышал это в первый раз. Короткий сухой щелчок, совсем рядом, где-то за спиной, такой знакомый по вчерашнему вечеру, что он застыл раньше, чем успел понять, чего именно боится. Несколько секунд стоял неподвижно, чувствуя, как пакет с мусором тянет руку вниз, а в ушах слишком громко стучит кровь. Потом медленно обернулся. Лестничная площадка за спиной была пустой. Боря выдохнул, затем шумно втянул воздух, уже собираясь обругать самого себя, когда щелчок повторился — теперь ниже, из темноты у почтовых ящиков, кто-то неторопливо сомкнул и разомкнул лезвия. Он не побежал. Позже именно это будет особенно удивлять его самого. Он не побежал, потому что страх пришёл не сразу телом, а сначала в голову, как тупое неверие. Боря шагнул вниз на одну ступень, потом ещё на одну, всматриваясь в темноту, и только потом заметил у стены силуэт. Слишком тёмный, чтобы рассмотреть лицо. Он стоял там, где тень от лестницы съедала почти весь свет, и всё же парень почему-то сразу понял, кого видит. — Кто здесь? — всё-таки спросил он, и собственный голос показался ему чужим. Силуэт не двинулся. Только где-то внизу, почти у самой стены, снова тихо щёлкнул металл. На этом месте у Бори сдали нервы. Пакет выскользнул из рук, ударился о ступеньки, рассыпав что-то по полу, а сам он рванул вверх так резко, что едва не поскользнулся на повороте. Уже влетая в квартиру, задыхаясь и матерясь так, что мать выскочила из кухни, он всё ещё слышал в голове этот звук. И хуже всего было то, что он не смог бы потом честно сказать, видел ли внизу человека на самом деле.

✂️✂️✂️

Утром Боря выглядел так, будто за ночь постарел сразу на несколько лет, хотя со стороны это заметили бы не все. Он всё так же был крупным, занимал собой слишком много места в проходе, носил куртку нараспашку, не боясь холода, но в движениях появилась странная скованность. Боря не умел быть робким, но появилась какая-то дёрганая настороженность, тело теперь не доверяло миру вокруг. Андрея увидел он первым, подошёл к нему у входа в школу и сразу заговорил слишком быстро, вполголоса, не здороваясь, не оглядываясь по сторонам. Даня с Димой стояли чуть дальше, у окна, но даже отсюда было видно, как Боря коротко и зло что-то объясняет, а Андрей сперва слушает с каменным лицом, потом резко дёргает плечом, будто отмахивается. Когда Даня подошёл ближе, разговор уже оборвался. Боря замолчал, только посмотрел на него так, словно присутствие ещё одного человека делало всё рассказанное более неловким и менее правдоподобным. Андрей, наоборот, слишком явно пытался держать себя как обычно. — Ну и что у вас? — спросил Даня. — Ничего, — отрезал Андрей. — Да неужели. Дима, стоявший рядом, медленно перевёл взгляд с одного на другого. Он ничего не сказал, но в его молчании всегда было что-то такое, от чего людям становилось неудобно самим за себя. — У меня в подъезде вчера кто-то стоял, — наконец буркнул Боря, обращаясь будто бы в стену. — Или просто показалось. Не знаю. Андрей тут же хмыкнул, но слишком громко, и этим только выдал себя. — Вот именно, что показалось. — Я не идиот. — А выглядел именно так, когда мне звонил, — бросил Андрей. — Если ты собираешься сейчас трястись от каждого шороха... — Это были ножницы, — сказал Боря. На секунду все четверо замолчали. Даже Андрей. Дима опустил глаза, словно что-то просчитывал внутри себя. Даня почувствовал, как внутри снова поднимается тот холод, от которого пальцы начинают казаться чужими. — Ты видел их? — тихо спросил он. — Я слышал. — Боря сглотнул. — И там кто-то был. — Кто? Боря посмотрел на него зло, почти беспомощно. — Если бы я знал, я бы так не стоял. — То есть не видел, — Андрей тут же отвёл взгляд. — Я видел силуэт, — упрямо повторил Боря. — И мне насрать, верите вы или нет. Даня посмотрел на Андрея. Тот явно хотел сказать что-то ещё, грубое, привычное, поставить всё на место знакомым способом, но не сказал. Потому что сам уже был не в том состоянии, чтобы по-настоящему смеяться над чужим страхом. Это почувствовали все, и от этого их утренний разговор стал ещё хуже. Раньше кто-то один мог остаться сильнее, увереннее, злее, чем остальные. Теперь никто не тянул на эту роль до конца. Первую половину дня они старались держаться друг от друга дальше, чем обычно, но не расходились совсем, общий страх всё равно стягивал их обратно. На уроках Боря не слушал, то и дело оборачивался на дверь, ждал, что кто-то войдёт без стука. Андрей чаще раздражался по пустякам. Даня дважды замечал, как тот резко поднимает голову на скрип стула или хлопок двери. Дима внешне был спокойнее всех, но именно это спокойствие теперь стало каким-то искусственным, выверенным. На большой перемене он ушёл в кабинет информатики под предлогом сдать проект, вернулся только к звонку и выглядел так, будто сдерживает желание немедленно закурить, хотя Даня ни разу не видел его с сигаретой. — Что? — спросил Андрей, когда они столкнулись у лестницы. — Что теперь у тебя. Дима посмотрел на него, потом на Даню и Борю. Несколько секунд он, кажется, решал, говорить или нет. — Ничего, — сказал он в итоге. — Просто в кабинете окно во двор. Я подумал, что внизу кто-то стоит. — И? — Андрей скривился. — Тоже ножницы услышал? — Нет. — Дима говорил тихо и оттого неприятно спокойно. — Просто подумал, что это он. Боря выругался себе под нос. Даня не сразу понял, что все трое сейчас думают об одном и том же, хотя никто не произносит имя. Андрей первым нарушил паузу. — Да хватит уже, — сказал он. — Хватит таскать его за собой, как будто... Он осёкся. Соколов коротко усмехнулся — без тени веселья. — Как будто что? Мы не таскаем. Он и так с нами. После этого разговора Даня окончательно перестал понимать, что его пугает сильнее: возможность, что Мирослав действительно жив и где-то рядом, или то, как быстро они все начали сходить с ума вокруг одной и той же мысли. Каждый новый звук уже казался намёком, тень — фигурой, взгляд через двор — знакомым. Но при этом ни у кого из них не было ничего, кроме обрывков: Боре послышался щелчок в подъезде, Диме на мгновение показался силуэт под окном, сам Даня вчера у забора тоже что-то видел, а Андрей... Андрей молчал. И это молчание было подозрительнее всего, потому что Андрей не относился к тем, кто умеет долго молчать, если ему по-настоящему нечего скрывать. После уроков он сам догнал Диму у выхода и сказал почти сквозь зубы: — Вчера у меня под окнами кто-то стоял. Даня, шедший рядом, услышал это случайно и даже не сразу понял, что Андрей говорит вслух. — Когда? — спросил Дима. — Поздно. Уже темно было. Я штору задёрнул, потом опять глянул — никого. — И ты молчал? — Даня остановился. Андрей резко повернулся к нему. — А что я должен был сделать? Прилететь к тебе и поплакаться? Мне, может, показалось. — Всем нам, да? — Даня посмотрел сначала на него, потом на Борю, потом на Диму. — Всем по очереди показалось одно и то же? — Не начинай, — устало посмотрел Дима. Но Даня уже не мог остановиться. Ему всё чаще казалось, что они снова делают то же самое, что и тогда на крыше: видят происходящее, понимают, что дело зашло слишком далеко, и всё равно пытаются замазать страшное чем угодно — усталостью, стрессом, оговорками, словом «показалось», которое с каждым разом звучало всё жалче. — Тогда скажите это вслух, — выдохнул он. — Скажите уже, что думаете. — Что он жив? — спросил Андрей. — Или что он мёртвый и ходит за нами? Что тебе приятнее? — Что мы виноваты. Тишина после этих слов была короткой, но тяжёлой. Боря отвернулся первым. Дима опустил глаза. Андрей смотрел на Даню, хотел ударить, но не мог решить кого именно. В конце концов он просто шагнул вперёд, почти вплотную. — Ещё раз скажешь это так, чтобы кто-то посторонний мог услышать, — медленно проговорил он, — я тебе рот сам закрою. Понял? Даня не отступил. Они стояли так несколько секунд, и в этот момент Боря вдруг резко дёрнулся и выругался. — Чего? — обернулся Андрей. — Там, — Боря кивнул куда-то за их спины. Все трое посмотрели почти одновременно. По другую сторону школьного двора, у старого забора, за которым тянулась узкая полоса бурьяна, действительно кто-то стоял. Фигура сливалась с вечерним воздухом, и в этой неподвижности, в том, как человек просто смотрел из-за дождя и серого света, было что-то такое, от чего Даня сразу почувствовал, как желудок сжимается в твёрдый ком. Никто из них не двинулся. Силуэт постоял ещё несколько секунд, потом медленно ушёл в сторону, где забор ломался и начинались гаражи. И снова никто не успел рассмотреть лица. — Я не пойду за ним, — быстро сказал Боря, будто ему кто-то уже предложил. — А тебя никто и не просит, — отозвался Андрей, но сам с места тоже не сдвинулся. Дима смотрел туда дольше всех. Потом очень тихо сказал: — Он хочет, чтобы мы видели. Даня поднял на него глаза. — Зачем? — Чтобы мы ждали. В тот день они разошлись раньше, чем обычно. Но расползаясь по своим домам и дворам, каждый из них всё равно оставался внутри одной и той же тесной комнаты страха, из которой нельзя было выйти, просто захлопнув за собой дверь. Даня шёл домой, оглядываясь чаще, чем хотелось бы признавать, и всё время думал о том, что Мирослав действительно мог выжить, мог несколько дней лежать где-то один, с болью, с кровью, с холодом, и это было страшно не только как сама по себе правда, но и потому, что между ними так и не состоялся тот разговор, ради которого парень его звал. Теперь вместо слов осталась только эта тень у забора, молчаливое, холодное преследование и чувство, что всё давно уже движется к чему-то.

✂️✂️✂️

Боря в тот вечер поначалу даже злился на себя за вчерашний подъезд и за сегодняшний испуг у школы. Злость всегда была для него самым понятным способом справляться с чем угодно. Дома он нарочно громко разговаривал, включал телевизор, хлопал дверцами шкафов, несколько раз писал Андрею что-то вызывающее, будто хотел доказать самому себе, что всё это не больше чем нервы. Ближе к девяти он вообще собрался выйти во двор — просто так, без причины, походить, постоять с пацанами у магазина, покурить, сделать что угодно, лишь бы не сидеть в квартире, где каждый звук отдавался тем самым сухим щелчком. Андрей не ответил на его последние сообщения. Даня тоже молчал. Дима, скорее всего, вообще не собирался ни с кем переписываться. И Боря, раздражённый этим молчанием ещё сильнее, накинул куртку и вышел. Во дворе было пусто и сыро. Редкий первый снег всё-таки пошёл, но сразу таял на капюшоне. У магазина толпились двое старших из соседнего дома, но Боря не подошёл к ним, хотя обычно непременно бы влез в разговор. Он постоял под навесом, потом прошёл чуть дальше, к гаражам, закурил и, затягиваясь, заметил, что руки у него едва ощутимо дрожат. Это разозлило его настолько, что он швырнул окурок прямо в лужу и выругался вслух. — Хватит уже прятаться, — сказал он в пустоту, сам не понимая, кому это говорит. — Если это ты, выходи. Никто не вышел. Только ветер протянул по железу гаражных ворот тонкий скрип. Боря постоял ещё немного, чувствуя, как в горле поднимается сухая, злая тяжесть, и уже собрался развернуться обратно к дому, когда из темноты между гаражами донёсся тот самый звук. На этот раз Боря не побежал. Он застыл, потом медленно повернул голову. Между гаражами была узкая полоса темноты, где фонарь почти не доставал, и в этой темноте кто-то стоял. Не вплотную, не выходя на свет, будто не собирался облегчать ему задачу. Боря почувствовал, как во рту становится горько. Он не знал, от холода это или от страха. — Пошёл нахуй, — сказал Воробьёв и сам услышал, как неубедительно прозвучал голос. Силуэт не шевельнулся. Только ещё раз очень тихо, почти лениво щёлкнул металл. И вот тогда Боря понял, что никакая злость больше не помогает. На следующее утро его в школе не было.

✂️✂️✂️

Утро началось, за эту ночь город успел окончательно осесть в себе, стать ещё равнодушнее к тому, что в нём происходит. Мелкий снег вперемешку с дождём лип к подоконникам, во дворах чернели лужи с ледяной коркой по краям, а низкое небо висело близко и давило на крыши старых домов, на школу с её потемневшими стенами, облезлыми ступенями и вечным запахом сырой одежды в коридорах. Даня почувствовал, что что-то не так, ещё у входа, когда увидел, что дети не расходятся по кабинетам, а стоят кучками у крыльца и в вестибюле, громко шепчутся, оглядываются на ворота и на дежурных учителей. В маленьких городах плохие новости разлетаются не мгновенно, а как холод по мокрой одежде — сначала незаметно, потом вдруг оказываются уже везде. Он даже не успел толком снять куртку, как увидел у окна Андрея. Тот стоял неподвижно, с таким лицом, будто за ночь разучился спать и говорить одновременно. Рядом был Дима — собранный, серый, с застывшим взглядом человека, который уже знает что-то очень плохое и теперь только ждёт момента, когда это плохое станет словами. Бори рядом не было, и Даня понял всё раньше, чем кто-либо успел открыть рот. — Борю... нашли, — сказал Андрей, когда Даня подошёл ближе, и голос у него был какой-то пустой, словно он не сам это говорит, а повторяет за кем-то чужим. Смысл дошёл до Дани не сразу. Мозг ещё несколько секунд отказывался принимать это всерьёз. Нашли. Не он не пришёл, не его избили, не где-то отлежавается после пьяной драки, а именно нашли, как могли только тех, кто уже не вернётся. Даня посмотрел на Диму, и тот едва заметно кивнул, не подтверждая, а скорее добивая. Вокруг всё продолжало жить своей школьной, мерзко обычной жизнью: кто-то смеялся в конце коридора, младшеклассники спорил о контрольной, на первом этаже завуч раздражённо одёрнула парня, пробежавшего по мокрому полу, но теперь всё это стало каким-то отдалённым, потому что для них троих мир сдвинулся, а для остальных ещё нет. Они ушли за спортзал. Сейчас там было пусто. Дима заговорил первым. Он слышал подробности от одиннадцатиклассника, чей отец работал в автомастерской у гаражей и оказался на месте раньше, чем туда окончательно набежали взрослые, полиция и зеваки. Сначала Соколов говорил сдержанно, коротко, чтобы не дать словам обрести чёткую форму, но всё равно договорил достаточно, и Даня почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Борю нашли между гаражами, на сырой земле, и страшнее всего было как это выглядело. Его не просто убили. Его руки были изрезаны — глубоко, страшно, не одним случайным порезом и не в беспамятной драке, а так, будто кто-то хладнокровно и методично расправлялся именно с ними. Пальцы, ладони, запястья — всё, чем Боря всегда хватал, удерживал, толкал, прижимал к стене, превращая свою силу в чужой страх, теперь было искалечено с какой-то нечеловеческой точностью. Андрей долго молчал, глядя куда-то в сторону, на мокрую бетонную стену, надеялся, что если не смотреть на друзей, всё сказанное потеряет вес. Потом резко выдохнул и сказал: «Хватит». Но голос у него уже не был ни злым, ни уверенным. Это было почти бессильное «хватит», сказанное не им, а его страхом. Даня посмотрел на него и вдруг так ясно вспомнил Борю живым — с тяжёлыми шагами, с вечно расстёгнутой курткой, с привычкой решать всё руками, с этой тупой, спокойной уверенностью, что любого можно дожать, удержать, не дать уйти, — что на секунду ему стало трудно дышать. И от этого воспоминания кровь в жилах стыла ещё сильнее. Всё действительно было точно. Мирослав, а то, что это был именно он,сомнений уже не оставалось, не действовал в панике, не размахивал своей болью как попало, не кидался на них вслепую. Он видел каждого насквозь и наказывал не просто за участие в той крыше или за годы унижения, а за то, кем каждый из них рядом с ним был. Даня понял это в ту же секунду, в какую понял и другое: значит, Дима уже тоже отмечен. Потому что Дима всегда смотрел, знал, подмечал, слышал больше других. А Андрей... Андрей был началом почти всего. — А кто ещё? — тихо спросил Даня, когда Андрей снова попытался сделать вид, что всё можно не называть по имени. — Кто ещё сделал бы именно так? Никто не ответил. Тишина, повисшая после этих слов, была хуже крика, потому что в ней уже не осталось ни одного настоящего сомнения. Был только страх, который пока не решались признать до конца. Школа в тот день не остановилась, хотя должна была. Уроки не отменили, учителя говорили вполголоса, завуч ходила по этажам с лицом человека, который уже заранее думает, как правильно составить бумагу и кому что сказать, дети шептались на каждой перемене, жадно собирая подробности. Кто-то говорил о маньяке. Кто-то — о старых долгах Бори, которых у него никогда не было. Кто-то уже связывал его смерть с пропажей Мирослава, но пока ещё в том пустом смысле, в каком в провинции связывают всё со всем, если в этом есть хоть капля тьмы. И всё же по школе уже ползло что-то новое. Не страх перед убийством, а липкое, животное ощущение, что рядом ходит не зло, а чья-то личная, очень холодная месть.

✂️✂️✂️

Мать Мирослава снова пришла в школу ближе к обеду. На этот раз Даня увидел её издалека, через стекло на первом этаже. Она стояла под навесом, не снимая пальто, мокрого по плечам, с сумкой, зажатой обеими руками, будто только так ещё можно было удерживать себя в вертикальном положении. Рядом с ней был молодой полицейский с усталым лицом и дежурной, осторожной манерой разговаривать, когда не хочешь обещать ничего конкретного, но и открыто безразличным быть пока рано. Женщина говорила быстро, сбивалась, снова начинала, и даже на расстоянии было видно, как сильно она уже вымотана всей этой городской, привычной беспомощностью, где пропавшего подростка сначала предлагают просто «подождать», а смерть другого школьника сразу стараются запихнуть в удобную папку с названием, которое позволит быстрее отчитаться наверх и забыть. Даня смотрел на неё и с ужасом думал о том, знает ли она уже про Борю, догадывается ли, что её сын и это убийство связаны, чувствует ли она интуитивно то, что взрослые будут долго не хотеть признавать. Ему казалось, что если она сейчас поднимет голову и посмотрит прямо в окно, то он не выдержит этого взгляда.

✂️✂️✂️

К концу дня Андрей не находил себе места. Он резко оборачивался на каждый звук, дёргался, когда хлопала дверь, и всё чаще смотрел в окна, будто ждал увидеть там знакомую тёмную фигуру. Вся его привычная уверенность сыпалась прямо на глазах, но он всё ещё пытался натянуть её обратно, держался за грубость,короткие злые ответы, угрозы, которыми раньше легко ставил всех на место. Только теперь они не работали. Дима, наоборот, становился всё тише. Его разумность, всегда раздражающая в своей сухости, теперь сделалась пугающей. Он явно уже понял главное и молчал не от сомнений, а от того, что любые слова только закрепили бы эту правду окончательно. Даня видел, как тот иногда зависает взглядом на чём-то пустом, мысленно раскладывает происходящее по страшной логике, в которой первый уже был наказан за свои руки, а значит дальше всё тоже будет не случайно. И эта мысль делала воздух вокруг тяжёлым. После уроков они случайно оказались у лестницы, хотя на самом деле каждый из них уже искал других взглядом из какого-то больного инстинкта не оставаться одному. Андрей ушёл первым, ничего не сказав, и шаги его слишком быстро затихли внизу. Дима задержался на площадке между этажами. Даня уже собирался спуститься следом, когда тот вдруг сказал, не глядя на него: —Он не остановится. — в этих трёх словах не было ни истерики, ни пафоса, только усталая, страшная уверенность. Даня замер. Хотел спросить «кто», хотя это было бы жалко и бессмысленно, хотел сказать, что, может быть, Боря — это предел, что после первой крови всё должно как-то иссякнуть, но сам понимал, насколько это ложь. — Кто следующий? — спросил он вместо этого. Дима медленно поднял глаза, и Даня впервые увидел в них не привычную наблюдательность, не колкость, не спокойный расчёт, а обычный человеческий страх, который просто слишком долго прятали под другими выражениями лица. — Не знаю, — ответил он. — Но если он выбирает не случайно, то мы давно всё про себя ему рассказали. Даня шёл домой и чувствовал, теперь всё стало другим. У страха появилось имя. У мести — первое мёртвое тело. У Мирослава — форма, в которой его уже невозможно было больше воспринимать только как пропавшего мальчишку из десятого класса. А у них самих наконец не осталось ни одного оправдания, за которое можно было бы держаться, чтобы не смотреть правде в лицо. Город продолжал жить, фонари загорались один за другим, в окнах квартир сдвигались шторы, в магазинах звенела касса, автобус рычал на остановке, дети тащили домой сменку, и на фоне всей этой будничной жизни страшнее всего было то, насколько мало миру понадобилось времени, чтобы принять первую смерть как часть новой нормы. Но для Дани норма закончилась. Он шёл по мокрой улице, всматриваясь в тёмные дворы и стеклянные витрины, где иногда отражение чужой фигуры кажется не своим, и впервые по-настоящему понимал: всё, что шло дальше, уже не остановить ни страхом, ни молчанием, ни поздними попытками одуматься. Мирослав вернулся не затем, чтобы их напугать. Он вернулся, чтобы довести начатое до конца.