Дима.

После смерти Бори город будто не изменился. Наверное, потому что это маленький городок, где беда приходила не резко, а как сырость в стены — медленно, глубоко, без лишнего шума, но надолго. Всё, что должно было потрясти, просто ложилось на привычную серость ещё одним слоем. По утрам люди так же спешили на работу, ругались в автобусах, покупали хлеб и сигареты в тесных магазинах у остановок. В окнах старой школы по-прежнему горел свет, дежурные вытирали мокрый пол у входа, учителя спешили в кабинете, а дети толпились в коридорах, толкались, смеялись, списывали домашку на переменах и шептались, чтобы сделать услышанное менее страшным. Но уже через пару дней стало ясно, что произошло что-то такое, что этот город не сможет доконца осознать. Имя Бориса теперь произносили вполголоса, с осторожностью, какая бывает, когда люди боятся чужой смерти и стараются превратить её в рассказ, в слух, в пересказанную версию, чтобы отодвинуть от себя подальше. За его именем почти всегда всплывало и другое — Мирослав. Пока ещё не как официальная правда, а как догадка, ползающая по школе быстрее, чем могли ходить учителя с их просьбами «не разносить сплетни». Дети чувствуют такие вещи лучше взрослых. Они могут не понимать, не видеть целой картины, но нерв беды улавливают безошибочно. И если раньше Мирослав был для большинства просто тем самым тихим парнем из десятого, которого удобно было не замечать, пока на него сыпались чужие слова и чужие руки, то теперь он начал превращаться в фигуру совсем другого порядка. Теперь он человек, чьё отсутствие стало присутствовать в каждом углу школы сильнее, чем многие живые.

✂️✂️✂️

Похороны Бори прошли под низким небом, из которого с самого утра сыпалась мелкая снежная крупа, сразу таявшая на чёрной земле. Даня долго убеждал себя, что не пойдёт. Что ему там нечего делать. Что стоять среди чужих венков, смотреть на горе людей и делать вид, будто он просто знакомый по школе, будет слишком мерзко для него. Но в итоге всё равно пришёл, сам не очень понимая, зачем. Возможно, потому что уже не мог позволить себе ещё одно бегство. На кладбище было сыро, холодно, под ногами хлюпала грязь вперемешку со снегом, редкие деревья стояли голые и тёмные, а люди, собравшиеся у могилы, казались чересчур тесно сдвинутыми друг к другу, холод и общее потрясение невольно сбивали их в один, тяжёлый, почти безликий ком. Андрей стоял ближе всех к семье умершего. Не рядом, но достаточно близко, чтобы со стороны это выглядело правильно: лучший друг, человек из своей компании, тот, кто должен быть неподалёку в такой день. Даня смотрел на него издали и едва узнавал. Татаринович всегда занимал в пространстве много места — голосом, смехом, движением, взглядом. Даже когда молчал, от него оставалось чувство давления, потому что он всё равно контролирует, кто куда посмотрит и о чём будет говорить. Здесь же он усох. Лицо стало резче, в глазах не было ни злости, ни обычного раздражения — только тупая, выжженная пустота, которая приходит вместо слёз. Дима держался в стороне, у самого края траурной массы людей. Руки в карманах, ворот куртки поднят, взгляд опущен. Если бы кто-то, не знающий его, посмотрел на него со стороны, то сказал бы, что он просто собранный, сдержанный мальчик, умеющий держать себя в руках. Но Даня видел иначе. Вся его собранность теперь была не силой, а усилием. Слишком заметным усилием не дать себе развалиться на глазах у других. Когда гроб начали опускать, по толпе прошёл едва слышный вздох, а потом кто-то из женщин, кажется, тётка Бори, заплакал так громко и некрасиво, что Даня невольно сжал зубы. Этот резкий, невыносимо живой плач сделал всё окончательным. До этого смерть Бори ещё можно было держать внутри как страшную новость, как то, что пересказывают шёпотом у окна или за спортзалом. Но теперь она окончательно превратилась в реальность. В человека, которого больше нет. В мать, осунувшуюся за сутки на несколько лет. В отца, стоящего неподвижно и оттого ещё страшнее. В друзей и родственников, не понимающих, как так вышло, что упрямый, шумный, физически сильный Боря теперь лежит в земле, а те, кто был рядом с ним ещё неделю назад, стоят с серыми лицами и не знают, куда деть глаза. Даня в тот момент остро почувствовал, что вся их история давно перестала быть только про них. Их страх, молчание и трусость уже проросли в чужие жизни. ✂️✂️✂️ После похорон они встретились за стадионом. Андрей курил одну сигарету за другой. Даня сначала даже не подошёл ближе. Стоял в нескольких шагах, смотрел, как старший нервно стряхивает пепел, и чувствовал, что если сейчас заговорит первым, то всё мгновенно сорвётся в ор. Дима опередил его. — Он был у меня под окнами, — сказал Андрей, не глядя ни на кого. Голос у него прозвучал настолько глухо и ровно, что Даня не сразу понял смысл слов. — Когда? — спросил Дима. — Ночью. Поздно. Я услышал, как калитка скрипнула. Посмотрел — он стоит. Андрей замолчал, потом затянулся так жадно, будто табак мог хоть как-то приглушить внутреннюю дрожь. Даня смотрел на его руки. Те чуть заметно тряслись. — Ты точно видел его? — тихо спросил он. — А кого ещё, по-твоему? — Андрей резко поднял голову. — Я не знаю, — сказал Даня и тут же почувствовал, как бессмысленно это звучит. Не знать они уже не могли. Могли только делать вид. — Он ничего не сделал? — Дима говорил спокойно, но Даня уже начинал различать в этом спокойствии трещины. — Нет. — Андрей отвёл взгляд. — Смотрел. И всё. Это «и всё» оказалось страшнее любого описания. Даня очень ясно представил себе ночной двор, тусклый жёлтый свет под фонарём, мокрую землю, калитку, которая чуть скрипит от ветра, и Мирослава — неподвижного, молчащего, пришедшего затем, чтобы стоять под чужими окнами и ждать, пока его заметят. Между ними всеми больше не существовало расстояния, которое раньше можно было держать за счёт толпы, смеха, быстрых школьных дней, когда всегда есть кто-то рядом и потому кажется, что всё можно пережить скопом. Теперь это расстояние исчезало. У каждого из них осталась только своя тишина и свой взгляд напротив. После этого разговора Даня впервые по-настоящему понял, что Андрей больше не главный в их оставшейся компании. В нём всё ещё жила привычка злиться, обрывать, приказывать, но сама эта злость уже работала не как сила, а как плохо натянутая маска. С каждым днём она сидела на нём всё кривее. Он чаще срывался на пустяках, оборачивался на любой звук, дольше задерживал взгляд в окнах и зеркалах, больше не доверял собственному отражению. И если Андрей становился резче и злее, то Дима — тише. От этого смотреть на него становилось куда тяжелее. Он по-прежнему старался всё объяснять себе логикой, но она упрямо приводила только к одному: Мирослав жив, он действует не случайно и не выбирает жертв наугад. Боря был силой, руками компании. Воробьёв держал, толкал, не давал уйти, и потому смерть его оказалась связана именно с руками. Дальше мысль шла слишком просто, чтобы не быть страшной. Дима был глазами, ушами, языком. Человеком, который всегда всё замечал, собирал, знал, но оставался при этом в стороне, сохраняя за собой право быть разумным, а не виноватым. Теперь это мнимое право таяло с каждым днём.

✂️✂️✂️

В школе Дима начал задерживаться после уроков. Причины этого формальные — консультации, олимпиады, помощь классной, забытые тетради, что угодно. На деле Даня видел, что домой ему просто не хочется. Вечером всё пугало не меньше пустой школы. И всё же в ней хотя бы оставалось место, где стены знакомы, а шаги можно объяснить уборщицей или учителем. Даня однажды спросил его прямо, чего он добивается. Дима тогда посмотрел на него так, будто сам давно думал об этом и не пришёл ни к одному честному ответу. — Если он уже и так ходит где хочет, — тихо сказал он, — рано или поздно мне всё равно придётся остаться с ним одному. — Это не повод самому лезть под руку, — ответил Даня, и в этих словах прозвучало больше злости, чем он хотел. — А ты только сейчас решил начать кого-то останавливать? — Дима усмехнулся, но без веселья. Удар был точным. Даня даже не нашёл, что ответить. Всё, что он мог бы сказать, заранее звучало жалко. И молчание между ними было хуже ссоры. Потому что в нём не было попытки обидеть. Только правда, которую невозможно оттолкнуть. К вечерам школа была почти пустой. На третьем этаже уже выключали часть света, в дальнем крыле только из учительской пробивалась полоска жёлтого, и в этой полутьме здание казалось ещё старше. Даня шёл к выходу, когда увидел Диму на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Тот стоял у окна и смотрел во двор так внимательно, будто ждал там кого-то конкретного. — Ты домой не идёшь? — спросил Даня, подходя ближе. — Я думаю, — Дима даже взгляд не поднял. — О чём? — О том, что он не просто хочет убить нас по одному. Эта фраза прозвучала в пустой школе так спокойно, что Даня даже не вздрогнул, просто уставился на него, не понимая, зачем Дима произнёс это именно сейчас. — А что ещё? — Чтобы мы ждали. — Дима по-прежнему смотрел в окно. — Чтобы поняли раньше, чем это случится. В школьном дворе ничего не происходило, даже ветер перестал колышить деревья. И всё равно Даня почувствовал, как внутри становится холодно. — Пойдём вместе, — сказал он после паузы. — Нечего здесь торчать. — Ты иди. — А ты? — Останусь. — Зачем? Дима наконец повернулся к нему. Лицо у него было усталым, бледным и каким-то уже внутренне отстранённым, будто он с самого утра медленно шёл к этому разговору и теперь остановился ровно там, где хотел. — Потому что если он придёт, — голос был тихий, — то хотя бы в этот раз я не буду делать вид, что ничего не вижу. Даня открыл рот, чтобы возразить, и не успел. На лестнице послышались шаги. Не уборщица или учитель. Звук шагов поднимался медленно, с первого пролёта на второй, потом ещё выше, и с каждым новым шагом Даня чувствовал, как тело будто стягивает изнутри. Дима замер, но не отступил. Несколько секунд они просто смотрели в проём лестницы, откуда уже тянуло холодом и вечерней темнотой. Потом в полутени между этажами показался Мирослав. Он не выглядел ни привидением, ни человеком из страшных школьных сказок. Тёмная куртка, застёгнутая под горло, влажные волосы, лицо бледнее обычного, тонкая ссадина у виска, уже начавшая светлеть. Даня на секунду забыл, как дышать. Перед ним был не слух, не догадка, не фигура у забора, а сам Мирослав, и вместе с этим фактом в Даню ударило всё сразу: та крыша, этот город, Боря в земле, мать Мирослава у школы, ночные дворы, собственная трусость, которая так ничего и не успела исправить. Мирослав задержал взгляд на Дане совсем недолго, потом перевёл на Диму. — Ты хотел понять. Голос прозвучал тихо и ровно, как будто речь шла не о страхе и крови, а о чём-то будничном. Дима тоже смотрел только на него. — Хотел, — Дима кивнул. — Тогда вперёд. Дальше Даня уже не был частью этой сцены, он стоял где-то сбоку, пока между двумя людьми выясняется то, что давно должно было быть сказано. Мирослав напомнил Диме, что тот всегда всё видел. Он не был Борей, не толкал и не держал. Не был Андреем, не начинал вслух. Но он всегда смотрел. И почти всегда молчал там, где чужая жестокость ещё не выглядела слишком опасной для того, кто считает себя разумным. Дима пытался отвечать, говорил, что иногда останавливал, пытался иногда даже не давал друзьям зайти слишком далеко, но Мирослав только один раз повторил, что всё это было «иногда», и Даня увидел, как у друга дрогнуло лицо. Он тоже понял: спорить здесь не с чем. Когда Мирослав сказал: «Ты просто смотрел», на лестнице стало так тихо, что было слышно воздух в батарее. Дима стоял неподвижно, и Даня впервые видел, как в человеке гаснет последнее удобное оправдание. Мирослав не давил. Не делал ничего, что можно было бы назвать явной угрозой. Но в этой сдержанности уже была вся власть человека, вынужденного долго терпеть, и теперь он пришёл к другим не за вспышкой, а за приговором. В какой-то момент Мирослав развернулся и пошёл вниз, где сгущалась тень первого этажа. Даня дёрнулся следом, окликнул его, сбежал на несколько ступенек, но к тому времени, как выскочил к выходу, внизу уже никого не было. Он постоял у двери несколько секунд, а потом вернулся на площадку. Дима всё ещё был там. Лицо у него сделалось почти бескровным, взгляд ушёл куда-то внутрь, и Даня не сразу решился заговорить. — Ты в порядке? — спросил он, хотя вопрос был бессмысленным. Дима медленно поднял голову. На губах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но очень быстро погасло. — Нет, — сказал он. — И, кажется, уже не буду.

✂️✂️✂️

После той встречи на лестнице Дима действительно изменился так, что этого уже нельзя было не замечать. В его движениях появилась новая осторожность, в лице — напряжение, которое не сходило даже тогда, когда он молчал и просто сидел у окна. Даня видел, как он всё чаще оглядывается на звук шагов в пустом коридоре, как перестал задерживаться после уроков, хотя раньше сам искал поводы не идти домой сразу, как больше не стоял подолгу у школьных окон и вообще начал избегать отражающих поверхностей так явно, что это уже бросалось в глаза. Андрей пытался вытянуть из него подробности того вечера, но Дима отвечал коротко и зло, а потом и вовсе перестал что-либо говорить. Из этого молчания Андрей сделал худший для себя вывод: Мирослав сказал Диме что-то такое, после чего тот уже не может вернуться к прежнему равновесию. Даня несколько раз пытался заговорить с Димой по-человечески, без взаимных уколов, без усталой обороны, которая за последние недели приросла к ним. Но всякий раз разговор обрывался слишком быстро. Дима просто уходил от ответа, замыкался или смотрел на Даню так, что становилось ясно: он думает не только о себе и не только о Мирославе, а ещё и о том, что Даня до сих пор ходит между двумя правдами, не способный ни выбежать к одной, ни окончательно спрятаться в другой. Это раздражало. Даня и сам это чувствовал. После встречи на лестнице в нём остро ожила мысль, что у каждого из них уже есть свой приговор, просто кто-то услышал его раньше, а кто-то ещё только ждёт. Боря был первым. Дима — следующим. Андрей давно это понимал, но не произносил вслух. Даня теперь тоже понимал, и всё же часть его сознания продолжала цепляться за жалкую надежду, что если теперь начать бояться по-настоящему, то, может быть, этого окажется достаточным, чтобы что-то изменить. Но страх ничего не исправляет. Он только делает ожидание ещё гуще. Через два дня после той встречи Дима не пришёл на первый урок. Сначала это никого особенно не удивило — у него могла быть температура или прихватить горло, он мог даже банально проспать после бессонной ночи, и только Даня, увидев пустую парту, сразу почувствовал, как в животе холодно проваливается пустота. На второй перемене Дима всё-таки появился. Бледный, с синевой под глазами, будто и правда болел или не спал несколько суток подряд. Учительница спросила, почему опоздал. Он ответил что-то про поликлинику и справку донесёт позже. Ни один человек в классе не стал уточнять. В маленьких школах люди чувствуют, когда лучше не задавать лишних вопросов. На большой перемене Даня подошёл к нему. Дима стоял у окна в конце коридора, где было меньше людей. За стеклом шёл снег, он налипал на тёмные ветки, тут же таял на асфальте и только сильнее подчёркивал серость двора. — Ты вообще спал? — тихо спросил Даня. — Не знаю. Наверное, нет, — Дима усмехнулся, не поворачивая головы. — Он опять приходил? На этот раз Дима посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, вымотанным, но без прежней привычки что-то скрывать. — Он не приходит «опять». — Соколов помолчал. — Он просто теперь везде. — Что это значит? — Даня не сразу понял смысл этих слов. — Это значит, что я слышу его даже там, где никого нет. — Голос у Димы не дрогнул, и именно поэтому Крышковец почувствовал настоящий страх. — Ночью у подъезда, днём на лестнице, за дверью класса, за спиной, когда иду домой. Я его нет вижу. Только понимаю, что он рядом. Даня хотел сказать, что это нервы, что после Бори у любого поедет голова, но нет. Потому что сам жил так же. Просто у Димы это было хуже. И ещё потому, что в словах друга не слышалось истерики. Он сухо констатировал новое состояние своей жизни, в которой чувство чужого присутствия стало почти постоянным. — Скажи Андрею, — выдохнул Даня. — Или... я не знаю, взрослым. Кому угодно. — И что я скажу? — Дима смотрел на него с той усталой прямотой, от которой внутри свело всё самое уязвимое. — Что за мной ходит парень, которого полиция считает пропавшим? Что он сначала смотрел на меня в школе, потом исчезал в темноте, а теперь я слышу его шаги там, где никого нет? Ты правда думаешь, что это мне поможет? Нет, не думал. И оба это знали. Потому что даже если бы нашёлся человек, готовый выслушать всерьёз, дальше всё равно пришлось бы говорить о крыше, о падении, о том вечере, с которого всё началось. А на это ни один из них ещё не был способен. Не из желания защититься, а из-за ужаса перед тем, какой станет правда, если её произнести правильно. В тот же день Даня заметил ещё одну вещь: Дима перестал записывать чужие новости. Раньше это было частью его существования — он вечно что-то узнавал, запоминал, соединял. Кто с кем поругался, кто кого проводил после школы, кто что сказал учительнице, кто где был в выходные. Он не бегал с этим нарочно, не жил одними сплетнями, но через это знание всегда сохранял своё удобное место над ситуацией. Теперь же что-то в нём оборвалось. Когда двое девчонок у двери класса шептались о новом слухе про полицию и Мирослава, Дима даже не повернул головы. Когда Андрей на перемене язвительно спросил, не принёс ли он свежих новостей, тот просто посмотрел на него так, что Андрей замолчал сам. Теперь у человека, который всю жизнь слушал, собирал, отмечал и удерживал чужие слова, отняли к ним всякий аппетит. Даня понял это как предчувствие. Мирослав уже пришёл за Димой именно как за тем, кто видит, слышит и передаёт дальше. Всё остальное было только вопросом времени.

✂️✂️✂️

Вечером Дима возвращался домой один. Мать работала до позднего, отчим уехал в другой город на пару дней, и сама квартира в последние недели начала казаться ему особенно тяжёлой из-за своей пустоты. Раньше он ценил тишину. После шумной школы, чужих разговоров и бесконечного мелькания лиц приятно было зайти в подъезд, подняться по лестнице, закрыть за собой дверь и остаться наконец без чужих голосов. Теперь тишина перестала быть облегчением. В ней многое слышалось. В ту ночь снег опять пошёл мелкий, липкий, и фонари во дворе светили через него тусклыми кругами. Дима вышел из автобуса на своей остановке, перешёл дорогу, миновал магазин с уже погашенной вывеской и свернул между двумя пятиэтажками, где всегда сокращал путь. Там было темнее, чем у главной улицы, потому что один фонарь давно не работал, а второй светил вполсилы, дрожа жёлтым слабым светом. Обычно Дима прошёл бы этот участок, не заметив ничего особенного. Сейчас же с первого шага почувствовал, что идёт не один. Он замедлился, прислушался. За спиной было тихо. Только снег шуршал по капюшону, где-то вдалеке лаяла собака, и с дороги доносился приглушённый шум редких машин. Он пошёл дальше. Через несколько шагов где-то справа, за мусорными баками, очень тихо щёлкнул металл. Дима остановился. Сердце ударило так резко, что ему пришлось на секунду закрыть глаза. Потом он медленно повернул голову. Между домами, там, где тень от неработающего фонаря сливалась с кустами, стоял Мирослав. Он не прятался. Стоял, засунув одну руку в карман куртки, и смотрел на Диму. Их встреча была не случайностью, а очередным заранее известным пунктом. В руке у него блеснули ножницы. Те самые или другие — это не имело значения. Сам факт их присутствия был достаточен. — Ты шёл за мной? — спросил Дима, и собственный голос показался ему чужим. — Я не скрывался, — Мирослав подкинул ножницы в руке. И это было правдой. Все последние дни он действительно не скрывался так, как должен был бы скрываться человек, за которым уже тянется след смерти. Он приходил, стоял у окон, показывался на виду, позволял замечать себя. — Чего ты хочешь? — Я уже говорил, — Мирослав чуть склонил голову, будто вопрос показался ему запоздалым. — Нет. Ты сказал, что я смотрел. Будто это имеет хоть какой-то смысл. — И слышал. И говорил. Эти слова легли одно за другим, как удары, которые не нужно было усиливать ни голосом, ни жестом. Дима стоял в мокром снегу, под жёлтым, дрожащим светом, и чувствовал, что отступать бессмысленно. До ближайшего подъезда оставалось с десяток шагов, до улицы — ещё меньше. Просто он ясно понял, что никакое бегство не отменит того, что сказано и что сейчас произойдёт. — Я не был как Андрей, — глухо произнёс он. — Нет, — согласился Мирослав. — Ты был удобнее. Снег всё так же лип на рукава, таял на воротнике, вода стекала за шиворот, и всё это почему-то ощущалось острее, чем сама опасность. Дима несколько секунд молчал. Потом, почти против воли, спросил: — Даня... он тоже... Он не договорил. Мирослав посмотрел на него так, что Дима сам понял: чужое имя здесь не спасёт и не отвлечёт. У каждого будет своё время. — Ты всегда знал, куда смотреть, — тихо сказал Мирослав. — Теперь попробуй не смотреть. Что произошло дальше, позже Дима уже не смог бы никому рассказать. Не потому что не хотел, а потому что некоторые страхи существуют только до момента, когда начинают сбываться, а потом остаётся одна боль и рваные, бесполезные куски сознания. Он дёрнулся назад слишком поздно. Мирослав двигался без суеты, и эта страшная точность делала всё похожим не на нападение, а на давно продуманное действие. Дима успел вскрикнуть только в самом начале. Потом голос сорвался, захлебнулся, ночь, снег, жёлтый фонарь и чёрные дворы вокруг мгновенно стали чем-то далёким и бессмысленным. Последнее, что он по-настоящему ощутил, прежде чем всё распалось на боль и темноту, — это то, что Мирослав не спешит.

✂️✂️✂️

На следующее утро о смерти Димы школа узнала ещё быстрее, чем о смерти Бори. Кто-то сказал, что его нашли за домами, недалеко от остановки. Кто-то — что во дворе, у мусорных баков. Версия менялась от класса к классу, от этажа к этажу, но суть оставалась одной: его нашли рано, когда дворник только вышел расчищать мокрый снег. Даня узнал ещё до звонка, по лицам, по десятиклассникам, стоявшим кучнее обычного, по завучу, которая говорила на первом этаже по телефону быстрым, срывающимся шёпотом, по Андрею, увидев его у входа, тот не сказал ни слова, а просто посмотрел так, что вся та часть реальности, которую можно было вынести, закончилась ещё вчера. Подробности дошли не сразу, но когда дошли, Дане пришлось выйти в туалет и минут пять просто стоять, держась за раковину обеими руками, чтобы не упасть. Дима был изуродован именно так, как и должен был быть изуродован человек его роли. Глаза. Рот. Уши. Всё, чем он смотрел, слушал, узнавал и потом передавал дальше. Мирослав пришёл за ним так же точно, как за Борей. Страшная, холодная логика, в которой каждый из них уже давно был разобран на составные части и ждал своего часа. Когда Даня вернулся в коридор, школа казалась прежней и совершенно другой одновременно. Та же грязная плитка, тот же мел на подоконнике, те же мокрые следы на полу, дети, которые шепчутся, так же жадно ища новые подробности. Но теперь всё это существовало уже после второй смерти, а значит никакая привычная жизнь не могла выглядеть убедительно. Андрей стоял у окна и не шевелился. Даня подошёл к нему, и только тогда тот очень тихо сказал: — Мы следующие. Даня не ответил. Потому что спорить больше было не с чем.