∅

И стены стали тихо поддаваться.

Смешно не поддаваться, если ты

стена, а пред тобою — разрушитель.

День начался паршиво. Солдафоны прикончили если не весь кабак целиком, то выручку за полгода точно. Наваху пришлось оставить в армейском чугунном лбу. Володя плечо потянул, когда чёрный ход открывал — сколько раз каждый обещал другому этим завтра точно смазать петли, столько раз и забивал болт. По косой поцелованное пулей бедро болело, как проклятое. Страшно представить, что было бы, не пни Андрей вовремя стул и не промахнись головотяп с винтовкой… Одно хорошо: подкараулить чёрный вход не догадались. Навалиться пришлось втроём — Володя из-за плеча берёгся, от хрупкой Айян толку мало. Когда дверь с натужным скрипом захлопнулась, Володя сполз по ней, мараясь о ржавчину. Айян присела рядом. Андрей оперся на цистерну, чтобы не трудить ногу, и стал глядеть на Жилку. Со стороны Жильников грохнули выстрелы. Оставалось надеяться, что стреляли по больным… — Хорошо, что Янжан не объявилась, — пробормотала Айян то ли с жалостью, то ли с укоризной. — Пугливая. Сама бы растерялась и всех за собой утащила. — Не знаю, не знаю… тогда хоть знали бы, что жива. А так гадай, что с ней… да оставь, — Володя отвернулся от Айян, когда та потянулась к нему, покрутил плечом и зашипел. — Вроде не сломано. Заживёт… — Тебе что, невмоготу рельсы перейти? Эмшэн через дорогу живёт. Пусть посмотрит. — Убиться вместе решили? Мило. Жив останусь — сделаю из вас степных Пирама и Фисбу, — выплюнул Андрей, чувствуя, как во рту становится горячо от злобы — то ли на армейцев, то ли на себя, что не заперся загодя — ясно же, что нельзя им, зверью при власти, доверять! — Проваливайте отсюда, пока не нашли. — Думаешь, вернутся, ахай? — Айян подняла на него ласковый взгляд голубки — вот и пробуй злиться на такую. — А шут знает, что пьяным в голову взбредёт. Повезёт — сами себя перестреляют, — Андрей усмехнулся этой мысли — дорого он бы дал, чтобы солдатская шваль сама себя сожрала. — Бежать отсюда надо, бежать… да хоть на кладбище, пока не положили… — Тебе бы тоже эмшэну показаться, — Айян кивнула на его ногу. Пятно уже липло к коже, которой делалось холодно от красной влаги. Андрей скрипнул зубами. Жалко то ли сами штаны, то ли времени, которое потратишь на рану и прихрамывание… это же надо умудриться — не заразиться чумой, от которой три четверти Города перемёрло, зато схватить пулю! Проклятое, проклятое место. — Наплевать! — бросил Андрей, а сам, когда шёл прочь, держался за стену. Когда пересекал Заводы, краем глаза увидал, что дверь в кабак распахнута настежь. В Жильниках, как назло, карантин. Гнилью и миазмой несёт так густо, что слезятся глаза даже через пару улиц. А в Дубильщиков бунт, и Андрей без навахи… не страшно. Дай ему карандаш и человека — соединит в труп. Но нога!.. Обычно падальщики прекрасно чуют запах крови. Но в Городе, видно, настоящих падальщиков не завелось: он, Гефест колченогий, умудрился проскочить за углом от поножовщины. Отпер дверь мансарды — этот-то ключ и костлявая из его пальцев не вырвет, — навалился на неё так, что едва не упал. Вскарабкался на третий этаж… и на кой чёрт надо было так высоко забираться?.. В мансарде пахло не смертью и даже не пойлом. Тянуло какой-то степной травой — белой плетью, что ли? — и почему-то сырым мясом. Из ванны торчали чьи-то коленки, прикрытые синим. Андрей подошёл бы посмотреть, что брат опять к себе притащил, но нога, нога… дополз до дивана. Грохнулся так, что пружины в обивке протяжно скрипнули и заскребли по спине сквозь обивку и куртку. — Тише, ну, она только унялась… — выплывший из задней комнаты Пётр пытался на него шикнуть, но сделал ошибку за Андрея — глянул вниз, — и осёкся, и сделал страдающее лицо. — …это что ещё такое? — Из кабака выгоняли, — отмахнулся Андрей. — Перевязать надо. Тряпьё одолжишь? — Есть бинты, — брат затрясся весь, перепуганный, а всё равно говорить продолжал шёпотом. — Только это… да не сиди ты так, ногу хоть наверх закинь!.. Андрей сделал, как брат просил — лёг, ногу закинул на спинку дивана, хоть та и ныла, зараза… а сам поглядывал искоса, как он суетится — то по тумбе перекошенной шарится, то на вздох из ванной метнётся… странные вещи творятся. Ради себя он не шевельнётся, даже когда всего-то надо сдвинуть затёкшую руку. И откуда у Петра бинты? Ещё и свежие, судя по виду. Даже карболочный запах не выветрился. Ну дела. — Это… дырку выстричь придётся, — со вздохом сказал Пётр. — А то не помоешь нормально… у меня как раз кипячёная осталась. Всего час назад прокалил. — Ты когда медбратом заделался? — мысль о Петре — которого Андрею порой приходилось чуть ли не силком стирать, как котёнка, потому что сам тот не вспоминал, — кипятящем воду для… как это Даниил говорит… «санитарно-гигиенических целей», показалась ему нелепой до смешного. — Ну выстригай, коль заняться нечем. — Хорошие были штаны, — пробормотал Пётр. — Думал, они нас переживут. — Никогда не пойму, чего Данька на них зубоскалил. От прикосновения холодных лезвий к коже у Андрея поднялись волосы на загривке. Пётр, благо, не мучил почём зря и делал быстро… когда тот ополаскивал рану, Андрей едва сдержался, чтобы не заорать. Вот ведь погань! Рана пустяшная, пуля только кожу надрезала… а Андрея всё равно выкручивает. Разбаловал его этот Город-игрушка, Город-басня. Забыл, что такое настоящая боль… — Ну-ну… — Петру даже пришлось ему ладонь на лоб положить, как разбушевавшемуся мальцу. — Не пугайся ты так… Данковский обещал зайти Ласку проведать, и тебя заодно посмотрит… всё хорошо будет. Веришь? Вопрос-подвох. Вопрос-пустышка. Брат ведь прекрасно знал, что единственное, во что верит Андрей Стаматин — это Пётр Стаматин. Правда, тут верь, не верь — а пальцы у Петра от его веры дрожать не прекратили… и в четыре руки насилу рану перетянули. Болеть не перестало, да и чёрт с ним. Андрей выдохнул, потянулся за спинку дивана. Не нашёл даже пустой бутылки и чертыхнулся. — Так что у вас случилось? — Пётр притулился на краешке, хоть Андрей и спустил с дивана здоровую ногу, чтобы дать ему место. — Военные, черти бы их драли!.. — прошипел Андрей сквозь стиснутые зубы. — Видать, между собой пересобачились и пошли кутить напоследок… троих забулдыг, кто на антресолях сидел, пристрелили. Я двоих срезал. Мог бы и больше, но наваха в каске застряла, и у них маузеры… решил не рисковать. Володька запер подсобку, мы с ним и Айян через чёрный ход утекли. Без меня вздёрнут, когда Блок станет хвосты подчищать. — …поэт, что ли? — Ага, — Андрей не сдержал смешка. — Только вместо поцелуев в тень прекрасной незнакомки обивание лба перед пушками!.. третий день армия в Городе, Петь. С добрым утром. Пётр крупно вздрогнул — то ли от новостей про армию, то ли от возни в ванной. Оттолкнувшись ладонями от дивана, встал на ноги. Поглядел на Андрея тяжело. Всклокоченные волосы делали его мрачным, что степнячью муу шубуун. — Мог бы и не зубоскалить. У меня, знаешь, дела поважнее, чем армия… да не вставай ты так резко! — Пётр бросился к ванной, из которой торчала теперь бледная головка кладбищенской смотрительницы. — Ушибёшься ведь, маленькая… так, давай, аккуратно, я держу… Андрей вытянул шею, чтобы разглядеть Ласку получше. Выглядела она ещё меньше, чем раньше — или так кажется только из-за того, что брат завернул её в свой тулуп безразмерный, в нём кого угодно утопить можно… глаза запали, воспалённые. Болеет? Паршиво, если болеет. Пётр довёл её до дивана — так даже сразу и не поймёшь, кто из них шатался больше, — и она притулилась на краю так же, как брат. Даже руки чисто Петровым манером стиснула — пальцы левой поверх правой. — Ты тут откуда? — спросил Андрей — сколько живёт в Городе, а Ласку вне кладбища ни разу не видел. — Выбрала же время для гостей. — А это, брат, племянница твоя, — ответил Пётр вместо неё, и улыбнулся криво так. — Четвёртый день уж… — Скорей уж внучка. Тебе и тебя-то не доверишь. Ласка вдруг закашлялась, согнувшись чуть не пополам. Лицо Петра застыло на мгновение, как маска, а на второе он обхватил её за плечи. Ласка кашляла в ладонь. Когда отняла её от рта — Андрей разглядел на ней пару небольших и тёмных, будто свернувшихся уже сгустков крови. Из огня да в полымя. — Да не болеет она! — шикнул Пётр, заметив его взгляд. — Вчера болела. Сегодня уже нет. Это так… остаточное. — Ой ли? — вставать Андрей пока не вставал, но всё-таки попятился — перелёг выше, лишь бы от Ласки с её кровяными сгустками быть подальше. — С каких пор песочная грязь вдруг стала проходить? — …у молодого Бураха есть лекарство, — голос хрипловатый, но в остальном почти чистый — а на памяти Андрея Хулан, как зараза пошла, мгновенно стала хрипеть, как заядлый курильщик… — Порошочки детские, что ли? — Нет. Другое, не такое злое… из чего-то живого… пока что живого… — В вашем захолустье о чём ни спроси — всё к смерти, — отмахнулся Андрей. Даже неплохо, что его из кабака вытурили. Как ему хотелось увидеть лицо Данковского, когда он поймёт, что какой-то степной недоучка нашёл лекарство от заразы, за вакциной от которой он впустую гоняется!.. потом, конечно, вздохнёт с облегчением. Есть у этой кровавой ямы какой-никакой выход. Сам Андрей старался не думать об этом всём. Он не врач, ничего не переменит… после истории с Хулан и мёртвой кашей и менять-то ничего не хотелось. Баста. Не про него всё это. — А, брат… я ещё что хотел показать… — Пётр потянулся к столу, заваленному бумагами и заляпанному свечным воском, и двумя пальцами вытащил из вороха бумагу, жирно закрашенную углём. — Я тут это, набрасывал… не закончил, не до того стало… может, глянешь? Час от часу не легче. Андрей поморщился, но отказать брату не мог, так что протянул руку. На листе нетвёрдой — пустое наблюдение; вся твёрдость ушла в штырь Многогранника — рукой нарисован разрез какой-то конструкции. Да и не конструкции, а так, нагромождения линий, из которого не поймёшь, что пойдёт в дело, а что — след формовки угля об бумагу… — Я тут подумал… раз в поле инженерии уже предположить нечего, то надо что-то другое. Что-то, что опровергло бы само чувство пространства… перепутало верх и низ… Великая Яма! — Пётр развёл ладони, словно показывая её глубину. — Звучит? — Звучит и кастрюля, коль по ней грохнут, — усмехнулся Андрей, пряча за этим горечь от понимания, что и это — не то. — Что, что… работать надо. Оттачивать. Но тут хоть ясно, что хочешь. Уже хорошо, давно уж пора встать с лавров Многогранника… — Ну… ну как скажешь… — судя по глазам, Пётр ожидал другого ответа. — Потом. Зря полез, всё равно тебе отдохнуть надо… а не донимать тебя ерундой… Рисунок он швырнул на стол резко, жестоко — как поступал с любой «недотягивающей» работой, а до Многогранника дотянуться нельзя. Взял какую-то книгу и стал тихо, убаюкивающе читать вслух. Ласка привалилась к плечу Петра и то ли просто сидела с закрытыми глазами, то ли уснула. Тулуп бросили на Андрея вместо одеяла, спасибо, без обычных для брата причитаний «как можно без рубашки осенью». Он и сам задремал — то ли от кровопотери, то ли от голоса брата… …проснулся от грохота за окном. Стреляли — но не из винтовок, а как бы не гаубиц. Ласка встрепенулась. Пётр обнял её, будто спрятать пытался, а сам посмотрел на Андрея перепуганной птицей… — А чего ты ждал? Нельзя ставить на пути гаубицу, если она не выстрелит… — Андрей лениво потянулся до хруста — не в них же стреляют, так чего отрываться? — В воздух палят, успокойся. По Городу не станут, не для того ставку Блока в Управу вынесли… Опять выстрел. Грохот звенящий. Будто стёкла лопаются. Стук — книга выпала у Петра из рук. Брат вцепился в подоконник под западным окном, глядел на горизонт. С лица ушёл весь цвет. Ещё один выстрел — и теперь заскрежетал металл протяжно, как если бы стонал… — Так в воздухе же… — начал Пётр, но не договорил. Плевать на ногу. Андрей подлетел к подоконнику, вгляделся. После вчерашнего дождя осталась дымка, но не такая, чтобы укрыть Башню — что ей какая-то там водная дисперсия?.. Над крышами домов — пустой щит неба. Плевать на ногу. Андрей толкнул дверь, преодолел лестницу — как же надо было опуститься, чтобы такую малость «преодолевать»! — и бросился на улицу, и всё равно, что можно нарваться на кого угодно… брат кричал Ласке, чтобы та заперлась и пускала только их и врачей. Слетел вниз, вцепился Андрею в предплечье. — Только… только через степь свернём, хорошо? — он потянул Андрея не к Жильникам — срезать через них проще всего и чума не страшна, когда есть вещи похуже, — а к выеденным коробкам Термитника. — Там никто не тронет… мешать не будут… Андрей хотел возразить, но возражений закопошилось так много, что он не сумел выбрать меж ними и промолчал. Позволил брату тянуть себя, куда ему вздумается, и закинуть свою руку себе на плечи — конструкция вышла неустойчивой, как первый макет с цикла сопромата, но это неважно. Андрей толком не следил, куда именно они идут. Только головой ворочал, как всполошённая псина. Всё пытался разглядеть над домами родной башенный оскал. Заводы проскочили быстро. У берлоги Бураха валялся труп инквизиторского клеврета с железным сердцем. На Станции окопались военные, но Пётр потянул его на лестницу в Жерло раньше, чем Андрей успел спросить, хера какого они палили. Почка, мост на Площадь… Андрей, поймав зеркальный блеск, позорно опустил голову. Сбежал. Не захотел смотреть. Нога болела, как проклятая. Когда Пётр отошёл — едва не упал. И смотреть пришлось. Каркас надземной части Башни свалился на тот берег. Шпиль и воронка блестели почти что нетронутые — кварцевое стекло выдержало, и упали под удачным углом, в мягкую землю воткнулись. Другим стёклам повезло меньше. Что-то ссыпалось на тот берег, что-то упало в Горхон. Несколько осколков торчали из земли на этом берегу, близ моста. Одному из платанов при Горнах ветки побило. От лестницы остались пара расколотых пролётов, булыжники и обломки арматуры. Жаль по Собору не прилетело. Двух гнид бы разом — комиссаршу и Фархада… На искусственном островке, где лестница смыкалась со штырём, из-под земли хлестала кровь — горячая такая, пар испускающая… Пётр закрыл рот ладонью. Глаза прикрыл по-мученически. — Прав был Фархад, — прошептал он. — Всегда был прав… Андрей рыкнул. Ступил на мост — странно, что его каким-то из падающих пролётов не перешибло. По колено в крови стоял Бурах. Руки туда совал, как ни в чём не бывало. Андрея передёрнуло. Мясник мясником, сколько бы ни строил из себя менху. Мясник мясником. — …а ты что тут делаешь? — Бурах выпрямился и повернулся к нему, но рук отряхнуть не подумал. — Да так. Прогуливаюсь. Дай, думаю, загляну на дочкины похороны!.. — Андрей попытался усмехнуться, а сердце как в тиски зажало. — Иди домой и проспись, а? — у Бураха взгляд тяжёлый — но и близко не такой тяжёлый, как бессонные ночи и дни ломовой работы, на которых вознесена Башня. — У самого на сердце погань. Был бы другой путь — не сносил. Клеврет с железным сердцем и курьерской сумкой сдох у него на пороге. А Инквизитор всё про Многогранник выпытывала, на чём-де стоит и не было ли ничего странного при установке… страшно представить, что наговорил бы ей Пётр, попади он на допрос в одиночку. Зря тогда выворачивались. Пусть не Пётр, но кто-то другой наговорил. — Ты, стало быть, снёс? — Нашёл бумаги для Блока, — ответил Бурах, видимо, думая от него отмахнуться. — Иди отсюда, Стаматин, делать тебе тут нечего. И брата прихвати. Работы до чёрта, ещё с тобой объясняться… — А вот объясниться придётся, — нога болела, как проклятая, но это совсем ничего — тут и сдохнуть не жалко, затащить бы только Бураха за собой. — Ты что о себе возомнил, олгой? Построились на гниющем скотомогильнике, накидали туда бычьих туш и чёрт знает, чего ещё… а платить за это должна вдруг Башня?! — Жили бы спокойно, если бы не вы с Каиными! Это же надо было так докопаться, чтобы Землю чуть не обескровить!.. — хмуро отозвался Бурах. — …да что тебе объяснять. Всё равно не поверишь. Такое надо своими глазами видеть. — Знаешь… а ведь меня уже пытались запугать, — Андрей оскалился: может, этот мясник не Исидору, а Фархаду с его дурным кальяном наследует? — И не тошно чужую ложь донашивать? — …так отец вас предупреждал? — теперь, похоже, и Бурах готов его убивать. Хорошо. Андрей, в отличие от ищеек Закона, предпочитал держаться на равных. — Не он. Другой мертвец. Вот и познакомишься!.. Кулак у степняка тяжёлый, этого не отнять. Андрей знавал и потяжелее, но… да что с ним сегодня такое? То ли нога проклятущая, то ли Многогранник, когда падал, и его задавил… мяснику хватило пары ударов, чтобы опрокинуть его на мост. Андрей затылком приложился так, что в глазах потемнело. В груди что-то сдулось. Кольнуло, будто в лёгкое бритву пихнули… Бурах отпустил его. Андрей закашлялся — громко, мучительно, как не кашлял ещё никогда. Когда его отпустило, увидел, что на руке блестит слизь, густо смешанная с кровью… — Тебя, часом, не цепанули… да вроде нет… ну, повезло тебе, брат, — Бурах предложил ему руку, но от него Андрей точно не примет — вставал сам, хоть и едва не свалился. — Протянешь до вечера — вылечим. Андрей обернулся за плечо — Пётр гладил ладонями один из осколков, и в зеркале отражалось совершенно пустое, как у утопившейся в Лете тени, лицо. Посмотрел на хлыщущую из-под земли кровь. Вспомнил, что Ласка сказала, будто Бурах свою «панацею» сварил из чего-то живого… — Только, сука, посмей.