1. Осенний крик ястреба

Кажется, его кинули в комнату с пианино. Кажется, он опять видел Бураха, и от него несло не кровью, а сырым мясом и савьюровой желчью. Кажется… Андрею много чего кажется. Будто его не хватает ни на что за пределами этого «кажется». Жилы горят изнутри, будто расплавленным металлом залитые. Он привычен к боли, но это — не боль. Для этого нет подходящего слова. Это ничто не поможет стерпеть. Лежишь под сломанным пианино, смотришь в потолок сквозь крупные ячейки мокрой и до обидного быстро греющейся марли. Кто-то болтает снаружи. И кто-то болтает внутри: «Испугались, когда пришла в первый раз: двери захлопнули перед носом, обидели. Сбежали, сбежали, думали, что меня переломишь, что от Закона укроешься… теперь узнали получше, ошибку поняли, пользу мою признали — мудрые родители были. Умерли, не повезло, но не напрасно пустили: поняли, что пришла вас исправить…» От этого сделалось смешно — жаль, что смех выходил наружу с кашлем, от которого в груди всё болело, будто стальными тяжами давило… Андрей больше чем уверен, что с их-то родительницей всё в порядке. Глядит на Танцующий мост, курит, цыкает о чём-то своём — на них она не цыкала; если цыкать на каждую их выходку, за неделю язык отобьёшь — и горя не знает. Не то, что они… — …заткнись, сделай милость! — выпаливает Андрей, а сам хрипит хуже Хулан. — Сама не знаешь, что несёшь!.. — Интересно, ты грамматические роды на высоте лихорадки стал путать?.. — голос у Даниила невнятный — то ли он разговаривать разучился, то ли Андрею уши ватой набило, — …неважно. Дай руку. Зная тебя, сам ты не успокоишься. Он что-то достаёт. Это «что-то» блеснуло металлическим холодком — как рейки Многогранника… — А Башня? — вспоминает Андрей. — Что… что с Башней? — Всё то же самое, друг, — то ли смех, то ли всхлип — обычное дело для Даньки; он сам не знает, что чувствует. — Всё то же самое… Руке — чуть пониже локтя — делается больно, но потом легчает. Тяжи разжимаются. Становится можно дышать. Кто-то меняет нагретую марлю на ту, что прохладнее. «Всё то же самое», — повторяет Андрей, убаюканный сладостью этих слов. Значит, весь тот день — выстрелы гаубиц, звон стекла, парящая кровяная река в основании — ему привиделся. Может, его от ноги залихорадило, вот и снится всякая муть… В конце-то концов, не обычному артиллерийскому расчёту убивать Башню. Многогранник — это не какая-то там фигура, которую можно оценить в пешках и разменять… нет, такое не снесёшь. Тяготение сломалось об него — значит, сломается и баллистика, и история… небо ведь не завоюешь. А Многогранник — это небо. Единственное невыдуманное, рук способное коснуться небо, которое у человека было и будет… «Думаешь, что придумал завтрашний день, что создал машину для увеличения человека, что построил лестницу в небо? Солгали тебе, обманули, ослепили тебя и использовали, не дано никому переломить порядок вещей. Только я одна — лестница в небо, я — лестница в небо, я…» — …сколько раз повторять?! — Андрей дёргается; локоть бьёт о бок пианино так, что дребезжат проржавелые струны. — Ахай, ты ничего не говорил. На желтоватом и круглом пятне расплывающейся кожи — влажные глаза голубки. Во всклокоченных волосах лилово-розоватые цветы. Как Айян-то тут оказалась? Что тут забыла? — А… — воздух из груди выходит с протяжным свистом. — Да не тебе… я и не знал, что ты тут… ты тут что делаешь?.. — Да вот… смотрю за тобой. Пётр-дуу попросил. — Сам чего? — Вторую ночь не спит, тебя стережёт. Насилу проветриться прогнала, — у Айян в голосе укоризна — жаль, Андрей, что древний грек, совестью не страдает. — Да и ты, ахай, лучше глаза закрой. Полежи спокойно, не как обычно лежишь, чтобы убшэ унялась… сон — лучший эмшен. Андрей закрывает глаза — сам не знает, отчего, не в его правилах подчиняться… запястья касаются её пальцы, горячие, как нагретые солнцем камни. Оберег свой плетёт. Сколько лет прошло, а до сих пор эти свои обереги плетёт… странная она, эта Айян. Закрой глаза. Провались в черноту. Жди — поганое словечко! Жди. Будто ты не человек, а труп в земле, в гниющем мозгу которого мало-помалу разлагаются идеи Страшного Суда, асфоделей и Тартара — всего, чем утешался при жизни… Андрею всё это противно. Такая погань, что от самого себя тошно становится… «А чего ты хотел? — ну всё, дожили: его галлюцинация с ним же торговаться надумала. — Вы попрали волю Земли, вы пронзили мне грудь, вы сделали мне больно… вы оторвались от корней, отвернулись от матери, отвергли всех, кто не вы. Я — суд, я — кара, я — Закон. Я исправляю, что вы сломали. Я исправляю тебя. Как исправить тебя?» — …да как хочешь… всего хоть сожри… — хрипит Андрей; чьи-то холодные ладони держат его, пока он мечется в горячке, и над ухом уже звенит кладбищенский колокольчик. — Только Многогранник в покое оставь… брата не трогай, стерва… слышишь? Брата не трогай!.. Кашель. Рука в слизи с чёрными жилками. Боли уже почти нет, но слабость такая, что хочется лечь и заплакать от жалости к себе самому. «Поздно, — говорит чума. — Из меня уже вырвали нож».

*

*

*

Непаханое поле заросло.

«Ты, сеятель, храни свою соху,

а мы решим, когда нам колоситься».

Они свою соху не сохранили.

Пружины скрипнули под лопатками, когда он двинулся. Вместо одеяла — всё тот же безразмерный тулуп. Перед глазами мутно. Андрей вытер влагу запястьем. Бедро ныло, но терпимо — не лежи он расхристанный, раскинутый чёрте как, не обратил бы внимания. Приподнял тулуп и не разглядел ничего — всё повязкой закрыто. Откинулся обратно на подушку, непонятно откуда взятую. В мансарде сумрачно — сумрачнее, чем бывало обычно. Но бывало ли тут ярко? На памяти Андрея — точно не бывало… Повернулся, опираясь на локоть. Стены потемнели — за ванной, пустой теперь, чёрные пятна набрызганы. Кое-где торчали клочки бумаги, края волокнами распушили. И тихо. Неприятно так тихо. Как будто всё вымерло, а он один остался… — Петь? — позвал Андрей. — Петя, ты здесь? Не отозвался ни брат, ни завёдшаяся у него вдруг дочурка. Андрей чертыхнулся, упал обратно, уставился в потолок. Надо бы с потолками начинать нежнеть. Брат тоже, как не зайди, смотрит или в потолок, или в стены, захваченные Многогранниками в шпалерной развеске… Повернулся резко — чуть с дивана не слетел. Пригляделся к клочкам бумаги, явно оторванным — ни Многогранника, ни даже лестниц в небо не нашёл. Только перекошенные пятна красок, которыми Пётр баловался, презрев рисунок, остались. И западное окно забито листом фанеры. Скрипнула дверь в подъезд. Заскребли лестницу медленные шаги по лестнице и повторяющийся стук — несли что-то тяжёлое, били этим об лестницу. Протяжный скрип двери, шумное дыхание… Пётр затащил ведро в мансарду и привалился к стене, шумно дыша. Стоящему Андрею вроде обрадовался, но тут же стал недоволен. — Ты… ты лёг бы… — запыхался он страшно. — Ты бы лучше за бумажных воров волновался, — Андрей всё-таки сел; попытался закинуть ногу на ногу, но тут заныло бедро. — Или всё кладбищенские тарбаганчики сгрызли? Брат не ответил. Рухнул под боком, руки натруженные растёр — те страшно дрожали и от нагрузки, и от пойла. Молчал. Андрей тоже молчал, глядя на оголённые стены. Паршивый вид. Словно знал женщину нарядной и неугомонной, а тут пришлось смотреть на неё голую на цинковом столе, с навеки перекошенным посмертным спазмом лицом… «Посмертный спазм». Ну да. А фанера на окне, стало быть, вместо простынки — спасает душевную организацию санитаров от нужды смотреть в упор и на смерть, и на солнце… — Долго я валялся? — Андрей нашарил трясующуюся ладонь Петра и накрыл её своей. — Четвёртый день… кажется… сам считать перестал, — вздохнул брат. — Ты… ты сейчас как вообще? А сам заглянул в глаза, по-птичьи голову наклонив. И взгляд такой прозрачный и ясный, как небо, отражённое в новеньком зеркале. Так испугался, что даже пить перестал? Надо же. Не то чтобы Андрей против — всё равно брат пить не умел, только глубже себя загонял. Но ей богу, нашёл, за кого переживать, когда от Башни только гнутый металл и битые стёкла остались!.. — Жив и до омерзения здоров, — Андрей отвёл взгляд первым. — Есть чем горло промочить? — Да, да… сейчас… Пётр сунул ему бутылку, в которой оказалась вода — такая же слегка железистая на вкус, что и всегда, будто не было ерунды со сломанными колонками… Андрей выпил половину и поставил на пол. Снова зацепился взглядом за кусок фанеры — это кто же его приладил? вряд ли сам Пётр — и пустые стены. Мансарда годилась ровно для двух вещей — творить и нажираться. Первое теперь будет кощунством — как делать ребёнка, только чтобы забыть первенца, которого увезли на погост. Остаётся второе. — Покрепче не нашлось? — Себя побереги… — пробормотал Пётр. — И это говоришь мне ты? — Андрей не сдержал злой усмешки: брат-то прав, но, чёрт возьми, вот от кого ждёшь проповедей в последнюю очередь! — Тебя, часом, пока я с чумой болтал, девка в рыбьей сетке не обработала? — А я сам решил. Без самозванкиных советов. Или, думаешь, не смогу? — огрызнулся он, но вяло — Петровы «огрызки» Андрея всегда только смешили. — Совсем, по твоему, ни на что не годен? Андрей вгляделся в лицо брата. Его угрюмо сжатые губы и плачущие складки век ясно говорили, что тот не шутит — и впрямь задело. Тот, правда, подумал что-то своё. Потупился. Ладонь ему на щёку положил, как будто случайно задетую кошку утешал. — Извини. Самому паршиво, и никому лучше не делаю… мне всё равно в бакалею идти. Опять прозевал, даже сухарей нет… там могу взять, если хочешь. Только не твирин… хотя тебе всё равно будет, ты пьёшь иначе… в общем, как захочешь. — Обойдусь, — отмахнулся Андрей. — Ты лучше вот что скажи… что тут случилось? Все наброски сорваны, фанера на окне… Ласку что-то не видно… инквизиторские обыски и то добрее. — А это… — Пётр выдохнул и сам уставился на обрывки пустым взглядом — Андрей уже не знал, что лучше: смотри он так на Многогранники или в пустую стенку. — Её Сабуров забрал. — Что значит «забрал»? — не понял Андрей. — Никогда чужими детьми не занимался, а тут вдруг начал? — Они с Хозяйкой её удочерить захотели, — Пётр стиснул пальцы так, что кожа на костяшках натянулась. — Ко мне её пихнули так, от отчаяния, чтобы по заражённым районам не водить… Сабуров ещё и смотрел на меня, как на чирей… у Ласки полушёпотом спрашивал, не обижал ли я её, как папаша… едва удержался, чтобы не сказать, что всё слышу. Как ушли, я отправил к тебе Айян, а сам вылил всё, что нашёл, к чертям собачьим… — И правильно. Ты сам ещё дитё, мне одного тебя хватает!.. и не потащили бы мы её за собой. — Андрей… давай про это потом, — Пётр стиснул его локоть обеими ладонями. — Когда… ну… в общем, потом, а? Ты только на ноги встал, а уже… — Потом так потом, не трясись, — не стал спорить Андрей. — А наброски?.. — Решил не травить нам душу. Какой от них толк? Только зря мучить будут. Андрей подумал, что это трусость — сбегать от детища, которое ты не спас. Трусость для него, не для брата. Пётр жил в окружении Многогранников, которые им уже не превзойти и даже не повторить, пока Андрей забился под землю и занимался чем угодно, кроме их дела. Брат свой покой заслужил. Но Андрей? У Андрея всего две задачи — пробивать Петру дорогу и следить, чтобы его след не посмели замести. Первую он доблестно провалил ещё пять лет назад, когда Город, напуганный песочной грязью, замер и затих, и остановился на Башне. А теперь, после арт-удара… будто и не было той остановки. И вообще ничего не было. Андрей схватил с пола бутылку, приложился. Вспомнил, что вода. Даже обидно стало. — Эту… Великую Яму тоже под нож? — Да какая она Великая, Боже… — Пётр уронил лицо в ладони. — Я, как протрезвел, глянул на неё и понял, что это ж «Врата вниз» наши. Только грузные, тяжеловесные… мёртвые. Ни искры, ни нерва живого… опять ничего не вышло. — Теперь и не выйдет, — глухо заметил Андрей, скользнул взглядом по листу фанеры. Пётр молча положил ладонь его на спину. Не спорил — что тут спорить? У него пять лет было. И за все эти пять лет — ни наброска, ни строчки, ни формулы. Ладно, что не чудеса, с этим можно погодить… но ведь даже ничего хоть на полногтя нового не было. Старые, полузабытые в сиянии Многогранника вещи — но мутные и кривые, как мир, когда смотришь на него сквозь бутылочное стекло. — А ведро зачем тащил? — Андрей кивнул на ведро, так и оставшееся подпирать дверь в мансарду. — Меня дождаться не мог? — У тебя шов разойдётся, — осадил его Пётр. — На компрессы… в общем, на что попало. — Ополоснуться, что ли… сиди-сиди, сам справлюсь, — Андрей положил ладонь на колено засуетившегося Петра. — Да всё равно в бакалею надо… сам погреешь, да? Андрей кивнул. Пётр втиснулся в свой тулуп и спустился. Перетаскивая ведро от входной двери к закутку, который служил для помывки кистей, палитр и себя, Андрей и сам устал сильнее обычного — видать, не прошла лихорадка бесследно… он заскучал по Столице — там-то даже в центр, внебрачное дитя ампира с классицизмом, на который дышать боялись, провели водопровод. В кабаке, конечно, был цеховой. Интересно, осталось ли от кабака хоть что-то. Воду греть Андрей, конечно, не стал. Стылая настолько, что сердце замирает и хочется в голос ругаться, вода хоть шевелиться заставляла, а не быть раскатанной по полу тряпкой… потом вытерся на скорую руку, надел что-то и вернулся на всё тот же верный диван. Марля повязки вымокла насквозь. Интересно, что под ней. Пётр говорил про шов. Шили потому что так положено — Данковский ведь обожает быть самым умным в комнате, даже если для этого надо действовать по набившим оскомину инструкциям? Или всё правда плохо? Шаги по лестнице. Чужие — у Петра шаг легче и медленнее, и подошвами на подъёме он шаркал. Андрей напрягся. Потянулся по привычке за пазуху, но нет теперь ни куртки, ни навахи… чёрт, а ведь наваха теперь потеряна. Лезвие точно погнулось о маску, да и, даже если её вытащат из трупа, просто выкинут. Жаль. Хороший нож был. Превосходнейший из ножей. На пороге оказался Бурах. Андрей всерьёз задумался, а не спустить ли его с лестницы. — …куда он успел деться? — Бурах заглянул в заднюю комнату, потом — снова посмотрел на Андрея. Он что, его с Петром спутал? Андрей против воли расплылся в улыбке. Слишком давно их не путали — словно Многогранник втиснул меж ними одну из своих граней, как назло, ту редкую, что не была зеркалом. — Разминулись. Пётр вернётся скоро. Бурах хмыкнул. Навис над Андреем с непроницаемым лицом. Полумрак кабака скрадывал многое, заставлял всех казаться меньше… только сейчас Андрей увидел, насколько же крепко сбит этот полустепняк. И в кого он таким быком уродился? Отец был человеком небольшим. Далеко не таким внушительным. — Лихорадка? Резь в глазах? — Бурах частил: будто выучил список и теперь повторяет, не особо думая, нужен он кому. — Ломота в костях? — Здоров, как бык, — прервал его словоизлияния Андрей. — Проверишь? Бурах посмотрел на него, как на зверушку больную. Вздохнул устало так. — Да ты уже. Когда панацею в тебя лили, ты меня коленом саданул. До сих пор синяк остался. Вот как? Андрей этого не помнил. Страшная это всё-таки вещь — песочная грязь… — Я предупреждал, — Андрей пожал плечами; ни чёрт, ни Господь, ни Дикая Нина не заставят его виниться перед убийцей Башни. — Сука ты, Стаматин. — Стараюсь. Диван скрипнул. Бурах сел. Спустить бы за это с лестницы, но Пётр его ночевать пускал — значит, придётся и Андрею терпеть. Он всё смотрел на это лицо. Лицо у Бураха простое, если не сказать простодушное. Сложно поверить, что человек с таким лицом, к земле не просто прибитый — на полсебя вогнанный, обрушил их воздушный замок. Человек-двуязычник — обрушил их Вавилонскую башню… Верь, не верь — к чему это всё? Можно было бы подойти к окну и убедиться, что всё случилось; ничего не осталось. Да и почему «было бы»? Много ли ума надо — лист фанеры оторвать? — Ты что тут забыл? — спросил Андрей. — Я бы ещё понял, если бы меня пас Данковский. Но тебе-то какая печаль? — Про «клятву Гиппократа» слышал? — хмуро отозвался Бурах. — Какого из семи? Бурах чертыхнулся под нос и помянул недобрым словом Данковского с его «варварским языком». — Я — врач. Ты — больной, возможно, на голову… вот и вся история. — Да нет. Не вся, — Андрей сплёл пальцы в замок и стиснул их так, что они загудели. — Про Башню свою думаешь? — спросил Бурах почти что с сочувствием. — Соболезнования в задницу себе засунь, — огрызнулся Андрей. — Тебе же поебать, Бурах. На неё всем всегда было и будет поебать… она была больше, чем человек вместит. Никто не знал, что такое Башня. Даже брат только начал догадываться, как её отняли. Так не пизди, что тебе жаль вещи, о которой у тебя нет ни малейшего представления! А Бурах, похоже, его тираду мимо ушей пропустил. Ни один мускул на лице не дёрнулся. — Да и хер с ней, с Башней. Мне жаль только Хана, ходит теперь, как в воду опущенный. Ласка из-за твоего брата успокоиться не может, боится, как бы вы с ним делов не наделали… Даниил чуть не застрелился, насилу его к Блоку пристроил, там хоть не забалует… и вообще, я не лясы точить пришёл. Ногу показывай. — Ты шил, что ли? — Бакалавр порывался. Но с его тремором я бы ему и свиную ногу сшить не дал. Ну да. Где Даниил, а где прикладная медицина… пришлось задрать штанину — благо та, ещё с сытых столичных времён, не особо противилась. Бурах достал из нагрудного кармана ланцет. Повязку разматывать не стал — просто срезал всё к чёртовой матери. Рану и правда зашили. Чёрт, а ведь казалось, что она гораздо короче… — Тебе бы в кости играть, с твоей-то удачей, — заключил Бурах, от души ткнув пальцем в шов — Андрея едва не подбросило на месте. — Через три дня зайду, сниму швы. Сам лезть не вздумай. — Думаешь, первый раз? — Думаю, что Ласка не обрадуется. Не обрадуется она — не обрадуется брат твой… — грохнула дверь в подъезд. — Лёгок на помине. Андрей усмехнулся. Спустил штанину. Бурах думает, что управу на него нашёл? Что его так просто купишь?.. Пётр вошёл в мансарду, пакет с вещами поставил в ванную. Заметил Бураха, вздрогнул крупно. Подошёл тихо, как тень, шаркая ногами… — Ну и?.. — спросил, глотая звуки, в глаза Бураху заглядывая. — От песчанки здоров, с ногой ничего, на счёт остального — не знаю. Через три дня швы сниму. Следи, чтобы сам не полез. — Так мы умеем… — пробормотал Пётр, глядя туда, где под штаниной — вспухшие багровые черви краёв. — Для вашей породы, чем смириться, проще себя на лоскуты изорвать, — Андрей оскалился — сыскался знаток человеческих душ! — Можешь обещать, что такого не будет? Андрей хотел сказать, чтобы Бурах шёл нахер — Пётр никому и ничего не обязан обещать. Но не успел. Бурах так панибратски хлопнул смолчавшего брата по плечу, что будь при Андрее наваха — пустил бы в дело. — Ну, бывайте. Случится что — идите к отцовскому дому, а не к Берлоге. Мы с детьми теперь там живём. Спустился. Ушёл. Андрей жалел только об одном — что у него нет сил спуститься следом и запереть дверь, как следует, хватит с них посетителей… Пётр сел рядом. Свернулся под боком, как бродячая кошка. Андрей обнял его одной рукой за плечо, спрятал лицо во всклокоченных волосах, пахнущих гарью и прелой листвой — лишь бы ничего больше не видеть… «Не видеть». Соблазнительная вещь — это «не видеть». Да и разве песочная грязь не делает так, чтобы ты больше не видел? Ничего, никогда не видел?.. — …брат? — позвал Пётр. — Мне… мне не нравится, как рвано ты дышишь. — Привыкай, — что ещё мог сказать Андрей? — …почему я жив? Разве после этого выживают?.. — Бурах сделал лекарство. Из твири и живой крови. Помогает… обычно быстрее, чем тебе… тебе просто не повезло. Но это неважно… главное, что живой… — Живой крови, значит, — а словосочетание жгло язык желчью так сильно, что сплюнуть прямо на пол мансарды Андрею не давало только почтение к брату. Будь он у себя в кабаке — сплюнул бы. — Слова-то какие!.. нахер жизнь, если она стоила Башни. Нахер!.. — Андрей… А что «Андрей»? А ничего «Андрей» не смог, и непонятно, зачем вообще небо коптит. Он лёг — ненавистной своей горизонталью лёг; сделался заживо падалью, ещё владея собой — рабом… сполз брату на колени. Тот его держал, будто было ещё, что в Андрее баюкать. Будто не было взрыва, снёсшего к чёрту всё, ради чего они жили. Не было… Грудь давило наплывами, будто молот поднимался и опускался. Глаза жгло, будто роговицу наждаком деранули. Пропади оно пропадом. Да и он сам, честно говоря, тоже.

* * *

Перекупщики совсем обнаглели: за газеты в гробах, прибывшие с первым после снятия карантина торговым поездом, драли втрое прежнего. Андрей уже потянулся за навахой, чтобы припугнуть, но её не нашёл, вспомнил про военных и захват кабака — пришлось прикусить себе щёку, чтобы не вспомнить тот день дальше; не хватало ещё перед мужлом разъебаться, — плюнул и заплатил, сколько сказано. Пусть подавятся, крысы. Всё равно жировать долго не выйдет — Гриф ещё одним смотрителем Собора заделался, а Ольгимскому подлизать умел он один. Дёрнутся один раз неправильно, Ольгимский шепнёт в Стержень, а Сабурова дважды просить обычно не надо… В газете — пусть всего-то губернской, зато свежей — писали, что «угодившая в котёл четвёртая дивизия спасена своевременным появлением частей под командованием генерала от артиллерии А. Блока». Что «на прочих направлениях без перемен». Что «в виду распространения злонамеренными лицами слуха об эпидемии так называемой «степной инфлюэнции» сообщаем: величина санитарных потерь не превышает рассчитанной. Санитарно-эпидемиологическую безопасность личного состава обеспечивают особый медико-санитарный батальон, — это они так детин с огнемётами, что половину Жильников пожгли, обозвали? — …и действительный член Государственной Медицинской Академии, специалист в области фундаментальной медицины Д. Данковский». И ни слова о том, на каком фронте эта кашляющая армия обретается. — Иезуиты, — Андрей свернул газету и пихнул её за пазуху. А вот за папиросы и коробок красных спичек в «Тёмной лавке» цену заламывать не стали, хотя казалось бы, такое поле для спекуляций… Андрей взял несколько штук. Всё равно курить неудобно. В мансарде нельзя — табачную вонь Пётр угадывал, даже если проветрить всё, и на дух не переносил, — придётся каждый раз на крыльцо спускаться. Первую Андрей закурил на ходу и пошёл по путям от Складов к Заводам. У бураховой Берлоги стояла телега, на которой громоздились цистерны с красными подтёками. От их вида стало погано на душе — хоть разворачивайся и в Жилке топись, что твоя Сафо… остановился всё равно рядом, чтобы вонь паршивой махорки мешалась с кровяным духом — кровь Петра отвращает меньше, чем табак. Достал газету — дрянная бумага уже рвалась на сгибах, — пробежал глазами… конечно. Если и о Блоке не пишут ничего внятного, то такое слово, как «Инквизиция», наборщики даже не дочитают — на первых четырёх литерах удар хватит. Грохнула подвальная дверь. — Ты что тут забыл? — спросил Бурах у Андрея почти безразлично — простил ему, похоже, пациентскую несговорчивость в виде синяка… да и всё равно. Андрею его прощение даром не нужно. — Случилось чего? — Ты Инквизитора давно видел? — спросил Андрей, вспомнив, что на врачей Лилич свои виды имела. Бурах посмотрел на него исподлобья — как будто в этом вопросе углядел личное. Потом лицо поднял, стал пялиться открыто, как будто глазами щупал… степняки так умеют смотреть, будто тебя на лоскуты раскладывают. Андрей такие взгляды терпеть не мог. Так и тянет в глаз дать. — …би харанаб, — да что ему вдруг «понятно»? — Пошли, Стаматин. Тебе всё самому смотреть надо, словам ты не веришь. — Ты вроде занят, — Андрей кивнул на цистерны. — Треть часа подождут. Всё равно трав хотел подобрать. Значит, куда-то в степь… да плевать. Желай Бурах его пришить — не тратил бы «панацею». Андрей затушил бычок о кирпич стены. Пошёл за ним, сунув руки в карманы. Пришли на кладбище — вроде и забитое под завязку, а вроде и такое пустое, когда чудаковатая смотрительница не сидит у сторожки… Андрей кладбищ не любил. Мало того, что тут придётся лежать вечно и не сбежишь даже в желудках червей — кости они сжирать ещё не научились, — так ещё и тесниться с другими. И разница меж вами только в том, что над землёй и что вас самих уж не трогает… Андрей предпочёл бы всему этому кремацию. Или, если уж не сбежать от гниения, безымянную могилу на пустыре. Тоже придётся лежать, но хоть без соседей и подсказок всем, кроме тебя. Бурах вышел за ограду — туда, где камни расходились и вели к степнячьему алтарю. Рядом с вытоптанной среди трав тропой вырыта свежая могила, с наскоро сколоченным степным надгробием — несколько палок и бычий колокольчик. Под колокольчиком лежал грязный, вспухший от дождей том в чёрной коже и с железным сердцем. — Вот тут последний раз Аглаю и видел, — Бурах присел перед могилой, смахнул подсохшую грязь с книги с медвежьей нежностью. — Солдафоны оставили её валяться там же, где расстреляли… — Солдафоны? — Андрей не знал, чему удивляться: что солдаты вдруг осмелели и подняли винтовку на Инквизитора, или что Бурах называет её по одному имени. — …не верю. Кишка у таких тонка. Они могут лаять на Инквизиторов, сколько угодно, но разбегаются, как шавки, стоит им голову повернуть… даже Блок не посмел бы. — Чума, знаешь, страшные вещи с людьми творит. Мне Блок обмолвился, как уезжал, что двух третей своих не досчитался. Может, решили… гульнуть напоследок… Может, и правда. Лилич, Люричева говорила, сама в расстрельном списке сидела. Вот её и послали одну, как есть — ни вышколенных осведомителей, ни дуболомов-гвардейцев… а что пристрелили — не жалко. Наверху разницы нет, кому именно поручать грязную работу. У одного Андрея пунктик, из-за которого смотришь на эту могилу и зубами скрипишь. Сбежала в смерть, так и не ответив за Башню. — Не повезло, значит, — коротко усмехнулся Андрей. — Для Лиличей местный климат вреден, видать. — У неё тут были родичи? — Аглая твоя — младшая сестра Нины Каиной. Не знал? — судя по ошалевшему взгляду, Бурах и правда не знал. — Уверен, в Башню она вцепилась, чтобы с ней счёты свести. — Даже если ты прав, то она до своего подсчёта не дожила, — мрачно сказал Бурах. — Да и не стала бы она… — А её тут не спрашивали. Она обязана. По долгу службы. Инквизиция утверждает, что мы живём в лучшем из миров, который менять нельзя… а Нина меняла. И на словах, и на деле. Нет для Инквизитора кошмара хуже! — Допустим, — Бураху, похоже, и дела нет — святая простота. — Только я по глазам вижу, что ты собрался новых трупов наделать. Убьёшь, допустим, тот расчёт… Блока сожрёшь, или что ты там грозился сделать… а дальше-то что? Расстреляют тебя, как Аглаю. И ни нового не построишь, ни мир, раз он тебе так противен, не изменишь. — А в этом-то и шутка, — Андрей криво улыбнулся. — Я и не собирался. Я только Петру руку держу. Но он всё, что было, отдал Многограннику. Они же не только Многогранник снесли, Бурах. Они у брата моего душу отняли. Такое с рук не спущу. Костьми лягу, но не спущу… — Рано ты его хоронишь, помяни моё слово. Тоже думал, пьяница пьяницей… а нет, от Ласки не сбежал. Трясся за неё больше своей шкуры. И тебя он пас лучше многих фельдшеров. Да что тут распинаться. Всё равно не дойдёт, сколько язык не оббивай. — Я одного не пойму… тебе-то какая печаль, сдохну или нет? — Не люблю смотреть, когда люди навстречу смерти гребут. Врал? Ему или себе? Сам-то Бурах в это верил — по глазам видно, что верил. — …трудно тебе будет с Укладом, — бросил Андрей и пошёл прочь от инквизиторской могилы и от её смотрителя. Сидеть на месте невыносимо — руки и голова, что каждый свободный миг, когда нет другой мысли, видела перед собой мёртвые Многогранники и ехидную рожу Блока с плакатов, требовали дела. На этот случай, благо, был кабак. Его Андрей только затем и завёл, чтобы самому головой не ехать, пока Каины в эмпиреях вязнут и брат в Стигийских болотах творческого застоя топится. И сейчас кабак покорно подкидывал дела. Надо разгромленный зал привести в божеский вид и найти мастерового, чтобы дверь починил — как назло все, с кем работал Андрей, мор не пережили. Перебрать и наново описать запасы сырья — раньше им занималась Лель, но и её чума забрала, попробуй расшифруй теперь её закорючки… танцовщицы тоже разбежались, но ими занимался не он сам, а Айян. Пока её занятие ограничилось тем, что она швырнула перед Андреем на стол расчётные листы и уселась на подлокотник дивана. — Это чтобы вопросов потом не было. Хулан… сразу вычеркнем… — карандаш скрипнул по бумаге. — Янжан тоже мёртвой нашли. Сэргэлэн жива, но не вернётся. — Чего вдруг? — Откочевала к Эгэ-Гола с ещё десятком семей. Хотят там поселиться. К зиме, может, вернутся… но тогда и будет разговор, — Айян вычеркнула эту Сэргэлэн. — Выходит, у нас только Дулгар осталась. И я, так уж и быть… хотя нынешней зимой будет не до танцев. И Саба больше не поможет, даже не пытайся ходить к ней, ахай. Погонят. У Уклада траур. — Из-за Термитника? — Если бы… — вздохнула Айян с укоризной и забрала листы. — В Термитнике хоть люди были… и одонги, но чем они отличаются? Это им всё равно. Они там по Бодхо причитают. Дверь-то, оказалось, ещё ничего — даже менять петли не пришлось. А вот пианолу не спасти: всю пневматику погнули и ленты, видать, на растопку пустили… открылись, конечно. Непонятно только, для кого. Глупо ждать иного. Чума жрала всех без разбора, и жрала много — ненасытна её пасть. На первую смену Андрей вышел сам. Рвался Володя, но он завернул. Во-первых, нехер его жалеть — подумаешь, нога, подумаешь, песочная грязь… а во-вторых, Андрей не умел, как брат, оставаться наедине с мыслями. Из-за раны стоять было сложнее, чем раньше — бедро начинало ныть, но если опираться на стойку, а не строить из себя стоика, жить можно. Да и вообще — жить было бы можно, приходи народ выпить, как нормальные люди. А не чтобы ему душу растравить. Сперва это была немолодая степнячка. Скреблась, как мышь, по антресолям, будто что-то вынюхивала… когда спустилась, даже садиться не стала. — Смыли уже? — спросила, кивнув на антресоль. — Что «смыли»? — Кровь. Пришла помолчать над кровью мужа. Земля её хранит долго. — У нас тут чугун, и он ничего не хранит, — пробормотал Андрей. — А ваш муж… чёрт, если он был здесь, когда военные спускались… вот кого они застрелили. — Я Джебе всегда говорила, что пойло его убьёт, — вздохнула степнячка. — Ошиблась, стало быть. — Звери… ничего бы он не сделал. Не слепые ведь, должны были видеть, что им поперёк не встанет… — говорил Андрей, а сам думал: не слепые ведь. Должны были видеть, что Башню судить не их нормированной серости… Потом была светловолосая, простуженного вида горожанка. Всё смотрела на него искоса, смотрела… будто пыталась что-то сказать, но не решалась. Ей понадобилось две рюмки, чтобы набраться смелости и выпалить: — Аристарха помните? Андрей порывался огрызнуться: с чего это он должен запоминать всех, кто у него спивался? Потом вспомнил дурачка, который таскался за Петром одно время. Ладно бы это — брату компания полезна, как бы тот ни отпирался. Но точно не лжеца, ещё и лгущего бездарно… — Давно его не видно, — хмыкнул Андрей. — Ему же лучше. — А он умер, — произнесла эта краля с таким надрывом, будто на Страшном Суде обвинения предъявляла. — Заразился от продажной девки дурной болезнью и умер. — Повезло, значит, — отмахнулся Андрей. — В мор умер бы без женской ласки и куда больнее… от меня ты что хочешь? Чтоб извинился посмертно? Обойдётся. Я сказал, он не услышал и сходил нахер. Вот и всё. — Да… не знаю, — женщина собиралась сказать глупость, но вовремя передумала. — Это… он пакет вашему брату оставил. — Вот Петру и заноси, чего время тратишь… Кожевенный, не поворачивать с Термитника, ванна у подъезда. Разберёшься. Окончательно Андрей понял, что видал кабак в гробу, когда «знаки» взяли одну бутылку вина на троих, расселись в углу, напротив пустой сцены и выпотрошенной пианолы, и стали обсуждать Многогранник. Обсуждали пошло и тупо, избитыми фразами… будто не то что внутри не были — не догадались поверх домов посмотреть, пока ещё было, на что… — …Виктор говорит, что новый город будут ориентировать по магнитным линиям, — Андрей честно пытался не слушать, но против воли слышал: никого другого в кабаке нет, отвлечься не на что. — И по естественным токам почвы… ну, по содержанию элементов, или по доисторическим отложениям. Я считаю, что это правильно. Нужно не верстаться с Землёй, а заключить с ней перемирие!.. Андрей не выдержал и хохотнул в кулак, а руки как жаром обожгло. Давно с ним такого не было. С тех пор, как единственный «зажигатель» милостью Петра на кладбище лёг, под могилой с глазом… — Апофис, — его товарка в чепце, сшитом из разонравившегося Марии платка, двинула его локтем под рёбра. — Говори потише!.. — Нет уж, пусть теперь продолжает. Интересно, как он мириться с кучей грязи и щебня собрался. — Земля — это живой организм! — «знак» воздел палец к антресоли. — Со своей кроветворной системой, что доказал колодезь под Башней… мы слишком легкомысленно относились к Укладу. Они давно об этом знали. Не зря чуму называют болью Земли. И ушла она в тот же день, когда правда о Земле стала общедоступной и узнанной таковой, какая она есть… — Жаль, образование в вашей глуши не общедоступно. Херню бы не несли, — выплюнул Андрей. — Скотомогильник недогнивший у них живой, дожили… Впрочем, «знаки» сидели запуганными недолго. Вино взяло своё — много ли надо вчерашним детям? — и они продолжили трещать. И трещали куда искренне, не пытаясь играть в «интеллигентов» — о том, как тяжело видеть кровавую лужу на месте, где оставил лучшие мечты. Как тоскливо глядеть на осколки, которые когда-то обнимал то ли смеха ради, то ли из по-детски простенькой и высказанной в лоб благодарности. Как печально топтать расколотые ступени, с которых смотрел на звёзды. И всё это отнято без предупреждения, без объявления войны, за пару выстрелов. Причём и у «знаков», и у Стаматиных отнято дважды — и Блоком, и Каиными, просто разными… Бывать, значит, двум смертям, если дело доходит до Башни. Одной просто не заметили. Володя спускался неторопливо: тоже понимал, что ловить нечего. Андрей встретил его почти с облегчением. Когда спровадил этих «знаков» — а вино так и не допили, зря только стаканы попачкали, — выплеснул остатки из бутылки в стакан. — Тебе открыть? — Ну что вы. Поиграю в приличного человека хоть четверть смены… и Айян будет брюзжать, что не делюсь, — Володя коротко улыбнулся, но тут же посмурнел. — Грустная нас ждёт осень. — В вашем захолустье… — …других и не бывает, — закончил он за Андрея. — Но такой точно раньше не бывало. И дай Бог, чтобы не было… — У тебя-то все живы? — спросил Андрей. — Племянница что-то подхватила в Рельске, когда детей эвакуировали. Её отец получил заточку в кишки, когда попытался дом подломить. — Паршиво. — А он всегда был пропащим. Так и знал, что кончит плохо. Только дочку жаль. Вся жизнь впереди… даже не чума, самое обидное. Что-то сезонное, мне говорили. То ли грипп, то ли оспа. Вы-то сами как? Держитесь? Андрей опрокинул в себя остатки вина, но этого мало. Потянулся за твирином — вот уж чего в этом захолустье залейся… только пах он странно. Чем-то прелым и спёртым… — Нюхни-ка, — Андрей передал бутылку Володе. — Или у меня после заразы что-то не то, или… — Может, савьюр с белой плетью такой запах дают. — В прошлом году плеть не приносили. И того, кто не погасил бы этот кошмар бурой, я бы выкинул с места… а, да к чёрту, — махнул рукой Андрей и плеснул в стакан. На вкус тоже — гнилая листва. Пить можно, конечно. Но Андрею сейчас сивуху предложи — согласится… в общем, неудивительно, что Пётр вылил всё без сожалений. — …м-да, — Андрей от досады грохнул дном стакана по стойке. — Похоже, цены ещё вдвое сбрасывать придётся. — Настолько плохо? — Я не пойму… вроде на солнце не выставляли, закупорено всё плотно… даже поначалу такой ерунды не случалось… — Андрей стал крутить бутылку, ища возможные повреждения. — Чёрт знает что… Айян, потягиваясь, вышла из подсобки. Нашарила под стойкой копчёную рыбу, села рядом с Володей, касаясь его бедра своим, и стала рвать её зубами. — Ответь-ка, басаган, с чего это твирин вдруг гнилой листвой стал вонять? — спросил Андрей — если уж и бывшая травяная невеста разведёт руками, то спрашивать не у кого. — …а всё, — Айян сделала мрачное лицо и ногу от Володи отвела. — Нохойн дуун ойртоо. Выдохлась твирь, как Бодхо кровью истекла. Я только надеялась, что запасы останутся нетронутыми… тэнэг. — Какая ещё Бодхо… может, просто экстракт дрянной попался. — А вот это уже обидно, ахай. Под моим приглядом дурных не делают… и вообще, не веришь мне — спроси брата. Пётр-дуу тоже на прелую вонь жаловался, а ему ты только лучшее отдавал. Разве нет? Андрей растёр лицо ладонями. Ласка про «живую кровь» говорила, «знаки» про кровь Земли болтали… это вот теперь… Фархад, наверное, всё Кладбище смехом всполошил. Чтоб ему захлебнуться в собственном злорадстве!.. — …всё. Хватит с меня, — Андрей отодвинул от себя дурно пахнущий стакан. — Делайте, что хотите. Разваливать нечего, до нас всё грохнули… буду нужен — ищите у брата. Когда появлюсь — не знаю. — Как скажете, — вздохнул Володя. — И это… не то, чтобы я её понимал, но… жаль, что с Башней вашей так получилось. — Тебе-то в ней что? — хмуро спросил Андрей. — Будете смеяться, но… в ясные ночи она так светила, что в Створках под западными окнами можно было читать без свечей. Да и племянницу берегла. И от чумы, и от дурного папаши… — Да уж, — мрачно усмехнулся Андрей. — От дурных папаш и правда только чудеса спасают. Перед уходом Андрей выгреб немного сушёных лимонов и изюма — всё равно испортятся раньше, чем пойдут в дело. На улице запахнулся в куртку плотнее, но это не помогло, будто и не проходил чумной озноб… а дети у дома Исидора бегали в лёгкой одежонке. У одной чумазой девчонки лет то ли четырёх, то ли пяти, вообще ступни голые… Зато в мансарде теплеть стало ещё на втором пролёте. Дымом несло. У Андрея на мгновение оборвалось сердце — только пожара им не хватало! — но, оказалось, ложная тревога. Пётр, сидя на стремянке и раскидав у ног стопки бумаг, жёг что-то в ванной. — Опять улики жжёшь? — Андрей заглянул в ванну — на дне, потрескавшемся от таких экзекуций ещё годы назад, догорали наброски и картонажная загогулина, гнутая, как позвоночник от полдесятка переломов. — Так некому расследовать. Пристрелили Инквизитора. Я, вроде, говорил. — Рано пришёл, — следующий набросок Пётр сложил вдвое, прежде чем бросить в костерок, но не учёл, что бумага летит долго, а рука у Андрея быстрая. — …да нечего там смотреть, брат. Только душу себе растравишь… брось, зачем тебе это? Андрей, не слушая его причитаний, развернул. Захотелось то ли рассмеяться, то ли ударить автора, то ли слезу пустить. Чтобы нарисовать Многогранник так криво — это особый сорт таланта нужен. Поперечный. — Ну и убожество, — Андрей порвал лист по сгибу, скомкал обе половины и швырнул их на дно ванной так, что старый пепел взметнулся. — Раньше это было бы ещё смешно. Но теперь… как на труп ребёнка плюнули. Откуда взял? — Не признаюсь. Ты же драться пойдёшь, — Пётр отвернул лицо, волосы растрепал — специально, чтобы лица было не разглядеть; Андрей его мысли угадывал и по движению бровей, и по одному взгляду. — А я запрещаю. Нельзя наказывать за любовь. Пусть бы и неказистую, и такую навязчивую… он ведь ничего дурного не делал. — Аристарх, что ли? — дошло до Андрея. — Об него кулаки не почешешь… помер. Думаешь, почему за него пакет приносили? Не упустил бы он возможности повидаться. Таких дверью бьёшь, а они в окно… — Я не думал, знаешь? Она плакала, а у меня сил слушать не было, после Управы устал. Там так всё плохо, что почту по архиву пришлось искать самому. И то пустили только потому что архвница под Данковским служила, а иначе бы развернули… в общем, я покивал и отправил несчастную к Ларе. А чего умер, если не от тебя? — Дурной болезнью от девки заразился, говорят. Но я бы не верил. Эта краля так его имя тянет, что даже слушать неловко… — фыркнул Андрей. — Так что ставлю на чуму. Или что та же девка резанула ради кошелька. По этой осени причины две всего. — Жалко, — выдохнул Пётр печально, а сам прощальное письмо — шестое или седьмое, и это считая только те, о которых брат говорил или он сам находил по углам — швырнул в огонь, не развернув. — Погиб из-за того, что любил… — …блять, только ты не начинай. Андрей прошёл к тумбочке, где брат обычно пойло хранил, нащупал бутылку, а там оказалась вода. Выругался. Зря в кабаке не взял. Так и сел на пол с водой, как бедный родственник… почему, собственно, «как»? С теперешними перспективами кабака он скоро таким и будет. — Мне сегодня всю плешь с этой «живой кровью» проели. Ладно Айян, сколько грамоте не учи, а укладское не вытравишь… так ещё и значки Каиной всерьёз уверены, что Земля живая! При Марии-то! — Значит, это правда, — Пётр пожал плечами. — Всегда было правдой. Мы просто признавать не хотели… — Я и сейчас признавать не собираюсь. — Знаю, — вздохнул Пётр. — Ты иначе и не умеешь… впрочем, неважно. На тебе вины нет — ни за изъян, ни за Фархада… это меня чума хотела наказать. — Херню городишь. Не ты же заболел. — Я же сказал «наказать», а не «убить», — Пётр поворошил кочергой бумаги — чугун неприятно загудел. — Это было бы слишком просто. Что мне чума? Напился бы до бесчувствия, как только первый карбункул заметил, и сдох бы, не приходя в сознание… так ничего и не понял бы. Даже не выслушал бы, как ты слушал. А что мне было делать, когда Ласка плакала от боли, а сама меня только уйти просила, чтобы не заразить? Когда тебя выкручивало, как от столбняка, а ты в бреду за меня торговался?.. Пётр вытер глаза ребром ладони — на ней влажно блеснули отблески пламени. Андрей резко выдохнул через нос и, наступив прямо на бумаги, присел перед Петром и обнял его, одной рукой обхватив поперёк груди, а вторую положив на затылок. Локтю от огня стало жарко, но это ничего. Мясо костерком не оплавишь. — А всё-таки она живая была, брат… — прошептал Пётр, пряча лицо у него на плече. — Теперь перестала. Бурах сказал, что так бывает — иногда истекают кровью не когда ударят, а когда вытаскивают… даже хорошо, что в итоге Башня кого-то да спасла. Что-то хорошее сделала, пусть ей и мешали всю дорогу… не зря хоть стреляли… — Не бывает, чтобы стреляли «не зря». Какие бы песни потом не пели — не бывает. — …как скажешь, — не стал спорить Пётр, стиснул его крепче — насколько «крепко» умели его трясущиеся руки. — Это… там ещё письма остались. Я пока не смотрел. Подашь? Почтальонов в Городе не завели — правителям подносили челядинцы, а кому надо, тот сам в Управу ходил. Стаматиным не надо, вот и копились депеши от года и больше. Двухлетней давности извещение на испанском — кажется, последнее, прежде чем у них началась своя война и все нашли занятие получше, чем скалиться на «Врата вниз» — Андрей швырнул в огонь, не распечатав. Несколько писем от бывших коллег по ассоциации — тоже. Всё равно путного не пишут — этим стервятникам только и надо, что глумиться. Из всех столичных знакомств Андрей пощадил только конверт от Кокоринова. Во-первых, ему хватило такта писать им обоим, ещё и на с гимназии тянущееся «P. et A. gemini». Во-вторых, писал по делу — что с Танцующим мостом и как сильно он заебался при выбивании бюджета на реставрацию. Даже эмульсионную фотографию с перелицованными опорами и до сих пор чёрной от взрыва мостовой приложил. — Вот это можно не жечь, — Андрей вложил фотографию обратно в конверт и отдал его Петру. В конце стопки оказалось совсем новое, этой осенью писаное письмо, прибывшее с последним поездом. Андрей распечатал. «Пётр, — а вот брату без него писал один Аристарх. — Не знаю, застанет ли это письмо тебя в живых. Если хотя бы половина того, что пишут про эту «степную инфлюэнцию» — правда, то соболезную. Зная безрассудство твоего брата, его могла бы уберечь одна Панакея, очевидно, несуществующая. Если мои опасения верны, то вынуждена просить отложить приезд, если ты вообще собираешься возвращаться, до весны. Иначе не могу ручаться, что ты переживёшь дорогу (Николай Тимофеевич говорит, что ветки дальнего следования почти не топят) или не упрёшься в карантин. Если я ошиблась и письмо застанет в живых Андрея, то прошу дождаться апреля: хотят возобновить дело «передельщиков», это отвлечёт от твоего скандального имени (если только ты не состоял с ними в переписке; для блага всех причастных надеюсь, что ты, как и раньше, презираешь любое почвенничество). Но, боюсь, ты точно совету не последуешь. Если это письмо не застанет в живых ни Петра, ни Андрея Стаматиных, то сообщаю, что я, Андромаха Евгеньевна Стаматина (в девичестве — Гончарова), отказываюсь от всяких имущественных претензий. А. Е. Г.» — …м-да, — Андрей хлопнул бумагой об колено, подумывая, не бросить ли в огонь и её. — Что там? — Мать меня за глаза похоронила, — усмехнулся Андрей и сунул бумагу Петру. — Указания раздаёт… думает, без неё не разберёмся. — А ведь и правда не разберёмся, — пробормотал Пётр, скользя глазами по бумаге. — Квартиру мы ведь ей оставляли… — Паршиво. Всё сошлось в этом слове — «паршиво». Как Андрей и грозился, в сторону кабака он не смотрел — какой, к чёрту, кабак, если даже разговор с рябой девицей в кожевенниковской бакалее выматывал? Оставалось только наведываться на Склады за газетами из гробов, в лавку за папиросами и думать, что надо бы, наверное, Каиных навестить — призвать их в свидетели похорон архитекторской карьеры. И что правда пора бы уехать… Не то чтобы он скучал по родным пенатам — ни по затхлой чердачной трёхкомнатке с разбросанными по всем углам пузырьками бромистого калия, ни по развалившимся на полфасада дедовым хоромам, где воняло нафталином и сладостью гниющего заживо тела… впрочем, тот запах должен бы выветриться — он, вроде, три года назад помер. С другой стороны, в Городе сидеть тоже бессмысленно. У Андрея два пути: либо гончей вынюхивать Блока по всей линии фронта — о перемещениях его частей газеты целомудренно молчали, — либо караулить его на столичных бульварах. Второе хоть Петра не убьёт, а то ведь потащится, дурак, за ним… Про мансарду снаружи почти не вспоминали. Один раз только приходила девица из коммуны, которую держали на средства Каиных и остатки материалов Петра, да Ласка забегала. В тёмной — Сабуровы как будто не знают цветов, кроме чёрного — одежде и с чёрным платком на голове она казалась старше и выше. Ходила теперь, опираясь на трость розового дерева, в которой Андрей узнал одну из люричевских. Петру повадилась волосы чесать — тот сидел перед ней, тулуп под собой свернув, а она за ним, на диване… забавно на них смотреть. Пётр в отцы не годился, конечно. Но за старшего братишку-декадента сходил. — Маме нравится, когда я так делаю. Если у неё голова не болит совсем невыносимо… — вздохнула Ласка. — Говорит, руки у меня почти как у Клары. — Выбрала, с кем сравнить, — усмехнулся Андрей, стуча пальцами по портсигару — пойти покурить, что ли? Только вид мрачной рожей портит. — От них, говорят, померло едва ли не столько же, сколько спаслось. — Андрей, — Пётр глянул на него исподлобья, и Ласка погладила его по макушке, прося вернуться обратно. — Про таких много что говорят… умела она произвести впечатление. Ты-то с каких пор в россказни веришь? — В этом проклятом городишке правда — это всё, во что верить тошно… — выплюнул Андрей и убрал портсигар в карман. — Сколько не облагораживай — а всё мало. — Скажешь тоже, — брат закатил глаза. — Да и не нам, знаешь, об этом судить. Ничего мы не облагородили… — Вот не скажи. Рядом с Многогранником остальное — помойка, — Андрей закинул ногу на ногу, потряхивая носком ботинка в воздухе. — Может, вся эта гниль тысячи лет тут бродила, чтобы из неё наша Башня выросла. Только ей и можно оправдать всё, что здесь есть… — …а её нечем оправдывать, — вдруг выдохнула Ласка. — Злая она была. Вся оскаленная… смеялась над теми, кого положила… и над вами посмеялась. Заставила поверить, будто уже ничего не будет… Андрей скрипнул зубами. Посмотрел на эту девчонку — бледная, с рыбьими глазами, почти как у смотрителя Собора… морали читать ему вздумала? — А пусть бы и положила, — с вызовом сказал Андрей. — Если Бога нет, говорят, его надо выдумать… вот мы и выдумали. А что язва и умерщвление первенцев — так тем лучше. Он только затем и нужен, чтобы люди верили, будто есть с кем договариваться, а не мир пуст, бездумен и плевал на всех одинаково!.. — Брат, — позвал Пётр с неожиданной твёрдостью. — Хватит, а? Только себе больнее делаешь… она ведь не со зла, ей за нас больно… и плохо, что в нём был только один, самый страшный изъян. Иной раз, брат, прекрасные творения более привлекательны, когда они несовершенны, чем когда слишком закончены… будь у Многогранника ещё хоть один изъян, который можно простить, его было бы проще любить. А неопалимая купина… кто ж её за саму себя полюбит? — К чертям твою любовь, — глухо отозвался Андрей. — Мифы, удила и клети. — Да ну тебя… — брат, похоже, устал от него, но ладонь на колено положил — видать, устал, что сбоку мельтешит. — У тебя-то что нового, Ласушка? Буквы выучила, как грозилась? — Ну… наверное. Я их иногда не в ту сторону пишу. У вас… ну… такое было? Когда вы учились? — Я уж не вспомню, как мы учились. Да и вообще мало что из детства помню, только как начальную школу кончили — что-то появилось… я зеркально пишу, только если левой рукой работаю. По мне так лучше голову поломать немного, чем смазать чернила. — Это что, камень в мой огород? — спросил Андрей, вспоминая, как брат в гимназии шипел на его чертежи — нормальные чертежи, одни из лучших в классе… но Петру и в подмётки не годились, конечно. — Ты просто ленился лишнюю минуту высидеть, всё бы тебе углы срезать. А ты молодец, Ласка… умница. С возрастом оно всегда тяжелее идёт. Хорошо, что не бросаешь. Грамота всегда пригодится. Хотя бы чтобы другие не говорили тебе, что думать… всегда можно взять и самой проверить, не гадая, врут тебе или нет. — Ну… книги — это те же слова, да? Только застывшие. Вдруг тоже врут? — Могут и врать. Могут просто не знать, что знаем мы, если писано давно. И всё равно, когда на тебя не давят окриком или слёзным видом, думать легче… Думать, думать… о чём теперь думать? Передумано всё столько раз, что смысл потеряло, и пропало — навсегда пропало. Забыться бы, уснуть и не думать ни о чём — всё равно, пока Блока не выщелкнешь, у Андрея дел нет. Только ходить, нацепив братов тулуп — он из тёплых вещей ближе всего лежал, за остальными лезть надо, но так не хотелось, — до бакалеи и обратно. И всё равно, хоть и упираешься всеми силами, думать. Зря он не расспросил подробнее тех значков. Что-то должны знать, раз при Каиной крутятся… самому бы сходить, но слишком противно вспоминать об осколках… С одной стороны, всё это дурость и голая фархадовщина, и Андрей не хотел в это верить. С другой стороны… да поебать, во что он верит — «фархадовщина» давно въелась в Город. В Земле, где ещё не забыто искусство проламывать неудобный забор, ещё жить можно. Но стоит разнообразия ради показаться не в Кожевенном, а в Хребтовке или в Седле, так всё. Сразу чувствуешь, как эти «магнитные линии» сплетаются петлёй на шее, когда видишь, что там, где любой нормальный человек скосил бы угол, стоит забор и проём в нём метрах в пяти, десяти, пятнадцати… почему-то всегда по пятёркам. «От меня требуют артикулировать городское пространство качественно иначе, чем первая треть… хорошо, что артикуляцию времени взял на себя ум изобретательнее моего. При таком подходе к логистике потерь времени не избежать», — устало говорила Юлия, смоля сигарету так степенно, что самому хотелось курить. «Улица должна менять человека всякий раз, когда он по ней проходит», — затирал Симон со сфинксовой улыбкой. «Ваше пространство меняет людей, ломая им ноги», — хотел бы бросить Андрей, но что Юлия против заказчика, а Симону по барабану не был только Симон. Проходя мимо лестницы в небо, Андрей специально отворачивал взгляд — зачем Каины вообще оставили эти макеты? Зато с лестницы смотрели на него такие же детишки, как у дома Исидора, хорошо хоть здесь все в обувке. Кто-то назвал его «Джинном» и потребовал «починить Башню». Андрей молча ускорил шаг. На углу Управы столкнулся с Люричевой. Она, опираясь на трость, шла отрезками шагов по пять — не иначе как на ходу рассчитывала, как любой выбившийся камень мостовой ей поможет или помешает. Постовой в фуражке, что тащил за ней чемодан, глядел ошалело. — Ты ставишь меня в неловкое положение, — заметила Юлия, когда поравнялась с Андреем. — Мне следовало бы дать вам возможность забрать работы из «Невода». Но Пётр просил держать тебя подальше. — То есть он всё к тебе отнёс? — Почти. Чертежи мне не достались. А чертежи Пётр ещё в середине заразы сжёг. Они на эту тему вдоволь полаялись, прежде чем пойти к Инквизитору. Да и чёрт с ними. Так даже лучше. Не будет соблазна входить в ту же реку дважды — всё равно не то что той, вообще никакой реки не осталось… — Раз брат решил всё отнести и не забрал, значит, не мне поперёк лезть… уезжаешь? — Отправляюсь в ссылку. И именно тогда, когда Город наконец-то зажил… — Юлия грустно улыбнулась. — Впрочем, я найду себе дело. Бурах явно не озаботится документированием своих находок. Напишу за него, так и быть. — Странно, — Андрей всё-таки не сдержался — поднял глаза поверх домов в сторону, где должна быть их Башня. — Нынешний прожект Каиных звучит как твоё изобретение. — Я не терплю работы вслепую, — Юлия посмотрела себе под ноги. — От Сонной группы требовали точного ответа, не дав нам половину условий, о которых знал как минимум Георгий… впрочем, я почти уверена, что ты свои условия знал. Больше, чем было у меня с улицей в Створках. — Ты о чём? — спросил Андрей, невольно вцепившись в безразмерный рукав. — Данковский нашёл карту тоннелей. — …а, вот ты о чём. Хорошая шутка, скажи?.. — Андрей, видя убийственно серьёзный взгляд Юлии, криво — как будто нерв защемило — усмехнулся. — Только не говори, что ты этой писульке веришь! Будь хоть половина, чего Фархад там начертил, правдой, вся Утроба провалилась бы метров на десять. А Дубильщиков так вообще на двадцать пять… — Некоторые живые ткани выносят нагрузки во много раз большие, чем такой же объём неорганического вещества. Сомневаюсь, что ты не отличил стенку аорты от сланца, — сказала Юлия, его потуг не оценившая. — Впрочем, если Данковский прав и пенетрация произошла не сразу, то неудивительно, что при постройке ничего не заметили… неважно. Прощай, — и пошла, не дожидаясь ответа, не взглянув на мужичка в фуражке. — И тебе не хромать, — пробормотал Андрей, глядя ей в спину. Слово-то какое выбрала — ссылка! Мария, что ли, зубы об неё решила поточить?.. правильно сделала, впрочем. Впору завидовать. Делать в Городе больше нечего. От одного похода в бакалею вешаться хочется — куда это годится? И ведь не поймёшь, почему: то ли одна почившая Башня во всём виновата, то ли этот мужичок в фуражке. Вроде молодой, а в бороде проседь. Он и согласился-то, поди, не за деньги, а просто чтобы одному не быть… окна не зажигаются целыми домами. Андрей, когда курить по вечерам выходил, замечал, что ближайшие к мансарде дома — тот, что напротив, и тот, что по правую руку — стоят, не шелохнувшись. Ни одного огонька. Материным письмом, написанным на плотной и гладкой бумаге — пошла бы под тушь замечательно, — Андрей хлопал себя по колену, когда битой псиной развалился на диване. Терпеть не мог непрошенных советов, но что теперь делать? Из Столицы они ехали неделю — метель задержала состав на полтора суток, — и Пётр действительно подхватил простуду, которая уже в Городе заставила его слечь недели на три… об этом они не писали. Вот ещё — самим давать ещё один повод обозвать Петра «малахольным». Хотя сейчас и угадывать-то нечего. Пётр подтащил стремянку к столу вместо стула, согнулся в три погибели, рукав всё время подтягивал… какое же у него запястье тонкое, особенно в этой растянутой манжете. Нет, сейчас они никуда не поедут: Пётр точно примёрзнет, а волшебного мясника с «клятвой Гиппократам» и готовностью причинять добро, даже когда пациент со всей дури пинает под рёбра, в составе точно не окажется. — Рисуешь, что ли? — Андрей заметил конец карандаша, мелькающего над братовым плечом. — Немножко. Ты не помнишь, сколько у нас стрелок было в арках Аллеи — по две или по три? Андрей швырнул свёрнутое письмо на подоконник, поднялся и наклонился над братовым плечом. И впрямь — их Аллея героев, в которой от героического только искреннее, пусть и не высказанное вслух, пожелание сгнить в Тартаре… статуи там делали не они. Но это неважно. Всё равно рёбра арок в любое время суток бросали на них решётчатые тени, превращая благолепных генералов в парфян осатанелых. От этих теней не спасало, хотя по всем законам природы должно, и солнцестояние — даже Андрей не понял, как брат всё это рассчитал. И ведь сидели они тогда не в тихой мансарде, а на галёрке сырых аудиторий, и прямо в уши бубнел про закон божий приглашенный пропоица… Андрей прислонился виском к братовой макушке и накрыл ладонью его левую кисть, которой он лист придерживал. Словно хотел убедиться, что эта голова — та же самая, что почти десяток лет назад придумала Аллею, и эта рука — та же самая, что чертила. — Прощальный дар, — тихо сказал Пётр. — Хочу оставить Ласке рисунки наших халтурок. Вместо той Ямы, которую я выкинул… она из-за неё прямо расстроилась, знаешь? — Не она ли костерила Многогранник? — спросил Андрей, чувствуя, как в горле клокочет от злобы. — Не суди её строго, она и высоты боится. Остальное у нас потише и поскромнее… пусть и говорит о нас неполно. Но, наверное, это и к лучшему. Незачем человеку высказывать себя полно. Потом становится не о чем говорить…. Непроизнесённое «полно о нас говорил Многогранник» воткнулось в пространство мансарды, как шпиль и воронка — в тот берег Горхона. — …это же северный склон, да? — Андрей ногтем коснулся прозрачно намеченного взхолмия, в котором угадывал один из пейзажных — сиречь, заброшенных — парков Столицы, но тут же одёрнул руку, чтобы не мешаться — брат умеет набрасывать по словам, как под диктовку. — С его фасада по три. И в стене за западными аркатурами контрфорсы прямо за колоннами, как тени… с рёбрами. Одиннадцатью. Хотя в такой проекции их не видно… — но линии, которые по-хорошему перекрывали колонны ложных арок, уже появились, — …да всё равно. — Может, ты поделаешь? — предложил Пётр — неужели Андрей так плохо выглядит, что даже брат, сам склонный к спячкам, пытается его занять? — У меня всё из головы вылетает, когда работы закончены. А ты даже количество рёбер откуда-то берёшь. — Ну нет. Тебя исправлять — только портить, — Андрей потёрся щекой о братову макушку. — Ты помнишь вещи не так, как их искорёжил наш бренный мир, а такими, какими им следует быть. — Как хочешь, — Пётр, не прекращая расчерчивать эти колонны правой рукой, левой стиснул пальцы Андрея. — Тогда… тогда постой со мной. Если ещё не устал. И Андрей стоял, глядя, как из-под карандаша выпархивают линии места, о котором он сам и думать забыл. А место там интереснее многих. Вокруг захудалых черёмух расходились круги петрова креста, и одуряюще пахло багульником… — …что ты такое сложное лицо делаешь? — спросил брат, отпустив вдруг карандаш — он беспомощно стукнулся о столешницу. — Ерунда выходит, да?.. — Нет, что ты, — Андрей подхватил его и вложил обратно в братову руку. — Я… уже и не вспомню, когда ты рисовал что-то кроме Многогранника. Даже свои экспрессионистские упражнения забросил… тебе вроде бы от них легчало? — А я, брат… чем дольше жил, тем больше думал, что не заслужил я, чтобы легчало… ты не спорь пока, ты выслушай, — осадил его Пётр, когда Андрей захотел возразить — да и как не возражать, когда он такую херню городит? — Да и не мог… просто не мог. Дошло до того, что даже когда сразу цветом и без плана в голове пишешь, всё равно выходил Многогранник. Я себе один раз глаза даже завязал, а всё одно… мало было ему архитектора — он и художника во мне похоронил. Ничего не оставил… — А чего меня не позвал? — Андрей потёрся щекой о его волосы. — Не похоронила Башня ничего. Просто ты вечно хочешь выше головы прыгнуть, а иногда надо просто подурачиться и себя отпустить. Без меня ты этого не умеешь, тебе разрешение нужно… — Не знаю. Не хотел расстраивать, что мне хуже стало. Тебе и так тяжело со мной… таким. — Не стеклянный, не разбился бы, — привычно бросил Андрей, но поняв, что сказал, чуть не взвыл. Замолчал, боясь, что напугает, вызовет к жизни призрак выкручивающей душу боли. Но судя по тому, как бодро скрипел карандаш по бумаге, Петру это не грозило. Один только Андрей похолодел так, что брату пришлось гладить его свободной рукой по тыльной стороне ладони. — Выходит, в апреле едем? — спросил Пётр, когда отложил карандаш и взялся за снимку. — Если заморозки вдруг не ударят, то в апреле, нечего тут сидеть, — Андрей выдохнул: лучше думать о чём угодно ещё. — Кабак придётся продать за бесценок. Про мансарду вообще молчу… невовремя ты решил всё выгрести, конечно. Так бы хоть квартиру-музей сделали. — Да какой музей, с ума не сходи… не деды нафталиновые, чтобы музеи иметь, — Пётр постучал пальцами по столу. — И вообще, я её лучше Ласке завещаю. — И тут, и Стержень? Купчихой собрался её сделать? — Пусть будет. На всякий случай. Бережёную Бодхо бережёт, — Пётр покачал головой. — Всё равно с продажей возиться я сам не стану, а тебе упахиваться ни к чему. Ты и так с кабаком встрянешь… — Было бы, из-за чего, — Андрей передёрнул плечами. — Три тысячи человек осталось, если сводки не брешут, и то большинство дети. Торговаться не за что. Вся клиентура в землю легла. — Нет больше Города, — тихо заметил Пётр. — Только россыпь пустых домов.

* * *

К Каиным выбрались, когда степь запорошило тонким покрывалом снега, смешанного со льдинками. Детишки развлекались тем, что, достав откуда-то мортусовы крючья, чертили по насту на пролётах лестниц в небо. В Хребтовке ещё и на коробках стояли, утащенных из Управы — кое-где виднелись пятна армейских печатей… удивительно, что при такой дурости обитателей Город не вымер раньше. — На двоих ставлю, — произнёс Андрей громко, чтобы рисовальщики — и ведь не дурные подростки, которым даже здесь глупостей не спускают, а мелочь до первого десятка! — услышали. — Чего?.. Петра по заморозкам надел на себя всё, что плохо лежало. Лицо замотал как одонг, одни глаза видно — разбери теперь за тряпьём, что он там бормочет. Остановился, опершись на плечо Андрея, поглядел на эту лестницу с неудовольствием — но вялым; будто похоронил и оплакал ещё до того, как кто-то оттуда сверзился. — Что поскользнутся, полетят, сломают шею и будут похоронены в коробках из-под пайков! А ну слезли оттуда! — Андрей замахал рукой. Мальчишка молча показал ему язык. Девчонка спрыгнула со своей коробки, села на краю пролёта, свесив ножки в огромных — отцовских, наверное — валенках, и стала болтать ими в воздухе. — Джинн, почему второй ты такой злой? — спросила девчонка. — Какими нам ещё быть? От джиннов, знаешь, всё зло в мире. И пожары, и чума, и угольки вместо изюма на новый год… спуститесь, ну правда. Весь пустырь нетронутый. — Пустырь забор загораживает! — девочка, похоже, попыталась поднять вверх палец, но из-за варежки весь эффект пропал. — Башне не видно будет. Андрей даже через слои одежды почувствовал, как брат вцепился в него не слабее тисков. — Башни… её больше нет, — напомнил Пётр, скорее, им двоим, чем детям. — Ну и дурак ты, раз в это веришь! — бросила девчонка и опять вскочила на коробку. Снег налип, как плесень, на крупные куски лестницы, которые не стали убирать. Воронка со шпилем как торчали на том берегу, так и торчат. Обрубки побитых ветвей платана обёрнуты ватой и проволокой. На островке, который Многогранник прошивал насквозь, ничего от Башни не осталось. Только подгнивший деревянный настил и наспех воткнутая колонка. А Собор как стоял, так и стоит. Андрей сплюнул бы с досады, да слишком холодно, чтобы лишний раз рот открывать. — К Судье сначала? — невнятно спросил Пётр, словно нарочно встал перед ним холмом из цветистой шерсти и протянул руку, не глядя — не сомневался ни мгновения, что брат возьмётся. — Чтобы крюк не делать. — Как скажешь, — бросил Андрей, не желая решать ничего. Зачем что-то решать, когда итог главного решения в жизни смотрит пустыми зеркалами на тот берег Горхона? Зимой Судья принимал в особняке. Стоявший при дверях молодчик — кажется, тот самый «знак», с которым Андрей вяло лаялся в последнюю смену в кабаке — принял у него пальто. Судья стоял в приёмной — большой полукруглой комнате с окнами в два этажа высотой, — опершись ладонями на края модели Города и его «заречной» части. И — каков цинизм! — изящную, пляшущую фигурку Многогранника убирать не стали. Просто набок положили. Андрей скрипнул зубами. Судья — необычайно чуткий, когда кто-то думал вцепиться ему в горло — поднял на него ясный спокойный взгляд. И ни одного знака узнавания. Да и плевать. Андрей подошёл и взял Многогранник. Точный, хоть и уменьшенный в тысячи раз. Сжатый до игольного ушка. Одной только лестницы не хватало, но Пётр сдался её повторять, когда понял, что к ней придётся собачить эти флажки… — Устарела ваша модель, — оскалился Андрей, когда взгляд Судьи стал хмурым. — Придётся искать другой ориентир! — Сдаётесь. Жаль это видеть, — произнёс Судья таким тоном, будто давным-давно про них всё понял — жаль им не трудился объяснить. — Важен факт шага, а не сохранность опоры, от которой он оттолкнулся. Вам это должно быть известно. — Но это ведь не только опора, — Пётр всё-таки скинул с лица ткань, которой прикрывался от холода — голос его громче, впрочем, не стал. — Многогранник был нам и самым точным зеркалом, и… ребёнком. Тем, кого мы хотели оставить после себя. Брат так точно. А теперь… есть Внутренний покой, да… но это слабое утешение. Не вам, так вашему брату это известно… — Чума испытывала город во всей его целостности — люди, строения и их общности… Многогранник не имел никаких привилегий. И он не прошёл испытание. Не стал больше себя. — Да потому что некуда больше, — огрызнулся Андрей. — С человеческой меры? Да. Но не со сверхчеловеческой. Чума это доказала. — Чума доказала, что надо было геологоразведку продавить… старожилов послушать… Фархаду, в конце концов, поверить… — забормотал брат. — Вот и всё, что мы вправе говорить. Сверхлюдей зараза не сделала ни из брата, ни из Ласки. Судья посмотрел на Петра тяжело, будто пытался опрокинуть на него вес акрополя и пары базальтовых алтарей в придачу. Брат ответил взглядом не легче. Хорошо, что говорил он — Андрей, к стыду своему, легко гнулся под ледяным каинским взглядом… — В таком случае нам не о чем разговаривать, — Судья вернулся к созерцанию модели с таким видом, будто и не было их в этой комнате. — И всё-таки я благодарен вам. Многогранник исполнил свою функцию как нельзя лучше. Отделил зёрна от плевел, как Симон и рассчитывал. Прожил хорошую жизнь, если такой выбор слов вам ближе. Что бы не взросло на том берегу — без вас это было бы невозможно. Пётр крупно вздрогнул. Андрей каким-то бессловесным, животным чутьём угадал тот безотчётный ужас, в попытке сбежать от которого брат сбухивался с тем же упорством, с которым раньше правил расчёты… «отделил зёрна от плевел», значит? Вот спасибо-то. Стоило ли ехать на другой конец страны, если в Столице несли тот же бред, просто сформулированный поглупее и поочевиднее!.. — Вы так уверены, что что-то вырастет? Да нихера не выйдет, Судья, помяните моё слово, Не пока небо коптят люди вроде Лилич и Блока! — Андрей грохнул фигуркой Многогранника рядом со вздутием Боен. — И желать удачи не станем. Отделять Многогранник им должен, да… а сами закрыли его для всех и оставили торчать бессмысленной кочергой, годной только под детскую!.. зла не хватает. Ей богу, даже Фархад был последовательнее… Андрей вылетел из Горна быстрее, чем брат — странно, что у того оставались силы куда-то выходить после всех тех слоёв тряпок, в которые он заматывался. Остановился на крыльце, вцепившись голыми руками в забор, и смотрел на шпиль и воронку, пока глаза не заболели от вида трупа того, что любил сильнее, чем обычно любят детей… Пётр появился рядом бесшумно. Ладонь свою в перчатке подсунул под пальцы Андрея. С Виктором должно быть легче. С Виктором вообще всегда легко — с ним хоть знаешь, почему тебя почти ненавидят. «Почти» — потому что все его страсти унесла в могилу Дикая Нина. Осталось только напоминание, и то — не в самом Викторе, а на стене его кабинета, в портрете жены из тех далёких времён, когда та ещё была Лилич. Расшаркиваться не стали. Они и здоровались в последний раз, наверное, как Фархаду памятник ставили. Пётр вытащил свёрнутый вчетверо документ и положил на стол Виктора, между деталек выпотрошенных настольных часов, старых до ужаса, ещё позапрошлого века. Тот, не глянув на брата, щупал что-то в механизме. Только брови поднял — мол, говорите. — Хочу передать мансарду Городу. С мая-месяца, в мае мы точно уедем… безвозмездно. Но с условием. — Каким? — По поводу Ласки… дочка кладбищенского смотрителя. Не знаю, как её вписали Сабуровы… в общем, если что случится и Сабуровы от неё откажутся, или не захотят давать ей прав на Стержень — мансарда отойдёт ей. Как если бы я был отцом… так можно устроить? — Зачем? — что-то внутри заскрипело, и задрожала минутная стрелка, до того приросшая к циферблату. — Это зависть? — Сколько у них продержалась прошлая дочка? Неделю? Шесть дней?.. — Пётр коснулся бумаги пальцем. — В общем, не пригодится — хорошо. Пригодится — будет, куда пойти, кроме сторожки… — Ясно, — Виктор взял бумагу и, не разворачивая, бросил её в ящик стола. — Не вижу препятствий. — Спасибо… — Пётр выдохнул, спрятал глаза. — И… вы не поверите, но… нам жаль, — кинул быстрый взгляд на Андрея и поправил: — Мне жаль. Он был прав. Не мы. — Бесплодное признание, — Виктор впервые за разговор посмотрел на Петра. — Этот эксперимент никогда не был рассчитан на установление истины. Хотя я уже не знаю, на что он рассчитан, и был ли рассчитан вообще… Вот и всё. Вышли к платанам, на зиму прикрытым — в Городе народу раз-два и обчёлся, а Каины откуда-то наколдовали тех, кто им платаны укроет!.. Андрею захотелось курить. В недрах пальто он нашёл папиросы — всё те же дурные из «Тёмной лавки», которые он брал под обещание себе, что этот заход точно последний… счёт «последних» давно перевалил за десяток. В коробке оказалось всего две спички. Андрей попробовал обе — Пётр так подавлен, что даже не стал язвить. Первая сломалась в руке, а у второй фосфор протёрся раньше, чем дал искру. Андрей чертыхнулся и пихнул обломки обратно в карман. Была бы зажигалка — был бы разговор. Но в Городе их не достать, разве что особым заказом через гроб, а свою последнюю Андрей торжественно скинул с Танцующего моста в Ярву, когда обещал брату бросить курить. Под шагами Марии, до сих пор босоногой, как травяная невеста, плавился снег. Воздух вокруг неё раскалялся, как возле кузнечного горна… ей богу, хоть папиросу прикуривай. Но нельзя. Придушит ведь, как песчанка не душила!.. Жаль в глазах ни намёка на иронию. Будь он — вечная насмешка над сущим, не исключая себя, — была бы вылитая мать. — Уходишь, — заключила она. — Сбегаешь! Когда ты наконец-то стал нужен!.. — Нет согласия в доме Каиных, конечно… твой дядя нас к чёрту послал минут десять назад, — усмехнулся Андрей. — Да и зачем тебе мы, скажи на милость? Вы разве не собрались строить по магнитным линиям? По земле растянуться? — Папа говорил что-то такое, да… — Мария на мгновение остановилась, призадумалась будто бы. — Но я не стану подчиняться. Не буду бежать от вызова и заключать перемирий! Это ведь просто — перейти на тот берег, начать всё с чистого листа, забыв об измаранном… а я не люблю простоты. Ты нужен мне, Андрей Стаматин. Тот город дядя и папа пусть строят, как хотят и кем хотят. А я выдержу оба. Мать ведь выдержала и Столицу, и этот. — То-то же она вылетела из Столицы при первой возможности. — А ты при первой возможности спешишь туда влететь. И что ты там ищешь? Одного ферзя? Андрей замер на мгновение. Потом вспомнил — ну да, Хозяйка. Нина тоже такое умела — огорошить тебя знанием, которого ты не давал, и тут же сказать что-нибудь этакое, чтобы ты сам передумал и сделал, как надо ей, свято веря, что поступаешь только в своих интересах. Интересно, научилась ли Мария подобное. Интересно… — Только не говори, что будешь Блока жалеть, — сказал Андрей. — Тебе по чину положено жалеть только поэтов. А поэт Блок давно помер от сердечных клапанов. — Ты занимаешься бесполезными вещами. Блока ты не снимешь. Получишь возможность, уже руку протянешь, но всё-таки не снимешь. — Это ещё почему? — Ферзь стоит девять пешек. Но как измерить в пешках Солнце? — Мария горделиво вздёрнула подбородок. — Ты унижаешь себя, вступая в игру Блока. Унижаешь себя, держась за прошлое, призывая украдкой мать!.. я теперь вместо матери, не видишь? Я — будущее. Я, не она. — …и всё-таки ты не Нина, — покачал головой Пётр. — Лучше ты или хуже — другой вопрос. Скорее всего, ложный. Ты просто другая. Но не Нина… — А тебя не просили говорить, — нахмурилась Мария, очами сверкнула… — Ты и слушать не должен. Не с тобой говорят. И так смешно почему-то стало. Андрей и рассмеялся. Рядом осколки Многогранника лежат, Даниил чуть не застрелился… а он смеётся, ещё и за брата схватившись, чтобы в смехе этом не заблудиться! Хорош отец, нечего сказать… — Знаешь, как это звучит? — спросил Андрей у Марии, насилу отсмеявшись. — «Не слушай меня правым ухом, оно мне не нравится, только левым слушай»!.. нет уж. Хватит с нас игр. Может, вы и забыли, а я не забываю, и другим Многогранник забыть не дам. Костьми лягу, но не дам. Пётр ничего не сказал. Только молча цеплялся за его локоть, когда они уходили с Площади Мост — должно быть, навсегда. Потом Пётр предложил навестить Склепы. Андрей не смог отказать. Урна с прахом Нины так и стояла на столбе. Возвышаясь над всеми, как она возвышалась при жизни. Стаматины были на похоронах, когда тело кремировали — кладбищенский смотритель, тогдашний отец Ласки, вопил дурниной, не в силах понять, что кому-то может быть не по нутру гнить в земле, — но это было таким серым, таким плоским воспоминанием, каким становится недослушанная скучная история. А настоящей казалась мысль, что не было никаких похорон — Нина, стоило остановиться току её горячей крови, вспыхнула от собственного огня. Пётр, стянув перчатку с ладони, прислонил её к статуе Нины — стремящейся вверх, как стремился Многогранник. — Тёплая. Живая… — заметил он и прислонился к подолу платья статуи лбом. — Попросил бы прощения, но Ты не прощаешь… просто поболи с нами. Он стонал, когда падал, знаешь? Плакал… нельзя было его возводить. И всё-таки больно, что он упал… он с Тобой теперь, да? Передай, что мы любим. Будем оплакивать. Скучать — брат так точно… и прощай. Не так всё должно было кончиться… ради Тебя одной — не так… Остался только кабак. С кабаком всё и просто, и сложно. Тяжёлый Влад давно на него заглядывался, Влад костлявый — давно разглядывал изнутри… будь дело раньше, пришлось бы думать. Старший будет сбивать цену, влезет, куда не просили, клиентуру распугает… но дела он умел вести, и невест с собирателями при нём трогать не посмели бы — известно, что «стихией» волнений Уклада в половине случаев правит он. Младший заплатит щедрее — ему, буржуа с претензией, скупость к человеку имущественным цензом ниже будет казаться пороком, да и многое бы он отдал, чтобы посмотреть на степных маргиналов… но даст слишком много воли — и разбегутся все тарбаганчиками, и чёрт знает, сможет ли он со складскими сладить. Но дело было сейчас. «Складские» без Грифа истрепались, а бритвенников Сабуров задавил. Торгуют теперь кладовщики и путейцы, как делать нечего станет, а не воры. Тяжёлый Влад, Ласка говорила, в монахи подался: ходит на Мыс чуть ли не каждый день, с сыном лаяться перестал и развалины «Проект Быков» ему вручил целиком, челядинцам только повеления дочки передаёт… чудеса. Да и Андрей в последние месяцы для своего дела стал пятым колесом. Володя пришёл всего раз — перед новым годом, чтобы сводки отдать. Андрей держал пальцы на тёплой — Володя нёс их под полушубком — пожелтелой бумаге с той же разметкой, что сам делать учил, и едва её узнавал. Это должно его напугать, но не пугало. С бумагой Стаматины больше не водятся — ободранные стены мансарды тому порукой. А что Пётр сидит в паре метров на укрытой вязаным пледом стремянке и корпит над акварелями «халтурок», которых набралось на стопку в палец толщиной, так это только его дело. Не Андреево. — Вы сами вернуться-то не хотите? — спросил Володя, когда ему надоело глядеть на бессмысленные пасы над бумагами. — Хотеть-то, может, и хотел бы… только какой толк? — Андрей пихнул бумаги обратно — ему без надобности, а в кабаке иметь копии не помешает, мало ли, вдруг надзор организуют!.. — Всё равно уезжаем по весне. — Когда? — В апреле, наверное. Может, позже. Но духу нашего тут летом не будет. — Жалко… — Володя почесал макушку. — Айян расстроится. — С чего бы? — Мы это… пожениться июнем решили. Не по укладному, всё равно ей не позволят… но было бы спокойнее, будь вы здесь. Да и правильно это. Я бы её не встретил, если бы у вас не работал, а Айян… даже думать не хочется. — Вам как раз и повезло, что я рожей светить не буду, — фыркнул Андрей. — Я бы после двух рюмок начал повторять присказку «хорошее дело браком не назовут», пока брат не заткнёт. — Мы раз были на свадьбе однокашника… Андрей там чуть ли не сольный риторский вечер устроил. К ночи невеста готова была податься в анархистки и вместо мужниной спальни уехать с Андреем… а так поздравляю. Наверное, — Пётр передёрнул плечами. — Как бы не вышло чего… — Вот поэтому и ждём лета. Тангэр разбегутся по степи, а кто останется — те зла не сделают… — пробормотал Володя, а сам смотрел на Андрея искоса, будто подозревал его в чём-то. — Так и что? Сбежала невеста? — Сдалась она мне, сбегать с ней! Пошутили и забыли. Даже её муженёк расчёты покупать не брезговал, — махнул рукой Андрей. — Так что хотел-то? Только бумаги занести? — Если вы уезжаете, то тогда точно нужно нанять ещё кого-то за стойку. Как Младший Влад чернорабочих из Рельска зазвал, я один не всегда справляюсь. С Айян чередуемся, но вы же её знаете, кто не нравится — с тем она ласково не умеет… — Вот с Владом это и обсудите. Кабак ему придётся продавать. Будь мы в Столице — передал бы тебе, раз уж ты и так всю работу делаешь… но у вас тут владение считают не по людям, а по ровно трём семьям, — Андрей похлопал Володю по плечу. — Ну, бывай. Отречению от бумаги пришлось изменить — позаимствовать немного у брата. Андрей писал коротко: Влад уже предлагал выкупить кабак, когда его папаша наседал сильнее обычного, а память дырявой у него быть не должна. Когда закончил, свернул бумажку и, прихватив в бакалее орехов, пошёл к ближайшей детской площадке, где схватил за предплечье мальчугана и развернул к себе. — Дело есть, — Андрей присел перед ним на корточки, плюнув на то, что полы пальто распластались по снегу. — Сбегай-ка в Управу, к Младшему Владу, и передай ему записку. Будет на месте — хорошо, отдашь в руки. Не будет — секретарю оставь, разберутся. Потащат прочь за ухо — скажи, что Андрей Стаматин послал, вот его пусть и тащат. Сделаешь? Не даром, орехами плачу. — Дядь, ты это… просыпайся, что ли, — дитёнок посмотрел на него, как на дурака. — Орехи не в ходу, как Башню грохнули. Капелла сказала, что нет никаких покоев ни снаружи, ни внутрях… мы теперь на стёкла меняемся. — Могу отдать что-то из макетов, у брата должны были остаться, — бедро начинало ныть; пришлось подняться. — Сойдут? — Ладно уж, давай свои орехи, сестру угощу, — сжалился над ним мальчишка. — На первый раз подумаем, что ты Башней заплатил. Но на второй стёкла приноси, понял? Андрей кивнул. А сам смотрел вслед бежавшему вприпрыжку мальчугану и думал — Башня что, берегла их от чумы только затем, чтобы они дружно подхватили столбняк об её лежалые осколки? Данковского удар бы хватил… Ответную записку мальчонка притащил в мансарду. В ней Влад — подписавшийся Хароном; его-то Мария когда успела к рукам прибрать? — сообщал, что «из уважения» не станет торговаться, и предлагал вечером четверга встретиться в самом кабаке. На вопрос, какой день сегодня, мальчишка развёл руками. В четверг Влад появился в кабаке вместе с чемоданчиком из пёстрой бычьей кожи и белобрысым секретарём, корчащим такое лицо, будто гнилой лимон только что съел. На сцене танцевала невеста, которую Андрей, как ни вглядывался, вспомнить не смог — на Дулгар не похожа, да и Сэрэлгэн на зиму не вернулась. Она не шелохнулась, когда Андрей с Айян мимо неё пускали Влада в подсобку. Там стоял одуряющий запах трав, такой резкий и сладкий, какого раньше не было. — …а это всегда так, или?.. — Влад сморщил лицо. — Или, — фыркнула Айян. — Так, смотри, нухэр… И она стала объяснять, что к чему. Ещё и с такими подробностями, что сам Андрей — а он-то занимался всем этим сам, в отличие от Влада, который будет появляться раза два в месяц за отчётностью — запутался вконец. Влад бросал на него быстрые взгляды — надеялся, что тот всё объяснит. Но тут он прогадал. Андрей кабак продавал, а не голову. Напутствовать мог только в одном: — Не чини, что не сломано, и будет тебе счастье. Айян и Володька тут почти с открытия, а после мора в одиночку остались. Без меня справлялись, справятся и дальше. Слушай их, ерунду не посоветуют. И не жадничай — без нужды ничего просить не станут, — и, подумав немного, всё-таки расщедрился на второй совет. — И я бы на твоём месте поставщиков подыскивал. С расчётом на основную выручку, а не как раньше. Твирином теперь разве что на безрыбье догоняться. Будет в карманах хоть что-то — будут брать не его. — Да, из твири теперь ничего не нагонишь… но если заменить её на, скажем, пижму и шалфей, и сдобрить чем-нибудь пряным, то получается недурно, — Айян вытащила с дальней полки за алембиком, где хранили опытные образцы, не предназначенные для продажи, относительно новую бутылку — не старше нескольких месяцев. — Не твирин, но гоэ бээ. Тоже хорошо. Бумаги подписали прямо на стойке, вытертой Володей не то что до блеска — чуть ли не проплешин в лаке. Потом чемодан перекочевал Андрею в ноги — открыть он открыл, но считать, вся ли сумма на месте, не стал; заняться, что ли, нечем? — а секретарь отправился в Управу делать копии. Влад остался. В углу появился Пётр, забрался на диван с ногами и дёргал нитки в платке, который наматывал поверх шарфа. Айян предложила распить, что она там нагнала. Отказываться не стали. Пётр пересел из угла и, стоило Андрею отвлечься на вечно падающий чемодан, стянул у него стакан. — Ты же божился, что бросил, — Андрей недоверчиво уставился на брата, который гонял по ободку изжелта-зелёную, как весенняя степь, жидкость и глядел на неё на просвет. — Во-первых, бросил твирин, а про остальное клятв не давалось, — Пётр немного отвернулся. — Во-вторых, я просто попробовать… всё равно настроения нет. Попробовал — ещё и глаза прикрыл, и голову наклонил, Хозяйка пророчествующая… Айян глядела на него, губы свои хорошенькие приоткрывала, но спросить не решалась, пока Пётр сам не отмер. — Ну как, Пётр-дуу? — только Петра она спрашивала всерьёз; замечания Андрея терпела, потому что должна, а остальным говорила «ну так выплёвывай». — Пить можно? — …знаешь, а ведь ты почти что абсент выгнала, пусть и не так с ног сшибает. В Столице бы бешеные деньги дали… впрочем, его там запретили, а к запретному руки сами тянутся, — Пётр честно передал стакан Андрею. — Я бы сюда семян фенхеля и что-нибудь из мятного добавил. После первой рюмки и Влад, и Айян повеселели, начали трещать что-то про укладское — правильные обращения, как у них травы кроме твири называют, что-то ещё… Андрей не вслушивался. Смотрел то на тёмный паркет там, где стояла пианола, то на незнакомую невесту… и что-то смешно ему становилось. И он смеялся, пока пил вещь, которую гнали без него, так сильно, что Пётр, задремавший у него на плече, встрепенулся и стал держать ему руки… — …ахай, что не так? — а Айян от нового «хозяина» мигом отвернулась — хоть и выучила, как все в Укладе, что Ольгимским перечить даже в мелочах не стоит. Трогательная преданность. Такой в Столице не сыщешь. — Ничего, ничего… — махнул рукой Андрей. — Просто забавно выходит… — Всегда ты говоришь «забавно» там, где другие горюют, — вздохнула Айян. — Так что выходит, ахай? — Я этот шалман делал от скуки, и как ушёл — оказалось, что и без меня всё стоит… а стоило перестать пасти дело всей жизни — так гаубичный заряд прямо в штырь, получите, распишитесь!.. — Андрей растёр лоб ладонью, да там её и оставил. — Почему так, а? Вот почему кабак стоит, даже солдатня только меня с пианолой побила, а Многогранника нет больше? Кабак миру нужнее, что ли? — Может, и нужнее… — пробормотал Пётр. — Им упивались допьяна, до потери себя. Задумка была в том, чтобы человек в бесчисленных отражениях видел себя полнее и ярче. Учился высказывать себя лучше, будущее своё делал не под диктовку прошлого, а своей волей и с ясной головой… а дети в Многограннике заперлись от грядущего. Бежали в грёзы от собственных острых углов. Разве не так, Харон? Ты, вроде, успел побывать там? — …краем глаза. И меня хватило только на раз, — Влад, уже раскрасневшийся от выпитого, дёрнул головой. — Не сошлись с другими обитателями. То ли я не мог зайти в их грёзы, то ли они не смогли пробиться в мои… не помню. — А всё-таки Башня не виновата, что все вокруг — глушь и серость, и под ней язвенный скотомогильник, — Андрей грохнул пустым стаканом о стойку. — Не виновата. А её всё равно убили. Нашли козу отпущения… вцепились, как в Ифигению!.. — Зоригтой ухибуун. Хорошее дитя отдаёт себя, чтобы спасти родителя, — печально протянула Айян. — Вот он и был смелым… — И это говоришь ты? — Андрей с прищуром посмотрел на Айян. Та нахмурилась. Ощерилась вся, раздраконенная кошка — того и гляди, в лицо вцепится… Володя даже положил ладонь ей на спину. Покачал головой, глядя на Андрея. — А я «хорошей» и не хочу быть, — бросила она. — Да и вообще… кого бы я спасла тогда? Приди они на полгода раньше — может, и спасла бы. Но тогда всё. Унтарна! Пусто под землёй. В Бодхо уж копьё торчит, и хоть всех быков, тёлок и женщин в степи зарежь — его не вытащишь. Что же мне, умирать для той, кому уже ничто не поможет? — Айян… — страдающе позвал Володя. — Вот и ты, ахай, не пилу лижи, а подумай, стоит ли умирать для того, кого уже нет, — Айян указала на него горлышком опустевшей бутылки. — Если на себя плевать, то ради брата подумай. Бросать живого ради мертвеца — последнее дело. — Со своим братом и без тебя разберусь, — огрызнулся Андрей. — То-то ему приходится смотреть за тобой, как за хворым ребёнком! Плевать на неё. На кабак — который и не его теперь, — на пианолу разбитую, на этот чумной город… Андрей взбежал по лестнице, не заметив её, как псина в припадке бешенства. Остановился только когда промёрзший ночной воздух ударил в лицо. Хватал воздух резко и быстро, не дыша толком… полез в карман за папиросами, но ни их, ни спичек. Выругался. Пётр поднялся немного погодя, держа чемодан обеими руками. Остановился рядом безмолвно, смотря огромными печальными глазами — всё, что его привычка заматываться оставила от лица… — Что она понимает, дура степная, — выплюнул Андрей и пнул снег, чтобы он взвился, блестя в конусе фонарного света. — Учить меня вздумала… а, что о них думать! Все в этом Городе привыкли жить в грязи и головы не поднимать… не поймут. Всё равно не поймут… к чёрту. Уедем. И стоит Блоку показать в генеральном штабе свою поганую рожу!.. — Тебя ведь расстреляют, — напомнил Пётр. — Что, плакать будешь? Не надо. Не стою. Если бы я Многогранник сохранил, то было бы, над чем всплакнуть. А так… — Андрей с силой растёр лицо. — Не вздумай. Хватит себя на ерунду тратить. — …вот странный ты человек, — Пётр поставил чемодан на засыпанную лавку и привалился к нему в подобии объятий. — Если ты — ерунда, то что ж я такое? Отражение ерунды? Оттиск её? Как это будет… ад… аднуре? Андрей не сдержал смешка. Хотел Петра просто похлопать, но так и оставил ладонь у него на спине. Слабак. Как он собрался убивать генерала, лаяться с Законом со всеми вытекающими, если не может сделать даже такую малость, как отнять руку?.. Разбаловал его этот Город. Донельзя разбаловал.