4. С грустью и с нежностью

К чему близки мы? Что там, впереди?

Не ждет ли нас теперь другая эра?

И если так, то в чем наш общий долг?

Дверь за собой Андрей закрыл хорошим размашистым пинком, чувствуя, пусть и мелочное, а всё-таки наслаждение. Пётр от грохота втянул голову в плечи. Потом сунул ему чемодан и улыбнулся в кулак. Теперь чемоданы весили одинаково. Даже после того, как они избавились от совсем бессмысленных черновиков, бумаги в пегий едва вместились. Знал Лёшка, кому больницу поручать. Пётр «для себя» столько переберёт, сколько чревоугодников из ассоциации за три гонорара не заставишь!.. День стоял солнечный, по меркам Столицы погожий — до выхода из карцерного карантина Андрей мало обращал внимания на погоду. Свет дробился о рёбра и ванты Моста, почти как о призмы. Бумагу подставь под такую лучистую дробь — прожжёт. Пётр шёл, положив руку на перила. Сам же будет ругаться, пытаясь оттереть глухо-бурую пыль с ладони, но когда для них будущее значило больше настоящего? — …девять, десять, одиннадцать… — ещё и ванты зачем-то отсчитывал, — …здесь. — Что здесь? — Андрей остановился. Пётр перегнулся через перила, смотря на буровато-зелёную воду. Когда повернулся к Андрею, в его глазах плясали лукавые чёртики. — Зажигалку твою хоронили здесь. Думаю, это слишком жестоко — пройти мимо и оставить её в одиночестве… хотя тогда ветер был другой… шаг вперёд сделай. — А поправка на течение? — Андрей шагнул вперёд. — Турбулентность от опор? — И портсигар туда же, — безжалостно велел Пётр, кивнув на воду. Андрей потянулся в карман. Портсигар не то чтобы хороший — жесть кое-где погнулась и сюжет шаблонный. Провинциальный. На задней крышке вензель мануфактуры в Нижнем можно найти. Подарок от кого-то из собирателей, наверное. Дари Володя — он бы помнил. Но тот не стал бы — знал, что хозяин бросил… — Не томи, — Пётр сжал его плечо. — Это, знаешь, как больной зуб драть. Лучше сразу. Растягивать — себя не беречь… ну, давай. Мост всё стерпит. Мост стерпел, что портсигар Андрей швырнул сильнее, чем хотел — тот ударился о рёбра и только затем, погудев жалобно, грохнулся в воду. Зажигалка упала скучно, без всплеска толком — слишком мелкая и весит всего ничего, это прошлую можно было держать вместо камня за пазухой… Пётр улыбнулся ему, и погладил плечо, и потянул за собой. Галёрная не изменилась. В центре Столицы вообще перемен не любили. Даже фонарные столбы, когда делали газовый свет, по профессуре трёх факультетов протащили — лишь бы «исторично» до последнего завитка. Из-за домов в пять-шесть этажей с высоченными потолками улица казалась узкой, хоть и могла спокойно вместить два экипажа бок к боку. От песочных и красновато-ржавых стен — высушенной и жаркой даже на сыром приморском севере. Квартира их на предпоследнем этаже, и лестница успела скататься почти до полусферы. Мать предлагала взять ключ поновее, но Андрей отказался. Взял только те, что они оставляли. Чужого им не надо, а она вся — чужое, от глаз до фамилии. Замок, расшатанный этими её модистками, поддался не сразу. На мгновение Андрею подумал, что его и вовсе поменяли, но нет. Скрипя, нехотя, но поддался. Первым вошёл Пётр — вместо кошки. Судя по тому, что он остановился на пороге и протяжно выдохнул, увиденное ему не понравилось. — Чего тут? — Андрей с усилием запер дверь. — Мебель повыносили? — Нет… наверное… — Пётр бросил чемодан, не отходя от порога. — Хотя лучше бы вынесли. Без мебели обойтись можно. А тут… прозекторская. «Прозекторской» он обозвал ту пустоту, которую здесь устроили. Пустоту не в смысле вещей — мебель-то на месте, даже бита не больше, чем её уже побил отец, когда искал «тайных полиционеров»… обои кто-то переклеил на светленькие, лилиями тиснёные. А раньше их не видать было. Все стены у них были в этюдах, набросках и инструкциях — чтобы быть на одной доске, даже если делали что-то отдельно. Когда уезжали — считай, всю документацию Моста можно было по одной гостиной собрать. А теперь… …будто не к себе домой вернулись. Да и вообще — не получилось у них вернуться. Всё наново делать приходится. — М-да, — хмуро отозвался Андрей, вдавил ноготь в полотно обоев. — Ну и самодеятельность… лучше бы с Лёшкой связались. Кладовку хоть не вскрыли? Ради ключа от кладовки — он был даже меньше того, каким Фархад свой будуар запирал — пришлось перебрать весь вещной чемодан. В кладовке — тесный чулан за кухней, где помещались несколько полок и подаренная дедом на свадьбу коринфская амфора с осёдланным дельфином — хранили копии документов к работам, приговор к высшей мере на испанском и то немногое из вещей отца, что ещё не успелось пустить на растопку, когда бывало лень бегать за истопником. Пётр вытащил с верхней полки книжку, сделанную вручную. Преданность делу, конечно, трогательная. Но бесплодная: не всякая рука сделает настолько криво… — Подержи, — попросил он Андрея, а сам, судя по щелчкам, открыл второй чемодан. Андрей всё-таки не удержался — заглянул внутрь. Его встретило такое же злобно-неподступное, звеняще-бессмысленное рассуждение, что и годы назад. «Гений чердака не тот, что гений крыши, а чердачный — не тот, что гений притолоки. И Парацельс не настоящий, он перифраз Цельса, и это задокументировано, разобрано, перемыто; я — всего в одной строке Иоанна, и с тем общего у нас нет ничего, ведь сына у меня не два, а один и его тень, так что я — настоящий…» — …ну нет, — Андрей, увидев брата с бумагами из-под сетки, отвёл сшивку от него. — Только через мой труп Башня в эту дрянь ляжет. Про Многогранник думай, что хочешь, но всё-таки он выше… что бы тут не задумывалось. — Но судьба у них общая. Много ли в мире вещей, которые одни, без помощи извне, создателей толкают на смерть? — Пётр улыбнулся совсем невесело и положил ему ладонь на плечо. — Надеюсь, что немного… иначе никого за десяток лет не останется. Андрей заколебался. Отогнул заднюю обложку из плотного картона, хорошо пошедшего бы под гуашь — тоже у тёткина мужа утащил, что ли? — и прочёл на нахзаце начертанное пьяным собой почерком: «За сим признаю свою жизнь прожитою до конца!» Такой нерв нельзя не уважать. А вот итог… итог уважать не выходило. Уж насколько Андрей неразборчив в том, что читать — даже он вытерпел меньше четверти рукописи. Что говорить про Петра со вкусом получше. Короче говоря, между этими страницами Многограннику делать нечего. — Знаешь, законченные безумцы — явление редкое, — Андрей передёрнул плечами. — Обычно люди думают и о том, что пишут, и о том, как пишут. А не просто слова ради слов изрыгают. — Андрей, ну… вопрос не в том, насколько хороша вещь. Вопрос в том, что из неё вышло. В контексте. И Многогранников контекст… — Пётр вдруг уронил голову, но быстро её поднял, — …не знаю. Может, и правильно, что у меня Ласку забрали. — А она тут при чём? — Андрей нахмурился. — Башню я старался любить, хоть и… не всегда получилось. Но когда ты ушёл, понял вдруг — Многограннику мало было остаться последним нашим делом, он и под нами провести черту захотел… и я его возненавидел. За один щелчок, — Пётр попытался щёлкнуть пальцами, но не умел — не хватало ему резкости. — Да и, говорю же, не в нём дело. Просто похоже выходит. Да и без света храниться будут дольше… — Это ты уже выдумаешь, — слабо усмехнулся Андрей. — Ладно, всё равно упрёшься… чем бы дитя не тешилось — лишь бы бумаги в ванной не жгло. Вот так последние в мире — может, в «Неводе» ещё остались, но, зная городские привычки, их уже пожгли зимой — изображения Многогранника были втиснуты между страницами безумцевой книжки, и их в обнимку скормили темноте кладовой. Кладовую захлопнули, закрыли на ключ. А ключ этот создан только затем, чтоб теряться. Так что Андрей не удивился, когда сунул его на полку и, стоило отойти на пару минут, нашёл её пустой. Завтра, будто шестым чувством угадав, явился Данковский. Выглядел он уже больше похожим на того столичного франта, что спустился к Андрею в кабак в сентябре — только вместо змеиного плаща был багряный, из невообразимым образом гофрированной материи. — Чего шкуру сбросил? — Андрей кивнул на неровно вставший ворот, пробитый латунной четырёхконечной звездой. — Подкладка не выдержала очередной дезинфекции, — а Данька дёрнул плечом так, будто ему самому неуютно без своей чешуи. Что удивляться? Степняки людей читать умеют, «Могоем» зря не окрестят. — Вся надежда на ремонт. — Подкладка — дело поправимое… ну, заползай, — Андрей пропустил его. — Только не шуми пока. Дай брату доспать. Даниил оглянулся. Нахмурился задумчиво. Тоже обои потрогал — в том же месте, что мял вчера Андрей. — Странно… помнится, ваш быт аккуратностью не отличался. Слишком для вас стерильно. — А это, знаешь, смешная история. Поучительная!.. — Андрей ткнул ладонью в сторону коридора. — Да не стой ты столбом, проходи, в кладовку не упрись… вот. Другое дело. И дверь прикрой. На Галёрной селились чиновники руки средней и длиньше, и по планировке это заметно. Кухоньки маленькие, годящиеся только на разогрев, развернуться и вдвоём-то сложно, а уж втроём… Андрей по студенческой ещё привычке сел на подоконник таком широкий, что иногда сходил за стол. Даниил развернул кресло — незнакомое, обитое синеньким сатином — к нему. — Петя тут всё «прозекторской» обозвал, — усмехнулся Андрей и стал барабанить пальцами по предплечью. — Знаешь, как глупо вышло… брат, когда уезжали, предлагал отдать ключи кому-то из знакомцев. А я почему-то упёрся и мать попросил последить. — И? — Она же деловая, как купчиха первой гильдии. Даром, что батька её учебники греческого составлял, а сам пишет картины посильнее многих обществ!.. упёрлась в свою мастерскую и как шоры надела, — цыкнул Андрей. — Ну и, пока мы Многогранник ставили и с ума сходили, она тут общежитие для своих работниц устроила. Как услышал — не поверил… — И не стал разбираться? Ты? — Даниил поднял бровь. — Да мне, знаешь, оно побоку было, — Андрей передёрнул плечами, вспоминая, с каким тупым безразличием принял всё это, стоило напомнить себе про Многогранник… ей богу, при всём уважении, таких топтаний по нему не искупал даже он. — Я же думал, что Блока найду и всё, и на кой чёрт нам тогда квартира? Только зря время тратить… Дверь скрипнула — тише, чем визжала раньше. Пётр заглянул в комнату, остановил удивлённый взгляд на Данииле. — …а как вышел из карцера, знаешь, заново жить начал. Добрый день, Петь, — улыбнулся Андрей брату. — Какой ещё день… — он потёр глаза кулаком. — Обычный столичный день, больше похожий на чей-нибудь вечер… время заполдень уже, — Андрей встал с подоконника. — Ну… здравствуй, что ли, — Пётр опустился напротив Даниила и поплотнее запахнулся в халат. — Ты… сам как? А то, ну… Бурах говорит, после Башни… в общем, хорошо, что ты не. Она, знаешь, стоит многого, но не жизни. Точно не жизни… — Уверяю, Башня была лишь одним гвоздём из многих. «Танатика», госпиталь… горе побеждённым, — Даниил почесал правую щёку, где впадинками виднелась пара мелких шрамов. — Впрочем, мне быстро стало не до этого. Да и непоследовательно было бы признавать поражение столь… радикальным образом. Concordet sermo cum vitā. — Уже тосты пошли, а у нас и нет ничего. Только чай прогорклый, — цыкнул Андрей. — Как специально всё выгребли, а… — Да не со зла это, — напомнил Пётр. — Она просто любить не умеет. И вид делает тоже через раз… ну, будет про неё. Мне только Софью жалко. Она ж и правда влюблёнными глазами смотрит. С Моста пришла — на Мост и вернётся… — Эта гадюка и вернётся? Такая сама кого хочешь на Мост отправит, пока паспорт не обменяют… не обращай внимания, мы так, прошлым хозяевам кости моем, — махнул он Даниилу. — Вот что. Вы тут воркуйте, а я в бакалею спущусь. А то совсем не солидно выходит — сам звал, а стол пустой. — Ну что ты, — криво улыбнулся Пётр, искоса глядя на Даниила. — У меня бумаг и на десяток таких хватит. В ближайшей к дому бакалее драли так же, как Андрей помнил — никак не привыкнут, что нет теперь домовладельцев, готовых переплачивать за карточки для жильцов, вот и отыгрывались… после собранной чёрте из чего трапезы Пётр свою угрозу исполнил — разложил бумаги по всему столу, и то часть между колен пришлось зажать. Даниил в стороне не остался — извлёк из своего дипломата несколько гранок к статьям. Пока они пытались привести всё это в подобие порядка, Андрей стянул из братовой папки верхний листок, покрытый неровными карандашными строками. — …а вот это тебе не надо, — Пётр попытался выхватить у него листок, но не учёл, что Андрей всегда был ловчее. — Андрей! — Знаешь, лучше бы наброски в это обернули… — Андрей передал предсмертную записку — вроде по меркам Петра суховата, а всё равно сердце нехорошо ёкнуло — брату. — И вообще, хотел про пути передачи — вот и выспрашивай. Даня, жги. — Погодите… да где же… вот, — он вытащил одну из подшивок — статья почему-то посвящалась Якову Точечке. — От человека к человеку передаётся через биологические жидкости — кровь, sputum или эякулят заражённого… гусары, молчать, — ещё и поглядел исподлобья, будто на первокурсника! — Ключевое условие — прямой кожный контакт. Аэрозольную передачу в последние пару месяцев не наблюдал. Это решается соблюдением простейших санитарных норм… — Тогда я почему слёг? — спросил Андрей. — Я точно никого из больных руками не трогал. — А это самое интересное, — Даниил перевернул подшивку на пару вручную сделанных схем, напоминавших какие-то сгустки и пятна плесени — кажется, ту самую коросту, которая шла по домам в заколоченных кварталах. — Споры! Пётр хмуро поглядел на эти схемы и на подписи к ним — метры в секунду, температура разрушения при нагреве, необходимая масса для демонстрации патогенных свойств… у Андрея от одного вида всего этого голова пошла кругом. Разбаловал его кабак, донельзя разбаловал!.. — Споры… — повторил Пётр. — Как у сибирской язвы, что ли? — Примерно. Но у песчанки они не такие устойчивые. Спора существует двадцать часов от силы, и патогенность у неё куда меньше… проблема в том, что сгустки этих спор могут перемещаться самостоятельно. Подозреваю, за счёт экстремально малой массы частиц и конвекционных потоков, но не уверен. Такой сгусток может заразить и через защитную одежду, если она недостаточно герметична. — То надо всех держать подальше друг от друга… — пробормотал Пётр. — И по поводу внутренностей корпусов. Мне так ничего внятного и не сказали, так что… Половину братовых бумаг Даниил забраковал сходу — ту, которая касалась удобства самих больных. Сказал, что если уж человек заболевает песчанкой, ему не до внешних удобств. Как выздоровел — сразу на выход, второе заражение ещё опаснее первого. Андрея даже зубоскалить не тянуло, ведь Даниил-то прав. Песчанка убивает в тебе тебя — иначе Андрей не мог понять, как он забыл, что Бураха коленом саданул… Пётр, конечно, поворчал про «бессердечных могоев», но так, без огонька. Понимал, что крыть нечем. В итоге больница вышла, пусть и отдалённо, но химерой в Петровом духе. К границе территории вынесены два здоровых корпуса, в которые пихнули больничные службы и палаты для, как их обозвал Даниил, «малоконтагиозных» инфекций вроде гепатитов. Флигели для больных песчанкой и всем, чем можно заразиться через дыхание одним воздухом, вынесли на восток, окружив ими крематорий — пусть Холодный холл и в двух шагах, но нечего в общегородской тащить чумные трупы. А с юга к крематорию и одному из флигелей примыкал лабораторный корпус. И всё это было узлами в сетке коридоров, по которым можно заглянуть во все строения, ни разу не выйдя на улицу… Понятно, что «малоконтагиозные» корпуса — фикция. Если песчанка выскочит в Столице — больница забьётся с таким свистом, который Городу и не снился. Но Даниил говорил, что иначе никак: пока не научатся бурахову панацею варить в пробирке, без всякого степного духа, полная изоляция всех контактировавших — единственный способ оттянуть неизбежное. От Андрея толку немного. Он слушал споры вполуха и на углу отвергнутого черновика записывал, что брат и Даниил клеймят «необязательным», чтобы, как пойдёт утверждать проект — отказаться от этого, чтобы вещи важнее не тронули. Например, коридоры. Коридоры — это серьёзно. Это — единственное, что даст призрак надежды заткнуть песчанку; накрыть её, как свечку стаканом, и пускай беснуется во флигеле — всё равно не ускачет… Закончили они, когда свет начал уходить. Пётр, убрав план в папку, протяжно выдохнул и лёг лбом на сложенные руки. Андрей откинулся на спинку притащенного из прихожей стула — а вот этот старый, ещё во время студенческих попоек трибуной служивший — и смотрел в потолок, чувствуя, как гудит голова, заржавевшая от пяти лет бездумного безделья. — Feci quod potui, faciant meliora potentes, — и только у Даниила осталось достаточно сил, чтобы пиздеть на латыни… — Закурю? — В окно высунись только, — Андрей ткнул большим пальцем себе за спину. — Я серьёзно. Брат табачный дым не выносит, да и я сорваться могу… — Опять бросаешь? — спросил Даниил с ехидцей в голосе, которую прервал стук внезапно поддавшейся рамы. — Да ну тебя, — Андрей закатил глаза. — …зря ты так про брата, — сказал Пётр хрипло — сегодня он наговорил столько, сколько в Городе за иной месяц не высказывал. — Он, знаешь, кремень крепче многих… больше шести лет держался. — А потом грянул Многогранник? — спросил Даниил, и насмешка его стала горькой. — А потом грохнулся Многогранник… Какое-то время они сидели в тишине — слышно только, как Пётр слабо шуршит листами да Даниил выпускает дым протяжным вдохом. Андрей повернулся к гостю. Плащ он оставил на спинке стула, и под тонкой рубашкой видно, как напряжены плечи и сведены лопатки. О чём-то думал, о чём-то болел. Андрей видел — Пётр точно так же напрягается, только прятать не пытается… — Ты во что-то за неделю вляпаться успел, или?.. — спросил Андрей, неуверенный, стоит ли лезть в душу. Раньше о таком думать не приходилось. Кабак на то и кабак, чтобы разговаривать о самых серьёзных вещах с незнакомцем за стойкой, а на следующий вечер делать вид, что ничего не было. А тут думать опять пришлось. Впору скучать по кабаку не меньше, чем он скучал по Башне… — Смешная история вышла с этим гроханьем, знаете?.. — Даниил затянулся ещё раз и повернулся к квартире лицом, честно стараясь держать окурок на улице. — Ей богу, как пропустивший поезд актёр — прихожу на репетицию, а незнакомый охранник говорит, что труппа уехала и режиссёр желает мне вместо сломанной ноги шею сломать!.. — Бессмертник и сам шею сломает, кому хочешь… — пробормотал Пётр, но Андрей накрыл его ладонь своей и покачал головой. Даже пьяного не надо перебивать, когда он душу изливает. Трезвого — и подавно… — Блок приказал всё разгромить и выгнать моих пациентов на пустырь перед водонапорной башней. В госпитале он видел только рассадник заразы. Мол, в Сердечнике из-за него больше всего больных… вот и решил вырвать проблему с корнем. И с кровью… — отвернулся, чтобы сделать нервную затяжку. — А ведь большинство из них не могли передать болезнь. Не могли навредить, даже если хотели… Яков был с ними до конца. Точечка. Вы, наверное, знаете… — А… этот, в очках треснутых, стеснительный такой? — поднял голову Пётр. — Он хороший был… чуткий. Нежный, что ли. И как фельдшер, и как человек. Мне как-то предплечье зашил, когда я спьяну об ограду порезался… слова дурного не сказал. Только ворковал, как над скворцом подбитым. От Рубина такта не дождёшься, он такого набухтит — пожалеешь, что выжил… говоришь, тебе помогал? — Он, может статься, сделал для выживания Города больше моего, — вздохнул Даниил. — Каждый божий день собирал пациентов, как детей малых… крутил несчастную вакцину на полуразвалившихся центрифугах… заработался. Заразился. Песочная язва, сочетанная со змеиным синдромом. И, как назло, все семь образцов панацеи Бурах уже раздал детям. Сигарета прогорела почти до пальцев. Даниил с явным сожалением выбросил её в окно, на округлые камни дороги. — Я тогда засёк время. Не знаю, почему, просто вдруг появилась мысль… два часа тринадцать минут. Два жалких часа... — Между чем и чем? — спросил Андрей, чтобы Данька не уплыл совсем. — Между выстрелами в моих пациентов и в наш Многогранник. Между тем, как они убили из голой симпатической магии и тем, как Бурах смог нагнать панацеи на всю степь до последнего тарбаганчика. Те, кто заслуживали исцеления больше всех, получили дважды бессмысленную гибель. Их палачи — цистерну жидкого чуда и оружие много страшнее их артиллерии… — Даниил криво улыбнулся, но глаза остались пустыми. — Lexum legis, что сказать… Андрей молча уставился на Петра. Так и подмывало вернуться к давнему спору, и сказать: «Видишь? Не бывает так, чтобы стреляли не зря, и по Многограннику тоже зря выстрелили», но он остановил себя. Зачем? Раздразнить? Растравить? Отдать кому-то собственную боль?.. — …твари, — проскрежетал Андрей. — Опарыши… повезло Блоку, что ты — не я. Я бы его сломал там же, где стоял, и будь что будет… — Смерть отвратительна в любом своём проявлении. Последовательность вынуждает меня мириться даже с такими эксцессами, — Даниил поморщился. — Блока, впрочем, было за что уважать. Если бы между нами не встала кровь моих подопечных, я мог бы назвать его приятелем. Но ничто не заставит меня лишаться последнего референта для синтеза лекарства… нет. Пусть уходит. Я наблюдал за его агонией без сожаления, кроме того, которое испытываю по поводу смерти вообще. Помолчали. Андрей налил воды брату — тому явно нужно. Безмолвно предложил Даниилу, но тот только покачал головой и потянулся за второй сигаретой. Пётр пил молча, крупными глотками. Отставил стакан дрожащей рукой. Поглядывал на Даниила украдкой — как будто прощупывал; Нину он, помнится, так же оглядывал, прежде чем подступиться… — …это я виноват, — выдохнул Пётр. — Если бы я послушал Фархада… можно ведь было перенести его всего-то немного, метров на пятьдесят южнее… — Да, Юлия говорила, что тогда бы разрушительный потенциал Многогранника стал меньше в разы… впрочем, думаю, что это только оттянуло бы неизбежное. — Только не говори, что ты в армии в Закон поверил, — то ли приказал, то ли взмолился Андрей. — Нет, в непреодолимости Закона меня не убедил ни мой личный опыт, ни даже главенствовавший над нами одно время чрезвычайный комиссар… но я верю в опасность изощрённого и безнаказанного ума, — опять усмехнулся этой калечной усмешкой. — Вас… не удивляло, что оба ваших патриарха сошли с доски в один день? — Старые Бурах и Каин, что ли? — уточнил Андрей. — Сразу видно человека, который Симона не застал!.. да он жил только затем, чтобы удивлять. Я как услышал, что он распрощался с престарелым мясом, подумал только, что мелкие поганцы наконец-то перестанут гнуть Башню. Она, конечно, и под двумя тысячами спиногрызов не рухнула бы, только в землю зарылась… но от её скрипа даже меня иногда холодным потом прошибало. — «Ты научил меня, что степь рождает песочную чуму — чистую форму смерти… — заговорил Даниил так… отстранённо и чуждо, что Андрея прошибло холодным потом сейчас, а брат вцепился ему в руку, словно защиты искал. — Чтобы подняться над самим собой, Городу необходима прививка смерти. Он слишком долго стоял на пороге, не решаясь сделать шаг. Тогда слабые тельца отомрут, а сильные станут выше самих себя». — Дань, — Андрей тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. — Извини уж, что лезу в портсигар… но ты точно табак куришь, а не что повеселее? — Вторая вспышка не была случайностью, не вызвана законами микробиологии и Законом, приходящим к убийцам зодчих… — а Даниил его и не заметил. — В ней целиком вина Исидора и Симона. Они были в степи, разрыли источник болезни и по собственной воле вернулись заражёнными. Что было в том Бураху — нужно спрашивать его сына. Но причину Симона я вам изложил. — …блять, — с чувством — клокочущим в горле отчаянием, которое обычно переживаешь только раз: когда понимаешь, что миру ты сам-то не нужен, и даже мать с отцом, какие бы песни не пели, любят в тебе не тебя, а только свои черты — выругался Андрей. Он сидел, смотря куда-то сквозь брата — а вот он, похоже, не испугался, словно только того и ждал, — и крутил это признание в голове. Пытался найти причину, по которой этого не может быть… потому что не может быть. Идиотизм — собственными руками душить своё творение. Самоубийство — и много страшнее того, что под этим словом понимают обычно… Но не получалось. Не получалось, как ни старайся. Потому что в этом весь Уклад — почитание смерти под маской соборности; бессмертие голубей Зевса, на поверку оказывающееся вечной подменой одного смертника другим — какое дело до раздавленных трупов, пока ритуал продолжается? И потому что в этом весь Симон — желающий, чтобы каждый проход по улице менял человека. А какое изменение может быть нагляднее и бесповоротнее, чем то, что происходит в могиле? Никакое. Так вот почему Нина, к брату благосклонная больше всех наперсников из «Сонной группы», молчаливо отказала им от дома, как стали Многогранник ставить. А они грешили на Фархада; думали, держат их подальше от Виктора, которому смерть единственного, кто понимал его часовщиковые амбиции, была ножом по сердцу!.. она, хоть и страшная, могущая хребет сломать страстью, была Хозяйка, а значит — всегда на стороне жизни. И во Внутреннем покое Горнов её не было, потому что его сделал Симон. А Нина, даже если молчала на словах, на деле мириться бы не стала… И вот на Симона, суку престарелую, они извели свой потолок. Шедевр, который — верь во что хочешь, а от правды не сбежишь — бывает раз в жизни… и впрямь — потолок, к которому припёрли, как к стенке. В буквальном смысле. Вряд ли Симон, когда ходил дышать чумой, подумал, что корчиться под гнилым пианино от сжигающей кости лихорадки — паршивый гонорар! — Вот так. Очаровательный Город с благостными правителями… — Даниил снова затянулся. — Будь я чуть более склонен к конспирологии, поверил бы, что «детская республика» специально заведена Симоном, чтобы форсировать усадку и добраться до заражённых слоёв… но я слишком много мню о паре оговорок Георгия. И с таким наследием нам приходится иметь дело… — «Нам»? — с прищуром спросил Пётр. — Нам, — кивнул Даниил. — Объективно Симон был гением. Вторая вспышка — это чудовищное деяние… но она слабо связана с его действительными достижениями. А они ещё могут пригодиться… — Я так и думал… догадался ещё по словам Андрея, а как ты замял планировку твоей же лаборатории — готов стал деньги ставить… — брат со скучающим видом подпер ладонь щекой. — Ну давай. Договаривай. — Мне нужен Внутренний покой. Они с братом усмехнулись одинаково, но по разным причинам. Андрей — потому что не мог не уважать амбицию, а соорудить Внутренний покой после всего, что было — это, чёрт возьми, амбиция немногим меньше здания с одной точкой опоры! А вот Пётр… — …если ты думаешь, что я умею творить чудеса по заказу, то извини. В Клару вроде не переименовывался, и на Хозяйку не тяну, — и усмехнулся так зло, будто был Андреем. — Я и в эти игры с пространством в коридорах поверить не мог… думал, что от пьянства забыл, как считать, пока брат не увидел… а ты хочешь от меня Покой! Ты вообще знаешь, что Внутренний покой Многогранника — заслуга одной Нины? Я ничерта не понимал, что делаю… только её духу следовал!.. — Петь, ну хватит, — Андрей похлопал брата по запястью. — Во-первых, козлишь, а тебе не идёт, это ты из нас двоих временами чуткий… во-вторых, себя принижаешь, а это плевок в душу мне. Попробовать всегда можно. Чай смету не раздуем. Фокус не в качестве материалов, а в том, чтобы поверхности гнули восприятие в нужную сторону… верно я помню? — Да, но… — Пётр нахмурился. — «Но» — дурацкое словечко, и тебя оно недостойно, — улыбнулся Андрей. — Заколотим ему комнату обрезками с лесов, не обеднеем! Выгорит — хорошо, не выгорит — чёрт бы с ним, обещаний не даём… хотя тебе и обещать не надо. Ты у меня брильянт. Ты справишься и с больницей, и с Покоем… всё хорошо будет. Веришь? Пётр посмотрел на него насторожено. И робко, несмело, себя стесняясь, кивнул.

* * *

Андрей иногда скучал и по изнанке архитектуры — тащить на себе километры бумаг, сидеть перед заказчиком и играть словами в карты, где вместо пик и треф — материал обивки, число окон и элементы декора… только в этом он мог больше брата, это уж точно. Принимала работу сухая и строгая дама в глухом белом платье. Вцеплялась в каждую строчку сметы не хуже бульдога, хоть на этот раз — в отличие от Холодного Холла — они с братом, пусть по краешку, но уложились… Даниил расщедрился и пожертвовал им копии своих статей — такие сметчицы любят бумажки и им верят больше, чем людям. Андрей повторял вещи из них, не вслушиваясь — как трубе граммофона побоку, что нацарапано на пластинке, — а сам удивлялся, что эти объяснения вообще нужны. Привык к Городу, где «песочная язва» в представлении не нуждалась. — Положим, — генеральша — она не представлялась, но Андрей уверен, что на эту сметчицу погоны сели бы, как влитые — повторяла «положим» всякий раз, когда бросала одну строку и переходила к следующей. — Но эти коридоры… не делают смысла. — В отношении чего? — вечно им подсказывать приходится. — Вентиляции, расположения, целесообразности? — Своей структуры, — генеральша даже приблизила лист к глазам — будто это чем-то поможет! — Я не конструктор, но… ничего подобного не видела. А видела я, поверьте, много. Андрей с деланным безразличием поднял бровь. А самому всё это время было интересно — заметит или нет?.. — Про Танцующий мост говорили так же. Про Холодный Холл… Лестницу наоборот, уж на что несмелая вещь… — про то, что коридоры и в подмётки не годились не то что Многограннику — лестницам в небо, Андрей говорить не стал. — В общем, всё решаемо. Человек после училища разберётся. После ещё пары формальностей — без возражений документы принимали только Каины, но то делалось из этоса «дай человеку верёвку, и он сам себя повесит» — они ударили по рукам. — Больше вопросов не имею, Пётр Ионович, — генеральша ударила сопроводительными бумагами по столешнице, чтобы сравнять. — О начале работ сообщим отдельно. — Сообщите уж, — Андрей усмехнулся в кулак. — Одно только… я не Пётр. Брат его. Генеральша посмотрела на него пару мгновений, моргнула так медленно. Потом прикрыла глаза со вздохом и почесала переносицу над дужкой. — Вы как будто не удивлены, — заметил Андрей. — Алексей Фотиевич предупреждал, что вы можете устроить подобную выходку. Финансовая сторона вопроса вам, полагаю, безразлична? — генеральша взглянула на него из-за стёкол очков. — С братом сами сочтёмся, — отмахнулся Андрей; после той нервотрёпки, которую он устроил Петру, свинство — отъедать гонорар… Генеральша достала бумагу из ящика стола. Андрей просмотрел её по диагонали — договор как договор, у Моста с Холодным холлом условия строже были — и уже потянулся за пером, как зацепился взглядом за стоящую внизу подпись. Не сдержал улыбки. На линии, не соответствуя расшифровке, неподражаемо-криволинейным братовым почерком значилось «А. Стаматин». — Ой, брат!.. а говоришь, не Хозяйка… — бормотал себе под нос Андрей, пытаясь вспомнить, как выглядела подпись Петра — её легко забыть, бумаги всегда на Андрее были. — Достаточно теперь? — Вполне. Всего хорошего. Ева! — позвала генеральша в приоткрытую дверь. — Зайди, пожалуйста! Андрей поднимался, когда она вошла — хорошо руку от подлокотника отнял не полностью, а то он за себя не ручался. В кабинет вплыла, будто пола не касаясь ногами, девушка — юная, свежая, как роса, с трогательно обнимающими лицо медовыми прядками. Глаза смеялись. Не так, как раньше — холодно, с чисто столичной надменностью. Но… …но раньше представить Еву Ян вне стен Омута не получалось даже в таком подпитии, что зелёные шабначки скачут по стенам. Андрей кивнул — она сделала вид, что не признала. Растерялась, наверное… они что-то обсуждали с генеральшей — бумаги, архив, копии… неинтересно. Андрей вышел, но остановился за стеной кабинета. Ждал. Ради Евы-канареечки можно и день, и ночь прождать. Она вышла. Одета так, как раньше бы одеться не подумала — в глухое, серо-голубое, бесцветно-казённое… впрочем, тут не повыбираешь. Это в Городе сердобольный народ «кошке Омута» приносил и еду, и ненужные вещи. А в Столице… в Столице даже к дому призрения просто так не прибьёшься. Везде по знакомствам. — …как? — вырвалось у Андрея вместо приветствия, когда Ева вышла из кабинета. — Ты могла просто уйти? Всё это время? А то, знаешь, если кому-то в царстве мёртвых хорошо, как есть, надо насторожиться — мало ли что скормили… — Мы знакомы? — спросила вдруг Ева. Ещё и смотрела сквозь него таким бесконечно-далёким взглядом, что стало ясно — не узнала. Андрей хотел спросить, не шутит ли, но передумал — только напугает. Если шутка — сама рассмеётся и заметёт под ковёр. Если нет… да нет, быть того не может. — Андрей Стаматин. Друзьями мы не были, но мы с братом приглядывали за тобой… — пока от одного вида «фархадовщины» не стало тошнить. — …архитектор, да? — Ева нахмурилась, очаровательно морща носик. — Я слышала это имя… — Вот… — протянул Андрей почти довольно. — Но не помню, откуда. Может, Данковский упоминал… вы знаете бакалавра Данковского? — Его все знали. Самый, наверное, известный твой постоялец… никого другого на клочки так не растаскивали, — Андрей шутил по привычке, а сам всё вглядывался в её лицо — поймёт, не поймёт? — Не помню, чтобы держала постоялый двор, — осадила она, сделалась вдруг далёкой, как линия горизонта, когда смотришь с горы на долину. — Вспомнила вас. Не поклонница. Холодный холл — чудовище… и зачем надо было строить этакий кадавр? Ладно, что не поклонница — от Евы и не ждали. Это в ней самое ценное было — умение любить, не поклоняясь, и невинно смеяться над всем, что любви не заслуживало. В это влюблялись все, кто приходил в Омут… но чтобы назвать чужую работу «кадавром»? Такое Ева не могла. Оценки ей чужды. Такие злобные — чужды вдвойне. — Не ты двор держала, а двор тебя держал… — сказал Андрей. — Как ушла-то? Тебя на улице не видели, а тут и из Города уехала, и аж до Столицы добралась!.. чудеса. — Села на поезд и уехала, — цыкнула Ева. — Сошла в губернском городе, выучилась на машинистку. Терплю теперь осаду от людей, с которыми не имею ничего общего. И вообще, мне нужно в архив. Работу задерживаете. Так вот что Омут у неё забрал в обмен на свободу — лёгкость, чуткость, память… всю её. Убил ту Еву Ян, которую с любовью называли «канарейкой». — Прости-прости, — проговорил Андрей с вымученной улыбкой. — Уже ухожу. Но всё-таки… даже если ты не помнишь, это не значит, что я забыл. Понадобится помощь, любая — деньги, угол переночевать или обидчиков приструнить… найди меня. Ева смерила его недоверчивым взглядом, развернулась на каблуках — подол платья хлестнул Андрея по голеням — и пошла прочь. Какое-то время он следил за ней. Всё надеялся, что это шутка — пусть не евина, пусть по-столичному жестокая, но шутка; небылица; не перепись прошлого. Но чуда не случилось. Ева скрылась за поворотом, ни разу не обернувшись, а Андрей стоял, как дурак — ни вперёд, ни назад. …ну и сволочь же Фархад. Да и Симон не лучше. Прекрасно знал, что у Омута есть поганая привычка людей наизнанку выворачивать, и всё равно оставил там Еву на годы!.. На закладку первого камня их, конечно, не звали — слишком много там шишек, которым Андрей встанет поперёк горла. Пётр мог бы поехать, но не стал. Во-первых, поделённая на двоих гордость — их обида другому язвила сильнее, чем себе. А во-вторых, делать нечего — с утра пораньше выходить в столичную сырость, чтобы поглядеть на лоснящиеся рожи да развернуться обратно… А вот Данковский там был — в «Столичном листке» фотографию напечатали. Плащ змеиный вернул из мёртвых. Стоял там суровый, как судия Минос, и в свои без года тридцать казался древнее всех чиновных стариков вместе взятых. — Таков фатум всех, кто имел несчастье в Городе назваться врачом!.. — вздыхал Даниил уже у них в гостиной. — Сначала нас травят, а затем ищут спасения. Так было с Артемием, с Рубиным… даже с блаженной Кларой, пусть я ей и концы бинта подержать бы не доверил… они боятся. Как звери. — Хорошо, что боятся, — невпопад отвечал Пётр, который всё кружил над эскизами росписей, что они готовили для лаборатории и приёмных залов больших корпусов — снаружи разгуляться не вышло, так что решили оторваться внутри — и правил прямо поверх бумаг. — Песочная язва только к тем и приходит, кому надо бы внушить звериного страха, чтобы руки поганые ни к кому не тянули… — Позволь уточнить: это ты одну… экзальтированную девицу со склонностью к конверсиям наставлял? Или всё-таки она тебя? Андрей усмехнулся. Всё глядел на Даниила, что развалился в кресле рядом с мольбертом, где стояло полотно, на котором из глухого бордового, кричащей лазури и тревожного жёлтого вырисовывался Яков Точечка, а за Точечкой — окно с бесконечной степью, разрываемой уходящими вдаль путями. Пётр его хотел сегодня закончить, но без предупреждения пришёл Даниил, а работать при ком-то, до чьего суда ему есть дело, он не умел. Вот и ходил, и поглядывал искоса, не смотрит ли Даниил на холст как-то не так. — Оставь циркачку в покое, — посоветовал ему Пётр. — Держишь на неё зло? Держи, кто тебе запретит. Она много дури воротит — не по злу, а по трусости… только этот мор не про неё был. — Был да сплыл, да на погост укатил, — цыкнул Андрей, не желая голову забивать дрянью. — Так а ты что теперь, Дань? Важная птица? Дали тебе твою «Эротику» выкопать из могилы? — «Танатику», Андрей. «Танатику». — Вот выдумали название… вы там что, пожар бензином тушите? — усмехнулся Андрей. — Или вынесли расстрельный список в заглавие, чтоб не забывать, кому консилиумом эвтаназию прописали? Пётр прыснул. Даниил смерил их обоих тяжёлым взглядом, будто призывая к здравомыслию — забыл, что его у Стаматиных отродясь не водилось. — Перед вами почётный член Государственной Медицинской Академии, к вашему сведению, — и воротничок оправил одной рукой, будто перед вспышками рисовался! — …и нет, никто не вручит мне «Танатику» на блюдечке с голубой каёмочкой. Но преследовать коллег не отважились… даже те немногие бумаги, что не успели отправить в огонь, отдали без расписок. Конечно, теперь многое придётся посвящать песочной язве. Но, если я подтвержу одну вещь, мы будем ближе к цели, чем когда-либо в «Танатике». Letum non omnia finit. — И что? — Андрей поднял бровь. — Думаешь, второй раз пронесёт? — У них нет выбора, — ядовито улыбнулся Даниил. — Нужно же им кого-то бросить в горнило песочной язвы. И либо они терпят меня, либо думают своим умом. А это чудо сродни Многограннику, скажу я тебе!.. Первые месяцы на стройке им делать решительно нечего. Андрей приезжал раз в пару недель, чтобы посмотреть, не портачат ли с фундаментом и подписаться за Петра — за эту больницу трясутся едва ли не сильнее, чем за Мост, хотя здесь потолки обвалить сложнее. Потом, когда фундаменты оставили усаживаться, и вовсе перестал приезжать до весны. Весной начали стены. И вот тут уже появилось, на что поглядеть. Вернее, у коридоров их долго не было — они одноэтажные, сравнительно короткие, такие быстро делать и легко задвинуть в сторону. Как появились, для коридоров настала другая беда. Перед плиткой полы предполагалось щедро залить бетоном, чтобы ничего в почву не утекло — у Петра теперь пунктик, — но заливка шла не слава богу. Даже у флигелей, к которым нужды ходить не было ни у кого, кроме их строителей, густо рассыпаны следы лаптей, галош, не самых дурных ботинок… у самого западного Андрей нашёл пару отпечатков телячьих копыт. У кого из местных, что ли, скотина сбегала? Хорошо Пётр не видел. Это Андрей понимал, что от пары неглубоких следов ничего полам — тем более, что их плиткой мостить, ещё двадцать раз цементом замажется — не сделается; хуже будет, если зарядит ливень и вместо усыхания бетон влаги наберётся. Но… — Я одного не пойму, — насел Андрей на бригадира, отвечавшего за здание будущего крематория. — Вам что там, мёдом намазано? Дверных проёмов не хватает? — Так… быстрее же по ним, Андрей Ионыч, — бормотал бригадир, зачем-то сняв шапку. Вот поэтому Андрей, приезжая на стройку, и жалел, что обещал брату бросить курить. Перекур, что туземная трубка мира, всех людей делает братьями и сестрами. Возможность стрельнуть папиросу стирала неловкость между шпаклёвщиками из мещан, прорабами-титуляшками и тайными советниками, которые нагрянули с проверкой от очередного министерства. В Городе-то ещё ничего — там, если ты по паспорту не Каин, Ольгимский или Сабуров, не лебезили. А тут… ладно, что лебезят. Но если надо что-то узнать — в жизни не признаются. — Какая печаль — полминуты лишних потратить, — скрипнул зубами Андрей. — Да не полминуты. Совсем быстрее. Уж не знаю, как… — бригадир развёл руками, едва не выронив шапку. — Митрич по своим часикам засёк как-то раз. Говорит, что в четыре с половиной минуты быстрее укладываешься, чем если снаружи бежать. Можете это…и проверить. Самому интересно, правда ль или нам только кажется. Вы-то человек совсем учёный, не только реальщик, и на краснобая не похожий… Андрей посмотрел на свои ботинки. Подумал, что полы всё ещё сыроваты — быстро не счистишь, а Пётр, в работе педант до болезненного, заметит и не простит… — Бетону высохнуть дайте, естествоиспытатели. Когда бетон высох, Андрей, может, и сдержался бы — всё-таки брат проектировал, и поэтому он мог поверить во что угодно. Зато не сдержался Данковский, иногда наезжавший по академиковским делам. Первое время Андрей его осаживал, мол, «под руку не лезь, не дачу тебе строят» — знал, что если уж Даниилу дать раскомандоваться, то от него не избавишься. Потом махнул рукой. Кем бы Даня себя не мнил, он был одним из немногих знакомцев, кого терпел Пётр. И единственным, кто умудрился без помощи Андрея сдвинуть его с места. У Даниила коридоры вызвали прямо детский интерес. Он всё ходил, держа в руке карманные часы. Пётр бродил по его следам с пришибленным видом. Вертел головой, что-то обводил пальцами в воздухе, но всякий раз ронял руку, будто отказывался от попыток понять. Гладил тонкие несущие вертикали, чуть выступавшие, ещё не зашпаклёванные и не выкрашенные… — Нет, я не верю, — замотал головой Пётр. Андрей на его глаза, будто светящиеся несмелой радостью — а не на третий раз мелькавшую за окном липу. — Я не верю… — Три с половиной минуты… пять… шесть с четвертью… — вполголоса бормотал Даниил. — Я тоже не поверил бы, скажи человек со стороны. Но вот! И один секретарь уверял, что всё то время, пока его разыскивали, он просто шёл между пятым и шестым флигелями!.. может лгать. Argumentum ad ignorantiam. Но всё-таки исключать этого нельзя… Пётр, уже не слушая его, опёрся на кладку оконного проёма и высунулся из пустого скелета коридора, потрогал стену снаружи — пытался убедить себя, что всё взаправду. — Сколько мы здесь? — спросил Пётр, не повернувшись. — Семь минут, — Даниил хлопнул крышкой часов. — А ведь мы только треть прошли… — …то есть работает в обе стороны? Нет, это… впрочем, не после Города удивляться… и всё-таки, в чём секрет? Андрей фыркнул. «После Города»!.. Пётр это всегда умел. Многогранник был самым громким, самым очевидным, самым бесстыдным из их чудес — это правда. Но не единственным. И, как показывают коридоры, не последним. Даниил догадался, что от Петра ничего не добьётся, и теперь смотрел на Андрея. Пристально так. Въедливо. — Всё ты видел. Расчёты, сколько у нас бываешь, уже наизусть мог бы выучить, — не мог не поддразнить Андрей. — А вот что здесь забыл почётный академик… — У меня, конечно, нет сердца, но не настолько, чтобы выводить из анабиоза песочную язву в центре Столицы. — А не в центре, значит, можно, — Андрей постучал костяшкой по ребру. — И говорю же — нет тут секрета. Только бессовестная эксплуатация человеческого несовершенства. Даниил удивлённо поднял брови. — Ты не можешь видеть, чувствовать и осознавать всё, что тебе доступно, разом… — Пётр всё-таки повернулся к нему. — Ты-то, может, и умеешь, я уже ни в чём не уверен… но обычно всё-таки нет. И если создать такое… сочетание плоскостей, чтобы оно требовало больше усилий для видения, то придётся отказаться от ощущения времени. И тогда останется только вопрос, насколько идущему нужен этот коридор. — Звучит… — Даниил снова упёрся взглядом в свои часы. — …звучит как причина, по которой ты не стал бы делать рентген своей пассии без нужды, — усмехнулся Андрей и хлопнул его по плечу. — Не всегда надо вглубь смотреть. Я бы на твоём месте вообще не вдумывался. Если Пётр считает, что это возможно — значит, это возможно. На своей шкуре прочувствовал — и ладно, и нечего допытываться… — Будет лучше, когда тут поставят непрозрачные стёкла, чтобы не цепляться взглядом за те же липы, — Пётр снова похлопал по стене снаружи. — И полы замостят. Андрей выдумал рисунок… он хороший. Правда, думаю, кто-нибудь с лихорадкой… или, не знаю, интоксикацией от него с ума сойдёт. — Настоящего искусства без воздействия на зрителя не бывает, — Андрей развёл руками. — А декоративно-прикладное тоже иногда искусство. — И всё-таки это звучит… — Даниил нахмурился, глядя то на часы, то на липу сквозь незастеклённый проём, — …невозможно. — Я тебя умоляю! — цыкнул Андрей. — Невозможно — это лестница в небо, особенно спиральная дура в Створках, у которой опоры толком-то нет… даже Холодный холл, который тепло рассеивает так, что в шаге от работающей печи околеть можно, невозможнее будет. А коридоры — это так, это брат вспоминал, с какой стороны за карандаш держаться. — И всё-таки это удивительно. — Город тебе умение удивляться не отбил? — Что бы я делал без твоего отрезвляющего цинизма, — вздохнул Даниил и вдруг переменил тему. — Вы, случаем, не знаете никого, кто занимался бы карстовыми пустотами? Или водоносными слоями. Андрей переглянулся с Петром — тот как-то странно подобрался, как испуганная кошка, стиснулся весь. Тот, заметив его взгляд, покачал головой. — Никольского спроси. Он под рукавом Ярвы нашёл подземную реку, которую чуть Мостом не пробило. — …лучше Лену Барышечкину, — тихо поправил Пётр. — Правда, не знаю, в Столице ли она. Могла сорваться в экспедицию, кажется, на Северный Крюк… — Тебе зачем? — спросил Андрей. — Да и мы с братом можем посмотреть. Вряд ли тебе нужно что-то совсем уж специальное. — Спасибо за предложение, но не стоит, — Даниил натянуто улыбнулся. — И это не для меня, а для коллеги. Андрей смерил его тяжёлым взглядом. Даниил смотрел на пустую скорлупу крематория, со стороны труб облепленную лесами — этакий Холодный холл в миниатюре и минимализме. Пётр порывался, конечно, всё сделать наново, но адаптировать уже сделанное было просто быстрее. Пустоты, значит. Водоносные, значит — скорей уж кровеносные, кого он обманывать собрался?.. можно щёлкнуть его по носу тем, что не доверяет. Но тогда по носу щёлкнули бы и Андрея — он ведь тоже Фархаду не поверил. На этом холме они с Петей растянулись вдвоём… — Не того ли, что Ворахом крыл? Даниил вместо ответа смерил его уничижающим взглядом — один в один Нининым, когда какому-то идиоту взбредало в голову при ней зубоскалить на других Хозяек, даже на Сабурову… — За рекомендации благодарю, — ответил он, оправил воротник и отвернулся. — Зря ты про него так, — Пётр положил ладонь Андрею на локоть. — Всё-таки он настоящий человек. Если б не он — ни Ласки бы не было, ни нас с тобой… — Я ничего против Бураха не имею, — Андрей отвёл взгляд; только перед братом он оправдывался — возможно, как раз потому что Пётр оправданий и не требовал. — За Башню горько, этого не изменишь, но… а, всё равно. В паршивых обстоятельствах столкнулись. Вот и всё. — …не нам этому удивляться, — Даниил подошёл и, перекинув часы из одной руки в другую, положил ему правую ладонь на плечо. — Город научил меня, что такова доля всех, кто смеет преодолевать границы — выгрызать у неправильных обстоятельств право на свой невозможный объект. Но, видно, до конца в Андреево «ничего против не имею» Даниил не поверил. Спрашивал о том, можно ли притащить вдруг наехавшего в Столицу Бураха на стройку, он не у Андрея, а у Петра. Тот, конечно, согласился. Даже — вот чудо из чудес — сам набился в экскурсоводы. Бурах без своей зелёной хирургички, в которой карманов, что в степи савьюра, казался и не собой. Пах иначе. Никакой тебе крови и сырого мяса — только гарь и слабый душок той непередаваемо-сложной вони, которая может родиться только в вагонах дальнего следования третьего класса. В толпе Андрей его не узнал бы, только если в упор не увидит. Держался Бурах настороженно, как головной волк, завидевший незнакомцев. Данковского из виду не выпускал. На вопросы бригадиров посмелее, откуда взялся — к «проходному двору» на стройке привыкли, но конкретно к Бураху нет, — отвечал односложно. Без грубости, но и так, что понятно: из этой глыбы слова не вытянешь. Даже интересно, сколько человек подумает, что он из железносердечных. Не потому что похож на инквизиторского клеврета. Как раз потому что не похож… Пётр, видел Андрей, перебарывал себя и пытался вслух говорить о вещах, которые и в лучшие годы оставлял на совести слушающего. Бурах перебарывал себя, чтобы не оборачиваться на чужие взгляды — не чувствовал разницы между Городом, где чужой взгляд значит всё, и Столицей, где он не ценней пыли под ногами — слишком часто. Даже стоять рядом с ними двумя неловко. — …а неплохо, — содержательную мысль Бурах выдал после того, как Пётр, считай, всю документацию пересказал и заглянул степняку в лицо с немым вопросом: «понятно?» — У тебя это… остались записки, по которым ты большие корпуса обсчитывал? — Должны были… но зачем тебе? — Да Влад меньшой собрался больницу строить… хотя нет, не надо, — Бурах нахмурился. — Дурь это. Только деньги зря потратит, а их и так негусто. В домах жить некому — любой выбирай. Пётр пожал плечами. Расслабился немного — не любил делиться наработками; не от скупости, а от нежелания брать на себя вину за чужое превратное понимание. Зато Даниил подобрался, распрямился — нашёл наконец-то повод… — И во всех них есть сносное отопление, и водопровод… Бурах, вам ли не помнить, как сложно работать без подходящих условий? — Отец так работал, я теперь работаю, и ничего. Справляемся. Есть вещи важнее. После кухонных откровений Данковского слышать о Бурахе-старшем оказалось… неприятно как-то — хоть Андрею и было по большому счёту всё равно; от болезненного пережёвывания прошлого страдал только Пётр. Но ему и стало неприятно как раз потому что Петра передёрнуло. — «Ничего», — а Даниил усмехнулся, и глаза горели азартом — как у тёткиных гончих, когда косого почуяли. — А вот «ничего», коллега, верное слово… не сомневаюсь в таланте Исидора. Но, насколько я могу понять, у него не было особых причин заботиться о будущем в таких частностях, как больница. — Ойнон, — хмуро бросил ему Бурах. — Говорили уже. Лучше не лезть. — Да мы знаем… — неловко пробормотал Пётр. Бурах смерил его тяжёлым взглядом. Голову наклонил, будто для себя что-то решал, и спросил совсем не то, о чём думал: — Покурить где можно? Обширный пустырь, на котором строили больницу, заперт в низине — неглубокой, едва заметной; в Столице из интересной географии только реки с островами. Один край её облепили покосившиеся дома, между которыми тлело то немногое, что осталось от вышедшего в тираж скотохозяйства. Другой край, западный — кладбище, которому всего полвека, и чёрный росчерк крематорных труб. Пётр остановился на пологой стороне плоского, как монетка, холма, выставил перед собой локоть, чтобы в лицо ветром не било, и стал смотреть на Холодный холл. Андрей встал рядом. Вспомнил то, что осталось от Евы, и не сдержал грубого, притворного смешка. — Чего ты? — спросил поднявшийся Бурах. — Вспомнил, как одна особа наш Холодный холл кадавром назвала, — Андрей указал ладонью на трубы. — Я бы даже внимания не обратил. Но особа когда-то была Евой Ян… — Здание как здание, — проговорил Бурах. — Мать-Землю не увечит — уже хорошо. — А это крематорий, — ответил Андрей с ехидцей. Интересно, что на это новоявленный менху скажет. Пусть старики и говорили, что до Каиных только так и хоронили, все остальные степняки терпеть не могли сжигать тела. Бурах только пожал плечами. Пётр вдруг уронил локоть. — Только Ласке про него не говори, ей это не понравится, — попросил он. — Хотя по расположению труб можно догадаться… неважно. Кто я такой, чтобы запрещать ей знать… как она вообще? — Не жалуется. Не знаю, правда, кто о ком больше заботится — Сабуровы о ней или она о Сабуровых… повезло им с ней, — Бурах коротко усмехнулся. — Повезло, конечно… она, брат, сама чудо. Таких, как она, не бывает, — вздохнул Пётр. — Никогда ещё не встречал человека, с которым рядом так легко дышать… жаль, что я ей об этом не сказал. Всё про себя да про себя… — Дууга. Передам, — пообещал Бурах. — Спасибо… — тихо пробормотал Пётр. — Спасибо. Бурах с Данковским раскурили по сигарете из бакалаврского портсигара. Бурах кивнул ему, предлагая Андрею, но он покачал головой. Эти двое смотрели на стоящий в лесах, как птичка в клетке, лабораторный корпус. — Говорил, что всё кончено. А теперь… — Говорил я многое, не отрицаю, — Даниил передёрнул плечами. — Кто знал, что песчаная язва, как всякий невозможный объект, начнёт спорить с реальностью? Тесты показывают, что при должном упорстве искусственный синтез панацеи возможен… возможно, нужная молекула уже у нас на руках. Но в Академии нет условий для испытаний, а совсем уподобляться продавцам териака я не собираюсь… — Кто о чём, а бакалавр о латыни. — Это от греческого «зверь», — поправил Даниил. — Так или иначе, песчаная язва оказала мне неожиданную услугу. Пока я способен придумать, как вписать эти два слова, у меня развязаны руки. — И что ты собрался этими руками делать? — спросил Бурах. — Не верю, что ты отступился. А то сам бы в этом… зале догорал. — …знаешь, она слабеет, — сказал Даниил, и в глазах у него — та же ебанца, с которой он приговаривал Блока. — Чума. Меньше тургор на препаратах, лихорадка не так взлетает, гемотоксины не столь разрушительны… пока что отклонения на доли процентов. Но они есть, и только растут!.. но чума остаётся совершенным бактериофагом. Идеальным убийцей любого чужеродного агента, включая вирусы… осталось только понять, как уничтожить её до того, как она примется за ткани пациента. Но это должно быть возможно. Не бывает инфекций со стопроцентной летальностью. — Бешенству это скажи, ойнон. — И на его случай есть интересные гипотезы, но сейчас не о них, — отмахнулся Даниил. — Это не победа над смертью. Не та, на которую мы надеялись. Но это отсечение огромной и, смею сказать, самой требовательной части её причин… изгони её — и негде станет прятаться от неудобной истины, что наше собственное тело ведёт нас на заклание. Бурах посмотрел на Даниила с усталым удивлением. Потом перевёл взгляд на них с братом — они-то тут при чём? В отличие от Даньки, у них давно амбиций недостаток. Выше Многогранника не прыгнешь, это они всегда знали. А теперь… непонятно — что теперь, кроме того, чтобы с больницей закончить. — Никогда тебя не пойму… — Бурах вздохнул так тяжко, будто ему на плечи взгромоздился Бос Турох. — Пустая жизнь — вещь хуже смерти, я так считаю. А в Столице вашей пусто, хоть и толкаются толпы. Ни Бога, ни чёрта, ни Линий между людьми. Все взгляды и слова как в колодец падают. Даже плеска не оставляют. Гёнпа и гьюр… одиноко и не на что встать. В Городе умирать не страшно, потому что тебя продолжат. А здесь ты и сам себя не можешь продолжить. Тут и одну жизнь жить непонятно, зачем. А ты хочешь её умножить. Андрей мог бы сказать, что в этом и смысл. Что только потому и можно жизнь выносить — перестань напоминать о себе, и вспомнят о тебе считанные единицы. В Столице ты раскачиваешься, как маятник. Подходишь ближе, а когда чувствуешь, что закололо — отпрыгиваешь в сторону. Забудут, не вспомнят — ни тебя, ни промахи твои. — …не знаю, как тебе объяснить, — Даниил покачал головой, признавая поражение в борьбе с бураховой соборностью — сказать бы «сердечной», но Пётр пять лет уверял, что под землёй какое-то «живое сердце» дохнет. — У меня никогда не было интенции продолжаться в ком-то. Из своих дел пережить себя я завещал разве что «Танатике», но… мы знаем, что из этого вышло. Я всегда жил с ощущением, что я один — всё, на что я могу рассчитывать. И я готов на всё, чтобы это ощущение стало действительностью. — Не веришь ты в людей, ойнон. — Почему же? Верю. Но не требую того, на что не готов сам. Огонёк почти прогоревшей сигареты накрыло ботинком.

* * *

— …кто здесь врач, а? Это ты мне должен объяснять, что после пяти лет проспиртовывания мозг превращается в мочалку, а не я тебе… что теперь-то ждёшь? Думаешь, это так легко — угадать, как согнуть человека в нужную сторону? Я и в лучшие годы через раз угадывал, а уж сейчас… Даниил глянул на Андрея недовольно и, едва заметно, кивнул на Петра — мол, сделай с ним что-нибудь. Андрей только улыбнулся и помотал головой. Брата затыкать — только насмерть обидеть. Андрей и так едва заставил его слово сдержать. А уж теперь… — Ты ещё не смотрел ничего. Зачем раньше времени себя приговариваешь? — Андрей похлопал брата по плечу. — Тут тридцать комнат. Хоть одна да подойдёт. — Хоть одна… — Даниил замер на половине шага, что-то считая в своём бешеном уме, и ущипнул себя за переносицу. — Я предупреждал, — с мрачным торжеством заключил Пётр и толкнул дверь в лабораторный корпус. Он почти готов к эксплуатации. «Почти» — потому что сперва господа из Академии собирались затащить сюда весь чумной форт, может, вместе с конягами-смертниками. И потому что, пока Петра не устроит, как сделаны росписи стен, никого с улицы он не пустит. А устроить его… …Андрею даже жаль ту позавчерашнюю студенточку, которую Пётр притащил вместо себя надзирать и за собой доделывать. Андрей, хоть и клеймил больницу «халтуркой», не имел привычки отрицать очевидное — ей брат горел. А когда он чем-то горит — ему не угодишь. В полукруглой передней пахло краской, лаком и реактивами, пока не затащенными наверх. С краской возился рисовальщик по стенам — один из немногих, кого не забраковал Пётр, — по его разметкам мажущий пятна, которые должны превратиться в муу шубуун. Уже готовых доводила до ума эта Инна, стоя на стремянке. Реактивы придирчиво, недобро очками сверкая, осматривала кто-то из «танатиков» — Даниил их представлял, но когда Андрей запоминал имена?.. — Серафима! — Даниил махнул рукой и, пытаясь держать Петра в поле зрения — зря он так, брат сбегать привычки не имеет, — подошёл к подчинённой. — Уже что-то заносили? — Да нет, шеф… через местных привратников и себя через раз проносишь, — лаборантка сверкнула глазами в сторону Инны, которая, всё вылепливая цветом янтарный кругляшок в глазу мортусовой маски, её не заметила. — План размещения нужен? — Нужно, чтобы мы перестали за него держаться. — …в каком смысле? У нас помещения урезали? — Серафима нахмурилась, положила бумаги на пахнущий химией ящик. — Кого-то подселили? — Нет. Но архив у нас плавающий. Через… в общем, надеюсь сегодня вернуться и уже точно сказать. — Да что ты сразу пугаешь!.. — цыкнул Пётр. — Всё в силе. Только одну комнату подержу недельку. Сначала заколочу там фанерой и краской замажу… потом пойму, что всё впустую, и сниму всё к чёртовой матери. неделя. Что вам одна неделя?.. Серафима молча уставилась на Данковского. И хорошо, что молча. Сопроводи она свой изничтожающий взгляд хоть одним словом, и Андрей бы в стороне не остался. — Credo quia absurdum, — вздохнул Даниил. — У меня нет права давать имена тому, чего ещё нет, но, поверьте, игра стоит свеч. В случае успеха мы получим гарантию, что судьба «Танатики» не повторится… а также нечто гораздо, гораздо большее. — Я тебе не банк, чтобы гарантийные расписки выдавать, — вкрадчиво проговорил брат. — Пётр, ты меня вообще слышал? Я сказал — «в случае», никаких облигаций на тебя не налагая!.. — хмуро отозвался Даниил. — Если тебе происходящее так противно, то закончи быстро, сделай милость. Пётр рыкнул. Выхватил из-под стремянки банку с краской и широкую кисть, бросил Инне, что вернёт — зря, не вернёт ведь, — и загрохотал по лестнице на второй этаж. Та только пожала плечами и стала рисовать нитки, которые торчали у мортусов на воротниках — те снимали и надевали маски куда чаще, чем актёры Бессмертника, и балахоны драли нещадно. — Ты, главное, не серчай, — Андрей похлопал Даниила по плечу дружески, но увесисто. — Он так язвит, потому что тебя боится разочаровать. Думает, что если лечь в чьих-то глазах, то бить не станут. — Уж намекни, что такие выходки и роняют его по-настоящему… — вздохнул Даниил. — Я за ним. Не терплю, когда мои лаборатории громят без меня. Он взлетел по лестнице так скоро, что полы змеиного плаща замелькали в глазах помесью черни, серебра и запылённой охры. Андрей придирчиво оглядел стену — не напортачили ли где? Кивнул сначала самому себе, потом Инне и поднялся за своими двумя. У Петра суд быстрый. Ему доставало открыть дверь, посмотреть на неё со сложным лицом, чтобы потом пробормотать себе под нос что-то ругательное и захлопнуть её пинком. Андрей видел, что Даниила разрывает от необходимости что-то сказать — пальцы в перчатках потряхивает, веко подёргивается, — но тот, к его чести, держался. И правильно. Назвался врачом — не вреди. У некоторых дверей Пётр задерживался дольше. В одну даже вошёл, пальцами по стенам поводил… Андрей зашёл следом. Пётр поглядел на него, будто не видя, а затем проморгался и уронил руку. — …что не так? — спросил Андрей. — Окна не на ту сторону? Альков? Места мало? — Альков нужен… а вот места и правда мало… — Пётр, не глядя, взял его за запястье и потянул за собой. — У нас же была ещё пара комнат с альковами? — Через три отсюда, — вспомнил Андрей. — И ещё две этажом выше. Ближнюю комнату Пётр тоже забраковал. Но, стоило им подняться на третий этаж и осмотреть первую комнату с альковом, как брат вышел и поставил прямо на двери косой крест. — Вандализм в своём же творении? — спросил Даниил с гаденькой улыбкой. — Или берёшь пример с Каиной? — Не в твоём, вот и помалкивай, — глухо отозвался Пётр. — Сам просил? Сам и получай… только ничего не выйдет, помяни моё слово. — Sapienti sat conatus. — Τι σε νοιάζει για αέρα που δεν μπαίνει στα πανιά σου? — спросил Пётр и, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь перед носом Даниила. Андрей смотрел, как брат дышит, бешено раздувая ноздри, и не мог не смеяться. Потом Пётр протяжно выдохнул, дёрнул рукава вверх и, повернувшись к стенам, начал прямо на них делать разметку. В тот день Андрей мог помочь брату только одним — стоять смирно и где-нибудь в сторонке, чтобы тень не перекрывала ему видимость. А вот на следующий он пригодился — найти куски фанеры и брезента, металлические листы, планки, тросы и болты, и донести банки с серо-голубой краской, голландской сажей и киноварью. И Пётр стал работать. Когда Пётр по-настоящему работал, он допускал к себе только Андрея, да и тому приходилось ходить на цыпочках, чтобы не спугнуть случайно, не спровоцировать «дать петуха» — у Петра так числилось любое отклонение от его до жути совершенной задумки — и убиваться по этому поводу… но это было малой платой за то, чтобы видеть, как у брата горят глаза. Самое тяжёлое клалось на плечи Андрея. Но иногда — в редкие моменты, когда Пётр решал задачу настолько сложную, что даже собственное отражение только отвлекало — Андрею приходилось выходить на полчаса. Тогда он почему-то пересекался с Даниилом. Тот всегда оказывался на перекуре, но, завидев Андрея, бросал даже едва начатую сигарету наземь и придавливал каблуком. — …что ты так на меня смотришь? — и заглядывал Даниил в глаза с видом таким несчастным, какой имели разве что нечаянно пнутые тёткины борзые. — Думаешь, я в этих Внутренних покоях что-нибудь понимаю? — Больше меня, во всяком случае, — Даниил отвёл взгляд. — Да чёрт его знает, что они такое. Петя говорит, что это — сочетание ритма в плоскостях, которое позволяет тебе вроде как… войти в какое-то странное состояние, когда законы внешнего мира уже ничего не значат, но и воля ещё при тебе… сон, но не сон… не знаю, — отмахнулся Андрей. — В Собор заходил? — Да. Тамошняя машинерия — это нечто. — Вот! Уже знаешь больше меня, а спрашиваешь, — усмехнулся Андрей. — Ты не был в Соборе? — Только когда он строился. А как закончили, там появился этот привратник с рыбьими глазами и увесистым помелом. Меня не пускал. Мол, там нельзя петь чужие песни, а я сам и есть — чужая песня, — цыкнул Андрей. — Так и не понял, что это значит. Одно время рвался, но решил, что спорить с сумасшедшими — себе дороже, да и от Фархада ждать нечего… Петя ещё пытался у себя в мансарде такой Покой собрать, но после Первой вспышки бросил. — Ванна посередине комнаты — артефакт с тех попыток? — Вроде того. Даниил посмотрел ему за плечо. Потом спросил: — Я могу чем-то помочь? — Главное не мешай. С остальным мы справимся. Хотя нет, есть кое-что, — вспомнил Андрей вчерашнее бормотание Петра, услышанное сквозь сон — из-за Покоя они в квартиру попадали только к полуночи, и он падал, как подкошенный. — Нужны настенные часы. Можно сломанные, главное, чтобы стрелки двигались. — Спрошу у Платона. У него постоянно часы ломались, — Даниил кивнул с такой улыбкой, будто усмотрел в словах Андрея что-то знакомое. Часы Даниил передал через четыре дня. К тому времени внутренности комнаты, которую Пётр не хотел называть Внутренним покоем, окончательно потеряли задуманный им же облик. Окна завесили замазанным краской брезентом, сложенным причудливыми треугольными складками, которые держались на вбитых в раму гвоздях. Куски дерева и фанеры, наложенные друг на друга, прицепились к стенам. Между некоторыми натянуты тросы. Они, когда «Дом» сдали, были на выставке одного самоучки, который занимался чем-то подобным в масштабе помельче и с амбицией поскромней: всего-то изобразительный язык живописи оторвать от цветовых пятен на плоскости и втиснуть в конкретный неплоский материал. «Контррельефы», кажется, значилось на этикетках. Андрей, правда, запомнил не их, а летательный аппарат на мускульной тяге, названный так удачно, что даже подавленный Пётр — который переживал выволочку Андрея из Ассоциации в десяток раз острее, чем сам Андрей — прыснул. Интересно, что самоучка сказал бы, увидев их опыты… Но самоучек тут не было. Был только Даниил — пущенный с такой неохотой, что Андрей всерьёз опасался, что Пётр треснет дверью ему по ноге и погонит к чертям. Но нет. Пустил. Смотрел, правда, пантерой. Одно неверное слово — и кинется. А Даниил обошёл комнату по-хозяйски. Подёргал висящие над головой тросы — те глухо задребезжали, зарябили в глазах. Стянул перчатку из чёрной кожи и погладил конструкцию из киноварных деревяшек внахлёст, прибитую к углу алькова на уровне головы. — …полагаю, спрашивать зачем всё это нужно, не стоит? — Даниил повернулся к Андрею; тот кивнул и погладил Петра между сведённых лопаток прежде, чем он начал козлить. — Silentium est aurum. И всё-таки… Покой Горнов устроен сходным образом? — Проще. Грубее, — сказал Андрей и тоже зачем-то дёрнул трос — тот был натянут потуже, и звук получился отдалённо музыкальным, как соль контроктавы. — Симон чётко знал, чего хотел. Ему незачем было оставлять запас инвариантов… а чего ты от меня хочешь — я не знаю, — Пётр развёл руками. — Пока что — только посмотреть, — Даниил закатил глаза. — Так хватит тут стоять. Выметайся, — бросил ему Пётр и вышел сам, потянув за локоть Андрея. Они вышли. Пётр захлопнул дверь — с усилием, даже плечом навалился… на уровне груди там теперь висели часы. Маятник с них Андрей снял, но из помпезного плафона с рассыпавшимися, как оспины, латунными виноградинами так и не выломал. Хоть ножовкой срезай. Впрочем, тоже своего рода защита. Этакую безвкусицу случайно не тронут — побрезгуют. — Войти во Внутренний покой, знаешь ли, задача нетривиальная… иначе бы он не был Внутренним… — Пётр, чуть наклонившись, упёрся ладонью рядом с часами. — Часы — это только предлог, понимаешь? Фокус в том, чтобы… ну… уйти. Отстраниться. Есть вещи и законы их восприятия… а ты, животное с волей, само решаешь, как тебе воспринимать вещи. Время — самое очевидное из такого… в природе ведь нет хронометров. Мы считаем время только по другим событиям, и нам трудно поверить, что оно может течь быстрее или медленнее… так что признание его «сделанности» — уже шаг к Внутреннему покою. Он говорил это слаженно, плавно; позволил мысли унести себя, а не взвешивал её со стороны — дурно ли, хорошо ли. Вот так и надо. Вот этого «невзвешивания» Петру все пять лет и недоставало, чтобы сделать что-то живое… а потом он тряхнул головой и опять напрягся. Из человека сделался напуганной кошкой, которую бы поднять на руки и в холку носом зарыться, но боязно — сама не хочет, а с испугу обдерёт. — …только ты не обольщайся, — подытожил Пётр, отойдя от двери. — Краска, проволока и деревяшки. Не будет там ничего больше. — При всём уважении… — Даниил взялся за заводную головку, — …я предпочитаю во всём убеждаться сам. Он остановил стрелки на ровно девяти часах. Взялся за дверную ручку, вздохнул, будто перед прыжком в воду. И вдруг зашёл — дверь дёрнул резко; Андрей пытался глядеть в проём, но увидел только всполохнувшиеся полы плаща и обрывок нездешнего неба. Дверь за Даниилом захлопнулась. Пётр, мигом растерявший всю спесь, сгорбился и беспомощно посмотрел на Андрея. Тот резко выдохнул через нос и, отсчитав про себя до десяти и обратно, постучал в дерево под часами. — Дань? — позвал он. — Даниил, слышишь нас? Шабнак-адыг не съела? Никакого ответа. Андрей пожал плечами — подумаешь, Симона тоже было не дозваться, когда он у себя в Горнах покуривал… вернее, у Петра как-то получалось. А Андрей даже не пытался. Без брата-переводчика он старших Каиных не выносил. — Данковский, это не смешно! — Пётр хлопнул в дверь ладонью и сам же зашипел. — Ответь! Я знаю, ты слышишь… только в Покое было бы не слышно! — Ну и? Дошло? — спросил Андрей, но не закончил; всё ждал, когда брат поймёт очевидное. Пётр посмотрел на него обиженно — вот выдумал, обижаться за то, что в него смеют верить!.. крутанул часы сам и вошёл в дверь. С пошедшего киноварными, багряными, порфировыми разводами неба на них смотрели нездешние созвездия: Кастор и Полидевк, власы Береники, Харон. Одуряюще пахло озоном, как после грозы, и гретым металлом. Звёзды плакали жемчужной росой, и она срывалась упругими струями срывалась вниз, в синюю бездну. Стояли они прямо на бумагах. Андрей читал их бегло — отчёты о «спонтанных воскрешениях», их городские приказы, даже выдержки из документации к Вратам вниз и Лестнице наоборот… Даниил опустился на колени посреди этого вихря свидетельств, брови сосредоточенно свёл, бумаги из-под других вытаскивал… — Кто бы мог подумать… — пробормотал он себе под нос, бегло пролистывая очередную связку. — Будет, чем Серафиму утешить, она над этой статьёй столько билась… воистину рукописи не горят! — Как… — Пётр, с перекошенным лицом, весь побледневший, опустился на колени перед Даниилом, коснулся исчерканного углём листка — Андрей узнал в ней забракованную «Великую Яму». — Почему?.. И замолк, не продолжив вопроса. Андрей вздохнул. Сел рядом с братом и обхватил его плечи руками. А сам смотрел, как невообразимо далеко на фоне красных — но не кровавых — разводов вырастает триумфальной аркой спина Левиафана и тут же опадает, змеиным телом играя, как кнутом. — Странный вопрос, право слово… — беззлобно усмехнулся Даниил. — Это я должен спрашивать, почему подобное существует и не бутафория ли это… но после Города это просто непрофессионально. Наука — не свод незыблемых истин, а метод. Моя ответственность — научаться применять его к таким феноменам. — Но почему… — Пётр нашарил пальцами что-то из чертежей Многогранника — тех самых, которые он сжёг своими же руками. — Я не должен… я не видел этого. Не делал сам… и после всего, что случилось… просто не должен… — А вот это оставь для чинуш и дознавателей. Должен, не должен… — цыкнул Андрей и мягко, ласково встряхнул брата за плечи. — Ты можешь. И больше говорить не о чем.