3. Два часа в резервуаре

К тому же экскаватор мог считать

ее предметом неодушевленным

и, до известной степени, подобным

себе. А в неодушевленном мире

не принято давать друг другу сдачи.

– Ты ведь не серьёзно. Бред. Температурный, песчаночный бред – смотреть, как Пётр стоит перед списанным из мастерской зеркалом и, зажав пару булавок в зубах, третьей пытается заколоть донельзя широкую горловину рубашки. Даже волосы помыл, распушились теперь, как у маньеристкого Себастьяна... не иначе, чтобы по коридорам потом возмущались вполголоса – мол, интеллигенты фонтанжи отращивают, пока курсистки под вшивых солдат стригутся. Лицо Андрея свело от кривого оскала. Он сложил руки на груди и привалился плечом к дверному косяку. Брат посмотрел на его отражение за своим левым плечом. Посмотрел так протяжно и пристально, будто к себе подзывал. Понял, что не дождётся. Отвёл глаза, стал какой-то поникший. От этого сделалось только смешнее. – Не дури, – увещевал его Андрей. – Ты же с первого совещания сбежишь. Не твоё это – отчитываться, а тут придётся. Больше, чем с Мостом, если там будет хоть один толковый врач. Пётр не ответил ни словом, ни взглядом. Закончил крупно вздрагивать – сам себя колол, что ли? – и, с недовольным прищуром поглядевшись в зеркало, отвернул стекло от себя. К другому зеркалу – тому, что отзывалось на «Андрей» – тоже не повернулся. – Петь, кончай ломать комедию, – продолжил Андрей, чувствуя, что звереет – брата не понимать немыслимо, и оттого невыносимо почти что до боли. – Это ниже тебя. Голый утилитаризм. Задачка для делателя доходных домов… а ты никогда таким не был. Не становись таким, ну!.. Пётр молча сунул дрожащие руки в пиджак. Стал разглаживать ворот – на иссиня-чёрной ткани его бледные узловатые пальцы горели. Потом волосы поправил. Как и не лежали ровно, так и не легли. И прежде, чем он успел прошмыгнуть мимо, Андрей упёрся ладонью в дверь, преградив своей рукою проход. – Петя, послушай ты меня! – Андрей выпрямился, по застарелой привычке пытаясь казаться выше – не сработало, всё-таки близнецы, а горбиться, как тяжеленный тулуп оставил в ванной, Пётр почти перестал. – Что тебе в этом? Хочешь нас обоих укусить побольнее? Сам поймёшь, что ничего не выходит, и сам же разъебёшься на ровном месте. Пять лет ничего не выходило, а тут вдруг выйдет! С хера какого, мой хороший, ты это взял?.. – Займи денег, – вдруг попросил Пётр, словно его не слышал. – …зачем? – Не знаю, сколько нынче геологоразведка стоит. Хотелось бы верить, что ей уже озаботились, но… – уголок губ Петра нервно дёрнулся. – На всякий случай. Мне было бы спокойнее. Не понадобится – верну. Понадобится – после аванса отдам. – Ой блять, – Андрей хлопнул ладонью по косяку и, грохнув дверью в дедову спальню, запер её изнутри. Он упал на оттоманку и уставился в потолок с пародией на лепнину. Щёки болели от натужной, словно не ему принадлежащей улыбки. Такое и после стакана сивухи не приснится… закурил, плюнув на всё, прямо на диване. Зажигалку он купил тогда же, когда свои сигареты. Смотрел теперь на неё, всю в чеканных листках набившей оскомину формы, которая две с половиной тысячи лет липнет к коринфским капителям, не переменив и завитка… Квартиру протянуло сквозняком – Пётр, должно быть, ушёл. Подписываться ушёл, чёрт возьми… это просто смешно. Смешнее будет только если эта инфекционка – в которой от «Стаматинского» один адресок человека, на которого чиновные морды станут собак вешать за трещины – всё-таки будет построена по чертежам Петра. И запомнят её там, где должна быть Башня!.. Пепел и окурок он стряхнул в двор-колодец. Легче не стало. Он сомневался, что ему может стать легче – не до тех пор, пока жив Блок, – но сейчас держать лицо стало особенно трудно. Раньше хоть чувствовал, что не одного его осколочной шрапнелью изрезало – покойнику в братской могиле чуть теплее, чем в одиночной. А теперь… ну, что теперь. Чёрт с ним, с братом. Перебесится. Пётр приедет усталый и скажет, что всё сорвалось, Андрей кивнёт и погладит его по дурной голове – и будут они снова друг другу отражениями. Да. Так всегда было раньше. Будет и сейчас. На кухне кипятили воду. На уже заваренный чайник Андрей не смотрел – мать любила переслащенный, чтобы глаз дёргался, а угодливая горничная добавляла сахар сразу туда… а он ещё Уклад считал раболепным. Сыпанул себе заварки в чашку, залил. Неудобно, конечно, пить с ней. Но какая, к чёрту, разница, удобно ему или нет? Мать в столовой пила свой сироп и читала газету. Андрей уже по привычке вгляделся в листы, не нашёл ничего, связанного с тлеющей где-то войной, и, утратив интерес, сел напротив и закинул ногу лодыжкой на колено. Чай горький, с тяжёлым древесным послевкусием. Неплохо. Самое оно, чтобы голову прочистить… – Я в ваши… эксцессы не вмешивалась и вмешиваться не собираюсь, – заговорила мать, не отрывая взгляда от газеты. – Но не выставляйте себя в дурном свете перед Софьей. – Много ей чести. – Зависть – низкое чувство, Андрей. Он не сдержал смешка. Вгляделся в сосредоточенное материно лицо – ни намёка на то, что она понимает, как это смешно звучит. Бред, похоже, продолжался – хорошо, на сей раз не у него… – Согласен. Никогда его не испытывал и испытывать не собираюсь. – Тогда к чему были эти нелепые отговоры? – Подслушивать тоже низко, – заметил Андрей. – Ты говорил так громко, что подслушивали все имеющие несчастье иметь слух, – мать сделала паузу, будто раздумывая, стоит ли тратить на него слова. – Сцепились, как к кошка с собакой… мне казалось, вы на такое неспособны. Андрей одним глотком залил в себя остатки чая и ушёл. Отчитываться перед ней ещё… ещё и горничной прикрывается, ну что за низость. А Софья наверняка не только скандалы много хуже их дурацкой перепалки видала, но и котовьи драки за выручку с вышедшей в тираж кокотки, и стрельбу озверевших от абсента офицеров в номерах… Одно слово – Столица. Пыль в глаза и неспособность говорить за себя. Пётр вернулся, когда на улицах зажгли фонари, а мать с горничной, поставив на граммофоне пластинку с вальсами, танцевали на месте почившего рояля. Налил из остывшего чайника, сделал глоток и поморщился, выплеснул в раковину. В спальне сбросил пиджак, стал вынимать булавки. Андрей снова замер в дверях. Смотрел. Ждал. – Не займу я у тебя, похоже, – выдохнул Пётр. – Все заключения на месте… подозреваю, тот участок давно обхаживали, но определились с объектом недавно. На придуманные не похожи… – То есть ты взялся? – спросил Андрей. – Я взялся. – Ну ёб твою… – Андрей ущипнул себя за переносицу. – Петь, ну какого же чёрта?.. – Ты здесь курил? – неожиданно твёрдо перебил его Пётр. – Угадал. Пётр посмотрел на него взглядом злым и страдающим. Снял уличное, затянулся в халат и, сложив тонкое летнее одеяло, швырнул его на подушку. Андрей наблюдал за всем этим с вялым интересом. Куда его понесло? В гостиной, что ли, спать собрался? Судя по тому, что он заглянул туда через щёлку в приоткрытых дверях, увидел мать с горничной и сник, и правда. – Не глупи, выветрится, – примирительно сказал Андрей и обхватил брата за плечи. – Сам же завтра жаловаться на больную спину будешь. – Тут либо спина, либо голова… и голова пока нужнее. Дорожка кончилась тёплым шипением. В щели видно, как мать с горничной покачиваются, уже не прикрываясь танцем. Они оба отвернулись – каждый в свою сторону, что бывало редко. Редко – и от этой мысли стало особенно паршиво. Первой из комнаты вывалилась горничная – скользнула по ним торжествующим взглядом, пригладила растрепавшиеся локоны и скрылась то ли в своей комнате, то ли в материной, всё равно через стенку… а мать, разрумянившаяся после танцев, растеклась по дивану, на котором собрался ночевать Пётр. Он был на четверть короче того, что стоял в мансарде, а брат и там-то едва помещался… – Уже вернулся? – мать похлопала ладонью рядом с собой, будто кошку подзывала. Андрей бы не пошёл – его даже в детстве такое обращение оскорбляло. Но Петру переборчивости не доставало, так что он сел. Не рядом – полулёг на подлокотник. Руки в замок сцепил, на продавленный роялем ковёр уставился… жалкое зрелище. Андрей не хотел иметь с этим ничего общего, так что опёрся спиной на стену. В ногах, конечно, правды нет, но и во всём остальном её не наблюдалось. – Взялся за работу? – Да какую работу, скажешь тоже… халтурку. Это точнее. – Поздравляю, – она улыбнулась почти что тепло. – Любое дело полезнее, чем влачить затворническое существование. – Пользы от этого не будет, – вздохнул Пётр; ну, хоть какая-то ясность ума у него осталась. – Вреда, впрочем, тоже. – Вот не прав ты. Вред как раз и будет, – Андрей не сдержал кривой улыбки. – Решил головой в стену вмазаться напоследок, нечего сказать! И ладно бы после Моста и Холодного холла… да даже после «Дома», не к ночи будь помянут… но не сейчас. Только не сейчас, ну как ты не поймёшь… – Что такого в этом «сейчас»? – спросила мать. Они с Петром быстро переглянулись, молчаливо соглашаясь по крайней мере в одном – ни к чему называть Многогранник по имени. – Мы сделали шедевр. Настоящий, не просто цеховую болванку, – сказал Андрей, чувствуя, как отчего-то пересохло во рту. – Его больше нет. И строить на его месте голый и безыдейный утилитаризм… – А, так вот в чём дело! Всё-таки поверили в эту романтическую иллюзию… – мать смеялась, и было в её смехе что-то едкое, злое и древнее – намного древнее, чем их с Петром архитекторская карьера; можно сказать, мертвечинное, ведь половина того смеха адресована мертвецу. – То есть это не только зависть, это ещё и непоследовательность… не ты ли говорил, что Пётр – гений, и что гений не способен ошибиться? Пётр с протяжным выдохом уронил лицо в ладони. Андрей посмотрел в глаза матери. Она тоже зеркало – но кривое, пустое, злое; показывающее тебя меньше, чем ты есть, и совсем бесцветным – ведь глаза у неё тёмно-серые… Вот и как ей объяснить, что «гений» – это то, что смотрит теперь слепыми отражениями на Горхон? Даже запойные рисунки Многогранника, даже неловкие задумки этой «Великой Ямы» прежними уже не были. Да и не могли быть. Многогранник сказал всё, так что после него говорить стало нечего. – …не способен, – вместо Андрея заговорил Пётр. – Только не верю я, что есть этот «гений». Может, был. Но теперь точно нет. Не надо про это, всё равно бессмысленно, и глупо, и… и вообще я здесь хотел заночевать. Устал сильно. – Отчего не в спальне? – Там накурено, а с местным расположением окон быстро не протянешь, – пояснил Пётр. – На Галёрной с этим куда проще. Пётр, как и грозился, лёг в гостиной, ещё зачем-то распахнул дверь на балкон. Судя по красным глазам – так и не заснул, так что выбор между больной спиной и головой оказался ложным: получил всё и сразу. И всё равно в полдень опять куда-то сорвался и вернулся по темноте с папкой толщиной в пальца три, из которой торчали бумаги, написанные десятком разных почерков на трёх языках, и стопкой журналов. Сдвинул скатерть со стола и свалил все эти богатства туда. – Сангина осталась? – спросил Пётр. Андрей сходил за огрызком, которым черкал газеты. Когда подавал, всё-таки не удержался и заглянул в обтянутые тёмной, как свернувшаяся кровь, холщой журналы, которые брат притащил. «Архив судебной медицины и общественной гигиены», значит. Пётр попытался почеркать на обложках, но неяркий твёрдый карандаш не оставлял следа, а багряная сангина сливалась. – Насмотрелся на врачей и сам в медики метишь? – Андрей сел напротив. – Ага… – Пётр, не слушая его, подчёркивал в содержании статьи и, находя их в толще страниц, варварски загибал углы. – Я абрис местности набросал, сегодня как раз был на месте… ты тот пустырь вспомнишь, он прямо к Холодному холлу примыкает... посмотришь, эту ерунду можно прочесть? – Мечтай, – Андрей отодвинулся вместе с натужно скрипнувшим стулом. – Я твои сходы с ума поддерживать не стану. Пётр поднял на него лицо резко, как вспугнутая птица. С явным нажимом завёл назад волосы. Метнул быстрый взгляд в коридор – двери гостиной закрыты, и оттуда слышались всё те же вальсы – и снова повернулся к Андрею. – Ничего, – процедил он, захлопнув очередной выпуск «Архива» и взявшись за папку. – Потерпишь. Всё равно недолго… – Потерплю, значит? – Андрей скрипнул зубами. – Я пять лет терпел, что ты заживо себя хоронишь, и слова дурного не сказал! Твоя жизнь – ты и губи, не мне тебе морали читать. Но о Башне ты подумал? Ей-то всё это за что? – …а нам она за что? – Пётр сжал карандаш с такой силой, что связки на кистях и запястьях заходили под истончившейся, как папиросная бумага, кожей. – Вот за что? За какие грехи, если до Многогранника их не было? Достичь потолка – чтобы дальше что?.. нет. Я устал о ней грезить. Отдавать ей жизнь, сколько осталось. Для себя хочу кое-что оставить. Даже если гожусь только в делатели доходных домов и ратуш в глубинке, то и за то благодарен. Потому что делатель. Второй в Риме, а не последний в могиле. Не только плесень в углу… – Предатель, – Андрей хлопнул ладонью по столу; Пётр вздрогнул, и он злобно тому улыбнулся. – Башню предал, гений своей предал… что удивляешься? Как иначе тебя величать? На мгновение Андрею показалось, что брат заплачет. Услышь такое раньше – заплакал бы, но раньше и он сам такого сказать бы не посмел… а теперь Пётр только вздохнул. Бумаги продолжил перебирать, как автомат. Абрис свой сегодняшний отодвинул, чтобы не мешался – нормальный, кстати говоря, абрис, чего он на себя напраслину возводил?.. – Ты всё равно убьёшь меня. Как тебя расстреляют – и для меня начнётся обратный отсчёт, – тихо сказал Пётр, не отвлекаясь от бумаг. – И быть убитым без вины обидно, знаешь? Так хоть за дело… – Что ты несёшь, а? – спросил Андрей у этого умалишённого. – Ты себя слышишь? Думаешь, я пущу ищеек по следу? – Не в них дело. – Так, блять, в чём же? – Рема тоже Ромул убил, – сказал Пётр колючим, царапающим что-то внутри тоном, который означал конец разговора. Ебануться и не жить. Ту ночь Андрей провёл, скуривая весь свой портсигар на балконе и глядя на беззаботную пьянь, катавшуюся на лихачах по Мосту. Дорогое, должно быть, удовольствие. Обычный мужик драл за Мост три цены, а уж лихачи, которые берут втрое извозчиков… Андрей взвешивал в руке утяжелённый дерринджер, тускло поблёскивающий в свете уличных огней. Лучше наган, конечно. Но как его спрячешь? Зная Лёшку, дело будет в помпезных парадных, позолоченных приёмных, пышных кабинетах… и ощупывать будут, как каторжанина. Наган не спрячешь. Дерринджер – вполне. Встать бы только достаточно близко, но это ничего – на расстоянии разговора убьёт. Главное метить в голову. Или, если совсем плохо будет, в шею – там артерий много, задохнётся раньше, чем зашьют… Спросить бы – ну как, скоро? Но лучше не надо. Гусь – птица гордая. Пока Лёшка думает, что сам решил облагодетельствовать, выложится по полной. Начнёшь давить – затормозит, опомнится… а рисковать нельзя. Теперь точно нельзя – нехорошие мысли в затылке скребутся. Брат, наверно, не спит. Валяется под тяжёлым одеялом, рука у него затекла – как иначе? Кусать он себя не умел – слишком боли боялся, – а измотаться как-то надо… и что с ним делать? Вроде видели одни вещи, с одними людьми говорили, одну жизнь жили, а он вдруг вывернулся, вдруг рванулся – не вперёд, а непонятно куда. По фархадовской горизонтали, что ли?.. Глупости. Брат поймёт. Не может не понять. Андрей приставил пистолет к левому виску. Дуло холодило кожу, заставляло волосы на затылке вставать дыбом. Нет, левой всё-таки неудобно – это Пётр мог ей пользоваться не хуже, чем правой, а отец был левшой, так что его учитывать незачем… будет ли вообще время на это?.. Чёрт с ним. Будь, что будет. А Пётр… как-нибудь стерпятся там, откуда мёртвые с Лаской болтают. Не бывает у них, чтобы не стерпелось.

* * *

Когда Кокоринов дозрел, по ночам почти перестало темнеть. К тому времени держать обещание «не поддерживать сход с ума» стало сложно: в спальне негде ступить, чтобы не наткнуться на схему расстановки столов в образцовой прозекторской или выписку, сколько сантиметров между койками в очередном французском дурдоме. Хоть не ночуй там… – По делам мастерской обращаться в саму мастерскую, – одно не менялось: горничная отрабатывала «попугайство» на все деньги. Андрей, бывший в коридоре, увидал в дверном проёме не лакея, а целого Кокоринова. Оттеснил её плечом и снял цепочку. – Ну? – спросил. – И это вместо «здравствуй»? – Кокоринов шмыгнул в квартиру и стал отряхивать белоснежные лацканы, будто одно дыхание успело их запылить. – Я, между прочим, полчаса потратил на крюк! Мог бы и сказать, что у тебя теперь… женское общежитие. – Не подумал. – Голубушка, – Кокоринов закончил отряхиваться и повернулся к горничной. – Как к вам обращаться? – …Софья Эрнестовна, – а она держалась поодаль, как дворовая кошка. – Софья Эрнестовна. Примите мои соболезнования в связи со службой у этого, – Лёшка кивнул на него, – …субъекта. Поставьте чай, будьте добры, раз уж хозяин не предложит… – Хозяин не он, а Андромаха Евгеньевна, – напыщенно напомнила горничная, но в кухню всё-таки пошла. Кокоринов проводил её недоумённым взглядом. Потом повернулся к Андрею. – Не спрашивай, – отмахнулся тот. – Понятия не имею, откуда мать её притащила и на каком она тут положении. Но спелись они крепко, это да… ты вообще к кому? К Петру или ко мне? – Разве есть разница? – Не поверишь, но теперь есть, – Андрей усмехнулся, но совсем невесело. – …к тебе, – он сразу как-то подобрался и понизил голос. – Есть у меня новости… и кое-что серьёзнее. Андрей поднял брови. Показал ему идти за собой, а сам думал – неужели? Горничная принесла чайник, хорошо без сахара. Андрей сел напротив миндальничающего с ней Кокоринова, закинул ногу на ногу, потряхивая той под столом – как гончая собака, которую не пускают к добыче, и теперь ей надо куда-то деваться. На шум выполз Пётр, как был со сна – взъерошенный, в халате тонущий, со следами графита на щеке. – …рано же ещё, – нахмурился Пётр и сел рядом с Андреем, положив локти на стол. – Решили уже, нужен ли лабораторный корпус или нет? – Лабораторный корпус нужен в любом случае, но вот детали уточнятся через пару недель. Как только цирк в военном ведомстве кончится… – Кокоринов вытащил из внутреннего кармана конверт и кинул его Андрею. – Лучше не вскрывай, при проверке могут всполошиться. – Что это? – Андрей хмуро посмотрел на кремовую бумагу с печатью военного ведомства. – Запоздалая повестка? – А это, мой неблагодарный друг, аудиенция у генерала Пепла. Полгорода убило бы за такую… – Кокоринов стрельнул глазами куда-то в дверной проём. – Его часть встала в Хотине. На карантин. Говорят, что превентивный, но-о… – Говорить могут что угодно, – хмыкнул Андрей, поглаживая восковую печатку. – И? – Карантин длится три недели. Ты поедешь через две – раньше не пустят, да и, опять же, пусть оно выгорит… – Кокоринов передёрнул плечами. – Не знаю насчёт Блока, но его секретарь в отчаянии. Слухи ходят самые нелестные, а ему самому запрещено выступать публично до доклада в генштабе. Не удивлюсь, если карантин должен оттянуть этот доклад… Кокоринов мог словоблудить хоть до завтрашнего вечера – ему только дай пожаловаться на политику. Андрей кивал, не слушая – не такой он дурак, чтобы затыкать человека, без которого его немезис шёл бы сложнее, дольше и безнадёжнее. Пётр задремал, положив голову ему на плечо. – …в общем, адъютанты перед тобой ковром расстелятся, лишь бы ты смолчал про то… что между вами там было. Сам Блок – не уверен. Он, говорят, гордец… – Кокоринов наконец-то остановился, чтобы перевести дух. – Ну, вы там разберётесь. Если бы ты хотел сделать глупость – ты бы уже сделал, так что… тебе я верю. – Староват я для глупостей, – фыркнул Андрей и положил ладонь на спину Петру. – И… спасибо. Ты сберёг мне много головной боли. – Цеховой солидарности между нами так и не случилось, но студенческая осталась, – Лёшка приосанился и поправил платок – на этот раз рыжий, как лепестки ноготков. – Рад, что полезен. – Я бы не радовался… – тихо пробормотал Пётр и спросил уже громче: – А лаборатория? Вы… вы определяться вообще думаете? – А возможный глава этой лаборатории застрял в том же карантине, что и Блок. От его ответа будет зависеть, вложится ли Академия и не будет ли каких-то специальных требований… недурной чай. Мне пора. Рад был увидеться, – Кокоринов поднялся из-за стола, оставив после себя почти нетронутую чашку. – И Пётр… Бога ради, не загоняйся ты так. Я тебя знаю, ты же ради одной вещи и новую дисциплину изобрести можешь!.. – Ей и без меня должны озаботиться… – вздохнул Пётр. – А то отводят под больницы полузатопленные флигеля… или непролазные театры… и удивляются, почему там больной умирает быстрее, чем у себя на дому. – Дело твоё, в любом случае, – примирительно сказал Кокоринов. Две недели. Осталось две жалких – и вместе с тем огромных – недели… Конвертик с печатью военного ведомства Андрей сунул в свой портсигар – размер подходящий, и следить удобно, чтобы брат не стянул и не швырнул в огонь, кто знает, что ему в голову взбредёт… отсчитывал дни в пьяном безумстве, хоть и не пил – рука нужна твёрдая. Когда мать уходила, зачастую тянулся за дерринджером и пробовал, как его лучше приладить, чтобы и в глаза не бросался, и выхватить быстро. Права на ошибку не будет. Это городская шпана, крови до мора не нюхавшая – даже если этой «шпаной» были амбалы вдвое старше Андрея, – прощала сколько угодно ошибок. Тут такой роскоши нет. Пан или пропал – разница в один удар сердца… Пётр на такие упражнения ничего не говорил – дошло наконец-то, что говорить тут не о чем. Только закрывал к себе дверь, чтобы не видеть. В тот день Андрей попытался убраться из квартиры затемно – лишний раз не объясняться, да и до Хотина не близко… зарядил дерринджер, проверил, сумеет ли быстро снять предохранитель – сумеет; не первый раз – и сунул его в намеченный карман. Почти вышел, но за спиной послышались шаркающие шаги. На дверную цепочку легла узкая ладонь. – …иди спать, – бросил Андрей, не поворачиваясь. – Нечего меня провожать. – Андрей, – в голосе брата не было осуждения – вот на него он точно не имел права, – только неприкрытая мольба. – Андрей, пожалуйста, погляди на меня… Это ошибка – поворачиваться. Но не мог он не уважить мольбу брата. А Пётр обнял его лицо обеими руками ласково, как даже Ласку свою не баюкал, – лучший капкан из возможных. Любое усилие Андрей бы переломил. Но здесь? Сказал бы, что совестно, но соврёт – нет у Андрея совести. – Не надо нам туда… прошу, не ходи, – шумно сглотнул. – Пусть его… не песчанка – так свои же сожрут, ты эту змеиную яму лучше моего знаешь… уйдём отсюда на Галёрную, уже полегче дышать станет. Как с этой халтуркой закончу, сделаем что-то… что-то настоящее, я найду, кому-то да нужно окажется… всё хорошо будет. Веришь?.. Вопрос-подвох. Вопрос-пустышка. С тех пор, как Башня осыпалась кровящими осколками, Андрей и понял по-настоящему, как это больно и бессмысленно – верить. Он покачал головой. Пётр дрогнул, но пока что не сдался. – …и зачем тебе это всё? Даже если бы это вернуло Многогранник… зачем его возвращать? – спросил Пётр, заглядывая ему в глаза – а в них такая мука, что Андрей не выдержал и отвёл свои. – Засел в нас шипом… должен был стать лестницей в небо, а сам пришиб к земле намертво… и тебя чуть не положил. – Бредишь, – рыкнул Андрей и взялся за братовы запястья, чтобы отцепить, но так и не решился. – Брежу, – согласился Пётр с такой готовностью, будто слово для него ничего не значило. – Раз ты так говоришь, то брежу, ты меня всегда лучше моего знал… но и ты бредил, когда тебя песчанка сжигала. А я сидел в углу пятном плесени, и ничем помочь не мог!.. ты хоть представляешь, каково было смотреть, как ты умираешь? Каково отпускать тебя на смерть сейчас, а? И всё из-за девяти тонн стекла. И скольки-то там стали. – Вот как заговорил? – Андрей криво улыбнулся. – Совсем тебя этот утилитаризм испортил… если Многогранник – стекло и сталь, то я – кости и мясо. И мясо тебе дороже, значит? – Дороже! – брата сорвало в крик; похолодевшие пальцы сжались – некрепко, но явно, чтобы не отпускать. – Дороже… и если бы Блок с пушкой не случился… если бы Многогранник не упал… я бы его вот этими руками срыл, лишь бы ты жив остался!.. Андрей заглянул в глаза брата, но в них не было и намёка на помутнение, на раж, на безумие… только ясность неба над Многогранником. Острота его граней. И вера в то, что говорит, прочней его основания. Да, таким брат и был – до того, как Фархад напугал его до желания заставить его умолкнуть навеки, а Первая вспышка – заставить умолкнуть навеки себя. Таким он январским утром уезжал из Столицы больше пяти лет назад. Только вот в чём загвоздка – Андрей перестал быть собой не с насмешником-Фархадом и Первой вспышкой у кабацкого порога. Андрей перестал быть собой, когда его разбудил гаубичный выстрел и звон лопающегося стекла. Он ничего не сказал. Только вывернулся из братских объятий и вышел за дверь, не закрыв её за собой. На Танцующий мост Андрей не свернул – даже мысли такой не возникло; от его вида чувство, что его до сих пор держат холодные пальцы Петра, делалось совсем нестерпимым. В горле встал ком, и внутри всё свернулось в холодный узел. Как дошёл до Троицына – стало полегче. Кликнул извозчика. Отозвался усталый мужик – как бы не тот, которого он ловил у гостиного двора в день приезда. Начал мяться, когда услышал про Хотино, но стоило предложить больше – стал как шёлковый. Андрей устроился. Заглянул в портсигар – конверт с несломанной печатью, штук шесть сигарет… и сигарет неплохих, такие жаль будет оставить стервятникам-солдатам, которые его трупом поживятся… Дорога долгая, не меньше четырёх часов. Пока не покинули город, Андрей успел выкурить половину своих сигарет, задремать, выкурить вторую… теперь подташнивало от них. Да и пусть. Ненадолго. – Тебе куда, барин? – очаровательная привычка, конечно – называть «барами» всех, у кого есть больше пары грошей… – Военную часть здесь знаешь? – спросил Андрей. – Вот туда. – Туда так туда… н-но, упрямая! – и подёргал вожжи покусившейся на куст кобылы. – Зачем только? Не похож ты на военного. – Потолковать хочу. – А… обидели чем? – Ребёнка у нас с братом убили, – сказал Андрей, не желая думать над тем, что Пётр готов был сам его убить. – Так что да. Можно сказать, обидели. – Мать честная… – выдохнул извозчик в простодушном испуге. Остановился чуть поодаль от кордона. Андрей спрыгнул наземь, отсчитал извозчику сколько обещал. Потом посмотрел на ржавые мундиры артиллеристов, подумал с полминуты и сунул извозчику остальное. Эти сволочи с него и копейки не получат, а извозчик… а что извозчик. Даже если пропьёт – всё равно честнее будет. Ему-то никакой Закон не давал право детей резать. Андрей пошёл по гравийной дороге к кордону, сунув, от греха подальше, руки в карманы брюк. Пальцы тянулись к пиджаку – проверь, как там пистолет, – но выдавать себя нельзя. У него будет один шанс. Только один. – Э, мужик! – головотяп вскинул винтовку; его голос и виднеющийся в прорези маски глаз показались Андрею смутно знакомыми. – А ну топай откуда пришёл, тут тебе не пейзажный парк! – Зато тут генерал Пепел, – Андрей вынул конверт из портсигара и поднял его над собой, чтобы увидели восковой кругляш печати, такой же ржавый, как форма. – Дело есть. Бумаги тоже. – Сём, убери ствол, – второй караульный ладонью упёрся в бок маузера. – Нам же говорили… – Говорить все горазды, – фыркнул этот «Сёма», но ствол убрал. – Пиздеть – не мешки ворочать Андрей отдал бумагу второму караульному. Тот посмотрел на неё с прямо-таки суеверным почтением. Сломал печать, открыл конверт… – …а, и правда. Надо же… – бормотал. – Ну вы это… проходите тогда, Андрей Ионыч… – Не пори горячку! – Сёма упёр перед Андреем карабин прикладом в землю. – Зови Тупика. Он же голова теперь… вот пусть и отвечает головой! Нам проблемы не нужны. Второй караульный как-то извиняющееся кивнул Андрею и бросился за забор. Андрей привалился спиной к стене и скрестил руки на груди, чтобы не тянуться, куда не надо. Караульный повесил карабин за плечо, но пялился. Чёрт возьми, пялился – тупо и бессмысленно, как дохлая рыба… – Что уставился? – спросил Андрей. – Нечасто вашего Пепла навещают? – Думаю, хули ты припёрся, – а он подбоченился, подбородок вздёрнул, пытаясь выше казаться… мальчишка. Может, и двадцати нет – за маской не разберёшь. – У репортёров шейные платки обычно покрасивее. – А я не репортёр. Зодчий. Пришёл беседовать о теории и практике сноса архитектурных памятников, – усмехнулся Андрей. – …так, погоди-ка, – теперь и в голосе солдафона слышалось узнавание. – Это… ты, что ли, тот мужик в полосатых штанах? Который, ну, Пашку Кречетова одним ножом… и прямо сквозь каску… – А ты, стало быть, тот мужик, из-за которого у меня нога на сырость ноет, – Андрей похлопал его по плечу. – Да расслабься ты, ещё становиться из-за тебя доносчиком... будь Блоку до ваших демаршей дело – сам бы докопался, а на нет и суда нет. Мне стучать неинтересно, даже если бы знал, на кого. – Ну это… э… простите, что ли. Зря мы так, – а он съёжился, голову в плечи втянул – смелый, видать, только с теми, про кого знает, что отпор не дадут. – Я вообще не хотел. Говорил, что не надо… но Пашка сказал, что всё равно от чумы сдохнем, так чего бы напоследок не погулять… не смог отказаться. Андрей только цыкнул – исповеди ещё он не слушал. Этот молодчик теперь маску потупил, смотрел на гравийку, уходящую к деревянной окраине Хотина. Там никого. Даже дети не забредали. А в Городе детишки давно бы всё растащили… бойкие они там. Деятельные. Не то что в Столице. – Нас потом бандиты выкурили. Ваши, местные… – продолжил говорить Сёма; Андрей не прерывал. – Насилу ноги унёс. – У «местных» нет ничего, кроме кухонных ночей и заточек. – Так патроны кончились, пока дошли. «По чумным стреляли», – подумал Андрей, чувствуя, как поднимается волна отвращения. – И это… там вроде девушка была… такая, невысокенькая, с цветами в волосах. Лиловыми… – ого, какие слова знает. – Она как? Живая осталась? Вот это вопросы. Вломился, трёх мужиков – которым три выпитых бутылки сопротивляться бы не дали – пристрелил, как дворовых собак, в них с Володей и Айян уже целил… а сам о девках думает! Вот погань. – …нет, – солгал Андрей: в утешители он не нанимался. – Зацепили. А у врачей были другие проблемы. Чума, знаешь ли. Сучонок сник. Вскоре появился его товарищ с молодчиком в офицерской форме, будто снятой с чужого плеча. Офицер, держащий его бумагу, кивнул. Андрей не ответил. Будет он кланяться под конец жизни… – За руку нынче не положено. Санитары сожрут и не подавятся, они у нас много власти взяли… – неловко пошутил он. – Пройдёмте, Андрей Ионович. За стенами части раскинулось поле, всё закрапленное мелкими северными цветками, неотличимыми от тех, что росли снаружи. Вдалеке виднелись железнодорожные пути, на которых вздувались брезентовыми чехлами чудовища-гаубицы, похоронившие Башню. Офицер вёл Андрея к старомодной гауптвахте красного кирпича. В отличие от столичных, её не облицовывали. И хорошо. Андрей не уверен, что хотел напоследок увидать очередные ложные колонны… У западного флигеля окна то заставлены изнутри, то завешаны наглухо. – Вот там ваши власти обитают? – Андрей кивнул на него. – Да… но не уверен, что могу обсуждать это со штатскими… – Песочная грязь, – произнёс Андрей. – Знаю. Болел. – …я тоже, – офицер вдохнул, как перед речью. – И ведь, дурак, сам втёр себе в порез кровь заразную… думал, что лучше переболеть, чтобы потом не заразиться. А оказалось, что нету от неё иммунитета… дурак. Лучше б просто так лекарство сохранил, пока его хоть под роспись в руки давали!.. В гауптвахте чисто. Тихо. Пусто. Только караул на входе и несколько офицеров, дуреющих от безделья, перекидывались в кабинете в карты. Провожатый повёл Андрея на второй этаж. Постучал в тяжёлую дубовую дверь. Она слегка приоткрылась. – Чибис! Тут тот гражданский, о котором говорили. – Гражданский… – в голосе этого Чибиса было три фунта презрения; Андрей отрешённо подумал, что если они с Блоком будут вдвоём – второй патрон можно потратить на этого молодчика. Или своими руками забить, пока будут сбегаться… – Да не криви лицо. Он тоже был на Горхоне, – офицер сделал паузу, будто говорил о чём-то сакральном. – Болел. – О, – два с половиной фунта ушли; как будто песчанка для этих головотяпов – не погань, кости выкручивающая только оттого, что не повезло тебе родиться быком или одонгом, а знак чести! – Пускай. – Идите, – офицер кивнул на открывшуюся дверь. За дверью был кабинет – аккуратный до неживого. Хозяин кабинета сидел за столом красного сукна, уронив голову на руки. Волосы – русые с каким-то серым, пепельным оттенком – на висках стали стальные. – Генерал… – Чибис вытянулся по форме. – Гражданский. Будто у Андрея не было имени. Блок выпрямился мгновенно. Подниматься не стал. Как-то тяжело, словно движения давались ему с трудом, кивнул на стул. Андрей сел, не отрывая взгляда от лица убийцы Башни. Глаза воспалённые, покрасневшие ближе к векам – то ли не спал пару ночей, то ли болеет. Смотрит рассеянно, но недобро. Лицо тяжёлое, небритое… – Андрей Ионович, – сказал он вместо приветствия, не заглянув в бумажку. – Александр… – Андрей запнулся, поняв, что во всей той дурной куче сообщений, что он перебрал, его обозначали не иначе как прозвищем или «А. Блок». – Ингмарович. – Александр Ингмарович, – поправился Андрей: понятно теперь, почему отчество опускали. – Руку пожимать не стану, – предупредил буднично. – В случае с песочной язвой прикосновение – невидимая смерть. – С песчанкой жизнь в целом – ещё не наступившая смерть, – Андрей закинул ногу на ногу, а кисти сложил на колене – не выдать бы себя раньше времени. – Но как хотите. Не настаиваю, – трогать его ещё… В целом… в целом это и был конец. Вот Андрей с дерринджером, вот Блок на убойном расстоянии, голову не прикрывает. Чибис достаточно далеко, чтобы не смочь не то что разоружить – рвануться закрывать собой генерала, мало ли, какое сумасшествие рождается в армии... Но чего-то не хватало. Блок смотрел не на него, а внутрь себя. Кашлянул – нехорошо кашлянул, надсадно так. Но коротко, и крови на перчатке Андрей не заметил. Почесал шею через стоячий воротник мундира, и ткань нижней рубашки к ней как будто прилипла – хотя в комнате довольно прохладно, потеть не от чего… – Так что у вас за дело? – спросил Блок и опустил руки – положил их, наверное, по-школярски на колени. – Из-за того… притона? – Может, и из-за притона, – Андрей передёрнул плечами. – У вас была репутация получше, чем у остальных. От кого угодно другого ждал бы привета, но не от вас. – …вы были в том же аду, что и мы. Более того, вы – друг Данковского, которого я безмерно уважаю. С вами я буду откровенен, – Блок что, ожидал благодарности? Не дождётся. – Нападение на один притон – далеко не худшая трансгрессия, случившаяся в Городе-на-Горхоне. Если бы я наказал по справедливости все преступления, на которые мои люди пошли от отчаяния – у меня бы никого не осталось. – Пара орудийных расчётов у вас точно была, – Андрей почувствовал, как дёрнулся уголок губ и зашлась жаром правая кисть. – Достаточно, чтобы снести Башню. – Эта… мегаконструкция за рекой, полагаю? Вы – один из создателей? – Родителей, считайте. Впрочем, ребёнка можно и как сорную траву вырастить… – Андрей забарабанил пальцами по колену. – А сколько мы с братом пота и крови над ней пролили – словами не выразить. – Сочувствую, – сказал вдруг Блок. – Не понимаю, но сочувствую. Проигранному делу нельзя не сочувствовать. – Как же… – выдохнул Андрей и медленно, не делая пока резких движений, потянулся к карману с дерринджером. Блок, как ни в чём не бывало, почесал шею. Чертыхнулся себе под нос, поморщился, когда взмокшая рубашка отодралась от кожи… Андрей схватился за грудь, чувствуя, как её сдавило стальными тяжами от одного воспоминания о былой боли. На шее Блока красовался крохотный, не больше ногтя, карбункул – чёрная омертвевшая кожа в ореоле крови-огня. И, если Андрей знает хоть что-то, эта погань появлялась ровно от двух болезней: от сибирской язвы… …и от язвы песчаной. Руки затряслись так, что о выстреле нечего и мечтать. И он засмеялся – громко, задыхаясь, с надрывом. Айян сказала бы, что этот его смех подменил то, что у нормальных людей называется «плачем». Ох, зря он её дурой крыл! Права была. Права больше, чем когда-либо бывал он… – …либо вы меня решили положить, – проговорил Андрей под недобрым и растерянным взглядом Блока. – Либо… не-ет, не бывает таких совпадений!.. а-а, чёрт! Закон, как же… Закон! Сам себя жрёт этот Закон!.. – Вы забываетесь, – с угрозой проговорил Блок. Андрей, не в силах остановиться, потрогал себе шею. Блок механически потянулся к своей. Молча посмотрел на палец светлой перчатки, по которому расплылось красное пятнышко. Чибис, стоящий за его плечом, побелел и выругался. – Не сквернословьте, а вызывайте санитаров, – прорычал Блок, с досады хлопнув сорванной перчаткой об стол. – Исполнять! Чибис отсалютовал и, грохнув дверью, заорал офицеру, наверное, прямо в ухо: «Бакалавру руки в ноги, у Пепла чума!». Андрей, оттолкнувшись руками от стола, отъехал на добрых полметра – благо, ковра не было. Блок посмотрел на него как-то странно – будто думал теперь, что подвёл… вот смешной человек!.. – Надеюсь, вам не надо объяснять, что покидать часть сейчас – крайне неразумная идея? Андрей, насилу отсмеявшись, покачал головой. Блок кивнул. Опять положил руки на колени и прикрыл глаза с видом человека, который последние силы потратил и погас теперь, как свечка. А ведь если он достанет пистолет, то Блок даже не дёрнется. Сдохнет покорно, как отслужившая своё сторожевая овчарка… Но нет. Нет. Убить его сейчас будет милосердием. А песчанка… а что песчанка? Бурах, может, и нашаманил им цистерну, но цистерны конечны. Тёткин муж говорил, что больного молодчика не потащили в лазарет – хотя чего уж проще, – а пытались сжечь. Этот офицер говорил про «расписку» так, будто лекарство достать невозможно – хотя при его-то погонах нет ничего проще, чем залезть в карман ниже по званию… Нет у них теперь лекарства. Для Андрея не будет – но это ничего; он знал, что не вернётся. Главное, что не будет для Блока. И если на миг поверить, что Пётр в своём самоуничижительном бреду прав и чума полезла из-за одного Многогранника, то получится комбинация куда красивее любой, что выдумал Андрей – Башня сама переломала своего убийцу. Чтобы это засвидетельствовать, не жалко и жизнь отдать. Если бы только знал брат!.. Вскоре дверь распахнулась, и в кабинете появились трое мужчин в мешковатых прорезиненных костюмах, закрывающих наглухо тело. Будь дело в Городе – Андрей спросонья принял бы их за худосочных одонгов в светлом. У каждого за спиной висел ранец с автопомпой, трубка от которого шла к маске. Лица закрыты стеклянными экранами. У одного – самого низкого из троицы – были шальные тёмные глаза под самыми роскошными смоляными бровями, которые доводилось видеть бывавшему в жгучей Героне Андрею. Данковский. Блок поднялся, опираясь на стол. Чуть не упал – язва работает быстро; стоит её заметить, и она тут же жилы подрезает, – но один из санитаров дал ему опереться на себя. – Я в состоянии… – …упасть замертво прямо здесь, – до этого момента Андрей и не думал, что скучал по бакалаврьему шипению. – Блока в лазарет. Чибиса в карантин, любой свободный карцер, кроме третьего. Стаматиным займусь сам. – Шеф… – начал тот санитар, что держал Блока. – …соблюдайте субординацию, Соколов, – велел ему генерал, сдержав кашель – каков герой, а!.. – И, Данковский… неужели… Даниил глянул на Андрея из-за стекла маски. В его глазах плясали черти. Такие же черти, которые Андрей видел перед тем, как он – студентик-тихоня, примернейший из примерных – кинулся в драку, недостаток умения бить восполняя жаром и непрошибаемой верой в свою неуязвимость. – Да, – сказал Даниил так скорбно, что Андрей – да и любой, кто знал Даньку не только в противочумном костюме – никогда бы не поверил. – Запасы конечны. Горхон молчит. Amen. – Ясно, – выдохнул Блок с видом человека, хоронящего себя заживо. – Оставляю их на вас. Делайте, что должно. – Не умею иначе, – Данковский взял Андрея за локоть. Он дождался, пока остальные – Блок, Чибис, двое санитаров – очистят от себя комнату. Андрей глядел на него – растрёпанного, волосы подстригшего, заострившегося и подобравшегося – под этой маской и не мог наглядеться. Он соврал про панацею – Андрей знал, что он соврал; врут они с Петром одинаково, и к обоим комар носа не подточит. Он соврал про панацею легендарному Пеплу, герою войны, любимцу черни – и, единственное, до чего есть дело Андрею, убийце Многогранника! Не простил. Не забыл. Хранил – в отличие от безразличных Каиных – их вавилонскую Башню под сердцем… Стало быть, и Петра не забудет – а Андрею другого и не нужно. Даниил поднял его. На попытку Андрея поговорить шикнул «потом» и повёл его по бесконечным подвалам вниз, в карцер. Впихнул в дальнюю камеру. Зашёл вместе с ним и тяжело, всем весом навалившись, захлопнул дверь. Как и во всяком карцере, здесь темно и тесно. Но кровать заправлена много лучше, чем арестантские – две казённые перины друг на друге, покосившаяся тумба с керосиновой лампой… видимо, карцер переделан под изолятор. Отличий мало. Мало, но всё-таки есть… Андрей отошёл, насколько позволял воробьиный размах камеры. Они смотрели на лица друг друга и так и не поняли, кто из них первый засмеялся – так же болезненно, как смеялся Андрей, заметив тот несчастный карбункул, но на этот раз с облегчением. Будто для них обоих лопнул больной нарыв. – …ну, Данька!.. – Андрей хлопнул себя по колену. – Я бы обнял тебя, но не дарить же тебе песчанку. Я, конечно, сволочь, но не неблагодарная!.. ох, Дань. По гроб жизни обязан. Жаль не расплачусь, конечно… гроб уж за углом… а неважно. Неважно!.. откуда б не болтал с Лаской – вечно тебя добром поминать буду… – Первое твоё обязательство – оставить панику. Второе – не умирать!.. – Даниил попытался опереться спиной на дверь, но вспомнил про ранец. – Третье… Он подошёл. Вытянул руку. – Cedant arma togae, – сказал Даниил с кривой улыбкой. – Не надо быть гением, чтобы догадаться, зачем ты здесь. – Ты что, Хозяйка? – делано прищурился Андрей. – Не лишай человека радости. Я уже как-то разок повалялся в бреду. Не понравилось. – Да, Хозяйка, – Даниил пока что шутил, но глаз уже начинал дёргаться – или это блики на стекло так падали? – И, как Хозяйка, предрекаю тебе, что умереть ты способен исключительно от моей руки. За неподчинение. – Вот раскомандовался!.. – Андрей всё-таки достал дерринджер и вложил его в руку Данковского. – Доволен? – Будем думать, что да, – Даниил, отвернувшись, как-то загнал его под костюм. – Придётся продержать тебя неделю. Этого вполне достаточно, чтобы появились признаки даже при коморбидной инфекции... и чтобы я завязал с военщиной. Вечером проведаю. – Бумагу организуй, раз ты тут Хозяйка. Хоть газетную, я не переборчивый. И карандаш. И что-нибудь почитать, с куртизанками… – Зубоскалишь? – Даниил взялся за дверь. – Это хорошо… если пациент наглеет, то скорее жив, чем мёртв. – Иначе не умею, – Андрей развёл руками. – Το χαμόγελο είναι ο καλύτερος τρόπος να δείξεις να δόντια σου στη μοίρα. – Ты знаешь древнегреческий? – Даниил звучал почти удивлённо. – Думаешь, только тебе можно сыпать мертвецкими изречениями? – усмехнулся Андрей. – Почти не помню, на самом деле… когда в гимназии к деду катались каждые выходные – шпарил, как на родном, даже долготу от ударения отделял. Деда иногда клинило от безделья, и он отвечал только на нём. – Никогда его не понимал. – И не поймёшь. Ты же у нас шахматист! А греческий – это карты. Там угадывать надо, а не схемы вспоминать… ну всё, всё. Ступай, Хозяйка, а то будете с Блоком палату делить. Ещё не вечер. Данковский ушёл, грохнув напоследок тяжёлой дверью. Андрей лёг, заложив руки за голову, и уставился в потолок, замазанный так толсто, что штукатурка шла рытвинами. Он всё ещё улыбался, вспоминая эту липнущую к Блоку, как липла бы назойливая любовница, рубашку. Песочная, чёрт возьми, язва! Тварь, которая уверяла Андрея, что она и есть Закон – и поворотилась против своего слуги!.. впрочем, ладно. И правда – ещё не вечер. Может, Блок сам где-то напортачил… Лилич убил, начать хотя бы с этого… в общем, ему тоже не просто так прилетело. Возможно. А возможно, всё это – херня из-под коня. Микроб в башке заставил его запаниковать так, что он начал бредить о том, чего боится больше смерти, чтобы самому себе эту панику объяснить. И не о чем тут думать. Главное не надеяться слишком сильно. Ждать… конечно, паршиво, что придётся просто лежать – горизонталью, ну прямо по учениям Фархада – и ждать. Но с другой стороны… а чего теперь жаловаться? Пётр сразу сказал, что нечего тут делать. Предупредил, что Блока сожрёт песчанка… а он что? М-да. И кто из них, спрашивается, кого предал… Данковский, как и обещался, пришёл вечером – или ночью; по куску неба, едва видному из-за мелкоячеистой, воняющей химией марли, не угадаешь. Нёс дипломат свой, такой прямой и очерченный на фоне дутого костюма, и одежду из некрашеного льна подмышкой. Хлопнул его по колену, чтобы Андрей притянул ноги к себе, бросил к стене свёрток, положил чемоданчик на матрас и открыл. Книгу, страницы которой заложены карандашом, несколько листов чистой бумаги и пару газет пихнул под кровать, а сам достал иглу. – Крови боишься? – спросил Даниил, пока выверенными, доведёнными до точности автомата движениями подготавливал её к впрыскиванию. – Смеёшься, что ли? – Ничуть. Знал санитара, который таскал солдат с оторванными конечностями, но терял сознание, когда видел, как кровь заполняет барабан шприца… переоденься пока. – Я что, арестант? – Андрей сполз с койки и, зажатый между стеной и тумбой, стал переодеваться. – Хуже. Ты контактировавший. Рубашку пока не трогай и сядь. Ведущая рука? – По настроению, – Андрей пожал плечами. – Но вообще правая. Это важно? Андрей сел. Даниил протёр кожу проспиртованной ватой. – Ничуть. Будет не больно, всего-то как арматурой по руке ударит… а если серьёзно, то ближайший час ты не сможешь двигать этой рукой… – Данковский глянул на него из-за маски. – Впрочем, ты сможешь. Но не захочешь. – Что это за дрянь? – Андрей кивнул на шприц, в который между иглой и поршнем всунут цилиндр какой-то вязкой, едва прозрачной жидкости, по цвету подозрительно похожей на артериальную кровь. – Это, мой неверящий в науку друг, вакцина. Культура песчанки, ослабленная присутствием другой инфекции, которая, в свою очередь, ослаблена лечением… конкретно эта – из крови нашего многоценного генерала Пепла!.. Игла пошла под кожу раньше, чем Андрей успел возмутиться. Из лёгких вышибло весь воздух, и перед глазами потемнело. Никогда бы не поверил, что так может тряхнуть из-за одного укола… – …ох, ебать, – выдохнул Андрей, насилу придя в себя. – Арматура и то добрее… – Мне казалось, такой исход должен тебя устроить, – а Даниил язвил, пока он тут отдышаться не мог. – В лихорадке ты, помнится, угрожал Блоку каннибализмом… пусть и с некоторыми оговорками, но угроза исполнена. – А толку-то? – Блок – единственный, от кого ты мог заразиться. Забор крови был немедленным, так что его штамм ещё не успел обменяться информацией с другими линиями… – ну всё, пошёл научный трёп. – В таких условиях заболеть невозможно. Но если у тебя каким-то чудом получится – сообщи санитарам. И, пока я здесь… я мог бы связаться с Петром. Андрей задумался. Вспомнил его нежную хватку, которая – пусть и не надолго, бешеную псину ведь не удержишь – не пускала Андрея в пасть смерти. Его ясные, без следа копившегося годами дурмана, глаза. Его упрямо сжатые губы и тоскливо сведённые брови… – …не надо, – выдохнул Андрей, глядя сквозь стену. – Сейчас он сам себя напугает и сам себя успокоит… а я крепко его обидел. Так, что записка вместо встречи будет трусостью. Только больше его ранит. А я и так с самого Многогранника только и делаю, что раню его… – Ты действительно хочешь тратить исповедальный настрой на меня? – без жалости, но и без раздражения прервал его Данковский. – Можешь ручаться, что сумеешь повторить всё это Петру? – Нет?.. – Андрей был ни в чём не уверен. – В таком случае призываю ut altum silentium. Уколотой рукой двигать и впрямь не хотелось. В неё как стальной каркас втиснули, который при каждом движении разрывал изнутри мышцы. Надевать рубаху пришлось одной рукой, и то не вышло. Даниил устал смотреть на его мучения и помог в неё втиснуться. Затем пожал руку – спасибо не уколотую, он-то мог бы – и ушёл, захлопнув дверь. Андрей достал из-под кровати книгу. Явно не новая, но кто-то заботливо обернул её плотной тканью. Открыл на месте, куда был вложен карандаш, и, щуря глаза, прочитал: «Глава III, в которой повествуется, как Дон Кихот был посвящён в рыцари». – Ну, бакалавр!.. – Андрей отложил книгу к погашенной керосинке. – И кто тут ещё зубоскал… Неделя, значит. Неделю ему надо отбыть в этой клетушке. И теперь-то из неё выйдет – не умел Данковский обнадёживать просто так. Сказать бы, что после Многогранника его жизнь превратилась в бесконечную череду ожиданий. Но это было бы лукавством, и, к тому же, Андрей ненавидел страдательный залог. И теперь, в этом оштукатуренном, нелепо облагороженном гробу, в который он загнал себя сам – поперёк всех добрых советов и возможностей вырваться, – он признал: незачем оказалось хоронить себя, живого, во имя мертвеца. И самое подлое с его стороны – что его «себя» всегда было про двоих. А второй он точно не заслужил, чтобы его хоронили…

* * *

Он не вернулся ни на следующий день, ни на день после следующего. Проходишь мимо входной двери, всё ждёшь, что на парадной послышатся шаги – тяжёлые; брат словно каждым шагом отталкивал землю прочь, – и тут же сам себя одёргиваешь: не послышатся. Не вернётся. Андрей всегда делает наверняка – и не важно, что будет дальше… Планы и наброски – пустые и глупые, и даже такая малость, как длина коридоров, у него кувыркалась, как всплывший вверх брюхом карп на речных порогах – Пётр без жалости сгибал, как придётся, и кидал к ненужным теперь газетам. Расчёты – те их подобия, на которые он, не медик и сам в больницах не бывший, способен – складывал в папку. Что было написано дурно – делал наново. Когда стало невмоготу, собрал в список вещи, от которых отталкивался, чтобы следующей жертве Алексея не пришлось тратить время на слепое тыканье носом в неподступный врачебный язык. Как это, оказывается, трудно – в каждом шаге учитывать человека со всей его дряблой, уязвимой плотью, которой нужны удобное расстояние от двери до постели и свежий воздух, и при этом не забывать о безжалостном микробе, который только и рад бесноваться, как прогоревшая до рассохшегося стола свеча, которую не успели накрыть колпаком… Если бы он мог хоть на миг переменить угол зрения. Если бы он мог посоветоваться с самим собой. Но зеркала молчали – только рядом с Ниной доставало воображения и убеждённости в бытие чудесного, чтобы по-дружески говорить с отражениями, – а Андрей… …ну, что Андрей. Под вечер Петра погнали из столовой, и последнюю записку пришлось писать на колене, положив на них папку. «Алексею… – как же у него отчество?.. только первую букву запомнил… – Ф. Кокоринову. Не вини себя за Андрея. Не нашёл бы Блока через тебя – нашёл бы иначе. Прощать он никогда не умел, только перешагивать, но тут не смог. В этом я виноват. Припёр нас к потолку, как припирают к стенке. Прости, что бросаю на полпути. Сам знаешь, что мы с ним – Диоскуры. Только не верим ни в богов, ни в Небо, потому и остаётся нам только Тартар». Пётр поглядел на строчки. Постучал по углу листка грифелем, рассыпая карандашные точки, как звёзды высыпали над степью. «P.S. Мой преемник обязан уточнить пути передачи, иначе только склеп и строить. Если не получится связаться с Д. Данковским, (тем самым, из “Танатики”), то пусть пишет в Город-на-Горхоне, Нижняя губерния, Рельский уезд. Разыщет хирурга Артемия Бураха или прозектора Станислава Рубина. Лучше Бураха, у него можно спросить записи отца, он Первую вспышку этой дряни остановил. Но работали в госпитале оба. Что-то уточнить смогут». Убрал листок в папку, папку швырнул на кровать, а сам лёг на оттоманку, где ютился все ночи – кроме последних, что проводил между диваном в гостинной и балконной пепельницей – Андрей. Не заметил, как задремал. Проснулся от холода – собачьего, могильного холода, шедшего не снаружи, не от сырого сквозняка, пахнущего половинчатым морем залива и гнилой водой Ярвы, а изнутри. В гимназические годы, тёмные от склок с однокашниками, ненужных мертвецу склянок бромистого калия и безразличных глаз матери, Пётр свято верил, что их с братом отдельность – чья-то ошибка. Неправильность и неточность, которую допустил архитектор Вселенной – тогда он ещё верил в него; это потом стало ясно, что Небо населено людьми оторванными от самих себя тенями – не по мудрости, а по глупости. А внутри у них всё общее, как у человека с его отражением – у Андрея ведь сердце и печень с правой стороны, а желудок с левой. Он и сейчас во всём этом уверен. Кроме части про “ошибку” – Природа слепа и бездумна, и глупо упрекать безумицу в ошибке. Смерть у них отразится, как отражались ткани тела и мысли. Если Андрею придётся умереть и разлагаться, то и Пётр в живых не задержится. Сам начнёт гнить внутри себя. Только одно в уравнении оставалось неясным: что будет, если тело не оставят гнить в земле, а кремируют?.. Вряд ли узнают. Не станут Андрея везти из Хотина в Холодный холл. Оттащат на положенные метры и застрелят там же, где закопают – как был, без гроба, без памятных знаков. «С презрением, достойным самоубийцы», – написали бы в отчёте, если б им кто озаботился. Хотя отцу – самоубийце добровольному, а не от смелости авантюры – повезло больше. У него гроб был и какой-никакой памятный знак. Пётр сомневался, что они уцелели – за двадцать лет тот пустырь вполне могли застроить, а мать заботиться не станет… всё у Стаматиных не как у людей. Но, может, это не смертный холод, а просто кусачий северный ветер. Он ведь не взял одеяла. Но двигаться, чтобы взять, не хотелось. Кощунство – заботиться теперь об удобствах. Предательство. Пётр выдохнул прерывисто – так тоскливо, что грудь стала болеть – и повернулся набок, подложив под щёку ладонь. Долго лежал. Или недолго. Он не знал. Не видел смысла в подсчёте времени. Вышел завтра? Послезавтра? Мать пила кофе, чёрный, как дёготь. Держала рукой, затянутой в узкий рукав, перечёркнутый красными полосами, газету, открытую на некрологах. – Андрей, – позвала она, не взглянув. – Ты, кажется, собираешь сведенья о Блоке… надеюсь, это заставит тебя успокоиться. Так и сидя спиной, сложила газету вчетверо, протянула. Пётр взял её. Руки заколотило так, что листы стали шуршать друг о друга. Ушёл, затворил за собой дверь. По Андреевой привычке не открыл штор, а встал между ними и окном. Сверху сообщения газетчики расщедрились – выделили пустую полосу под покосившийся смазанный крестик… «26 июля скончался генерал от артиллерии Александр И. Блок, известный также под прозвищем, данным поклонявшимися его талантам сослуживцами, «генерал Пепел». Одна из главных надежд нашей армии, покойный был известен как самый молодой генерал в истории страны. Он блестяще начал карьеру, прославился победой под Карстовыми Бродами, а перед своей безвременной гибелью силами своего корпуса практически единоручно закончил бессмысленную и жестокую войну, терзавшую Отечество без малого четыре года. Похороны прошли на территории вверенной покойному военной части неподалёку от Столицы. Специальный корреспондент сообщает, что тело было положено в закрытый гроб. От отпевания и обряда покойный отказался. О перенесении захоронения на Лазаревское кладбище будет сообщено отдельно». В закрытом гробу. Так делают, чтобы спрятать – уродства, болезни… ранения… не станут они писать правду: его убил Андрей Стаматин. Не дадут Андрею с его репутацией – зверь, выходящий из декаданса – трибуну. Скроют. Сделают вид, что ничего не было. Представят, что Блока убил… да хоть бы апоплексический удар табакеркою в висок. Что угодно, лишь бы не человек. Пётр скомкал газету и сам себя обсмеял. «Скомкал» он как-то такого же гонца с дурными вестями, и что это изменило? Ничего. Фархад как был прав, так и остался. И превращение желтоватой бумаги с мажущимися чернилами в плотный грубый ком изломов ничего не изменит. Блок мёртв – это значит, что мёртв Андрей. Пётр запястьем утёр навернувшиеся на глаза слёзы. Андрей просил не плакать по нему. По дурной и лживой, конечно, причине; верил, что в нём нечего оплакивать… причину Пётр не уважал. Но брат – другое дело. Он и так предал его. Дело их предал, его самого не слушал, позади оставил… нет. Нельзя так больше. Ладно раньше, когда он был здесь – тогда Андрей сам мог свою горечь выреветь насмешкой и руганью. Но теперь ему придётся носить её внутри, в тайне от него… права Ласка. Нет никого более беззащитного, чем мертвец. Андрей терпеть не мог быть беззащитным. Это Пётр беззащитность безропотно сносил. Он скатился на пол и вытащил из-под кровати чемодан, обитый пегой бычьей шкурой. Открыл. Там в беспорядке валялись пачки кредитных билетов. Под сеткой – грубо, почти до разрыва сложенные белым наружу те рисунки Многогранника, на которые не было смотреть совсем уж тоскливо, и старый наган. Пётр достал его – листы, зацепившись, рассыпались по полу. Взвесил в левой руке. Сел на оттоманку, как сел бы Андрей. Бросил быстрый взгляд на дверь – хотя зачем, если грохот всё равно будет слышно?.. интересно, успеет ли он понять, что грохочет. Лучше бы не успел. Не любил он грохота. Поднёс револьвер к виску. Почему-то зажмурился и свободной ладонью ухо зажал, будто это поможет… Холостой щелчок. Конечно. Стал бы Андрей оружие заряженным хранить… Пётр опустился на колени, но в чемодане патронов не увидел. Зато увидел, как скалятся с рисунков грани Башни. Это мало что значит – с самой Первой вспышки в нём копилось столько горечи и яда, что он выплёскивался в каждом наброске. Пётр стал злом, не сам Многогранник – даже если скалился недобро и походил не на Вавилонскую башню, а Олимп из слоновой кости… Пётр вместо того, чтобы поискать патроны по карманам, по углам, по отошедшей подкладке взялся за бумагу. Развернул. В углу дата – одиннадцать месяцев до Первой вспышки и четыре – до убийства Фархада. А Многогранник всё равно закрутил лестницу смерчем, спрятал свою воронку в облаках и вытянул копьём нижний конец, целясь в голову каждому, кому случится проходить по Площади Мост… Андрей верил, что Башню принесли в жертву. Пётр вспомнил: “тому надлежит быть убиту мечом, кто сам мечом убивает”. Андрей сказал бы, что связи нет; что Башня не виновна. Но раз Андрей не сможет ничего сказать, то Многогранник виновен. – …мало тебе брата? – Пётр тяжело, спиной вперёд грохнлся на оттоманку, а сам обеими ладонями вцепился в края – бумага хорошая, чертёжная; такую сложно порвать. – Ещё и меня захотел? Нет уж, дитя… нет, дорогой мой… дорогокупленный… пять лет я пред тобой хребет гнул. Хватит с тебя! К брату пошёл бы… но он меня сам заберёт, как скучно одному станет. А ты нет, тебе не достанусь… слышишь, проклятый? Не достанусь!.. Посмотрел в потолок, на лепнину. Аканты дурацкие, из века в век обрастающие зазубринами и тяжами, которых у их прототипов быть не могло, толщина листа не та… а ведь мастер, который всё это из гипса вытесал, доволен собой больше, чем бывал когда-нибудь Пётр. Его затылок не грызут мысли, что он предназначен для большего, чем обмазывать потолки в доходных домах. Его руки не пронзает трёхгранным штыком любая фальшь, любой скошенный угол. Для него любая находка, любая новизна будут в радость – а не в упрёк, что давно пора, что ты задержался и измельчал… Нельзя выдумывать совершенство. Нельзя слово “гений” отрывать от местечковых духов выродившейся империи и приклеивать его к людям, умеющим заходить дальше, чем остальные. И нельзя грызть всех, кто, забравшись на разряженные вершины, решает не осесть там божками без зрачков в глазах, а сойти в родные низины горшки обжигать… – Знаешь… а я поживу, – листы, сложённые до разрыва, полетели в чемодан; затем их ударил отброшенный наган. – Андрей ведь мою тушу пять лет в живых держал, значит, я ему живым зачем-то да нужен!.. поживу. За него, пока не позовёт… Проверить папку ещё раз – Петру уже легче не станет, но, может, у следующего горе-проектировщика будет меньше головной боли, – доделать, что в чёрном безразличии было забыто, отправить на адрес Алексея. Написать Ласке. Сходить к Холодному холлу, к «Дому», на Аллею героев… да. Перво-наперво к Холодному холлу. Там хоть спросит, к кому обратиться, чтобы узнать, не хоронили кого тайно в Хотине. Сколько в местном климате разлагается тело? Надо по «Архиву» покопаться. Какой-нибудь следственный врач про это писал. Оделся – почему-то в Андреево, но теперь разницы точно нет, – спустился по чёрной лестнице во двор, из двора вышел на набережную… его порыв разбился о понимание, что Холодный холл на восточной окраине города, а в Столице это как пять раз сходить от Мыса до Шэхэна. Кликнуть извозчика так и не смог – слова намертво застревали в горле. А конный трамвай… нет уж. Сегодня его уже почти убило разок. Не стоит дважды с судьбой играть... Дошёл почему-то до Троицына. Пересёк остров, остановился только у сфинксов. Андрей на первом курсе лазал на гранитные блоки под ними – на одних руках подтянулся, а те выше человечьего роста – и обводил иероглифы на постаменте, потому что Петру интересно было посмотреть… досталось ему за это, конечно. Андрей только рассмеялся и сказал, что рано его ругают – ему ещё второго обводить. Пётр свернул на Мытинский мост. Затем, дав влево по набережной, вышел на Сагаткинскую. Остановился, переводя дух – неужели Андрей каждый день так вёрсты исхаживал?.. Улица как улица – небольшая, отличающихся от соседних только местами для сиреневых кустов посреди променада. Всё хорошее здесь загнано под землю, под мостовые и корни. Сколько было выпито в местных полуподвальных кабачках, не посчитает даже Андрей, с его-то опытом… В одном таком накурено хуже, чем курят на стройках разнорабочие. У Петра загудела голова от одного запаха, но всё-таки он спустился. Столы деревянные, не облагороженные скатертями. Хотел сесть за тот, на котором остались зазубрины после Андреева «танца с ножами», но его уже облепила компания курсисток, взявшая к себе пару молодых, не отвыкших ещё, что в университете никто не следит за мундирами, студентов. Сел за стойку. – …мать честная, – смутно знакомый бармен, постаревший на десять лет и обзавёдшийся оспинным нарывом на щеке, выплыл из подсобки. – Стаматин! Ты, что ли? – Другой, – сказал Пётр, сделав над собой усилие – а горло драло от сухости. – А. Брат, стало быть… ну как? Получилось у него, не знаешь? – Что… а, – Пётр смутно помнил, что там устраивал брат перед сдачей Моста – с серьёзным лицом просил не спрашивать, вот Пётр и не спрашивал. – Раз Танцующий мост стоит, то, видно, получилось. – Вот и славно. Вот и славно… – заулыбался бармен. – Пить-то будешь? – Ну… – вот вроде и не стоит, а вроде какая теперь разница? – …брат что обычно брал? – Всё, что горит. – Так и воду поджечь можно, если напалма плеснуть, – Пётр невесело усмехнулся. – Вот что бы он взял – то и мне. – Жди тогда. И Пётр ждал. Смотрел из-под патл, чтобы лица не разглядели – как будто его литографии по городу висят, ей богу, о чём он только думает? – на студентов, таких же, как всегда. Только чуть более весёлых – или, наоборот, печальных, – чем обычно. «Война кончилась», – вспомнил вдруг Пётр. Сам он её и не заметил, даже когда с поездами стало туго… …а что он последние пять лет замечал? Только где бутылки стоят. А потом удивляется, почему брат ушёл. Андрей ведь умнее него, понимал, что нехер жизнь на тряпку тратить… – Вот, – бармен поставил перед ним чашку того, что должно быть кофе с шартрезом, но запах выдавал, что это шартрез с кофе. – Принимай. Он пригубил. Губы обожгло, и от тепла немного развязался холодный узел в пустотелой теперь груди. Да. Вот такое Андрей и пил бы – кровь разгоняющее и жгучее, как геронское солнце… – А где брат-то? – вдруг спросил бармен. – Не верю, что он упустил бы вечер. – В земле, – сказал Пётр и с усилием сморгнул – ещё не плакал он на людях, даже пьяным, как последняя сволочь, себе такого не позволял... – Нет его больше. – …ох, мать честная, – пауза. – Давно? Пётр вспомнил некролог. В газете Блок умер двадцать шестого числа, но это ложь. Наверное, принятый за смерть день похорон. Андрей-то раньше ушёл. А умереть в разные дни они не могли. Никак. Андрей либо сам – не потому что хотел, но потому что свою смерть никому не вручил бы, – либо расстрелян в тот же день. Как застанный на месте преступления. – Двадцать четвёртого, – сказал Пётр и прибавил: – Июля. – Пара дней всего… тяжко тебе, болезный… вы хоть это? Дружили? А то Андрей всегда как штык, а ты так, по полнолуниям довеском. – Близнецы, – только и мог ответить Пётр. Потому что нечего больше отвечать. Близнецы. Отражения. Сущность, удвоенная на каком-то этапе зародышевого деления, или что там сейчас пишут… хотя они разные. Никуда от этого не деться. Андрей был солнцем – жгучим, могущим и согреть, и сжечь тебя до углей, все взгляды притягивающим. А Пётр – ящерка, которая греется у него за спиной. Они, вроде, без тепла не выживают. Анабиоз, атрофия. Смерть. Допил. Заказал ещё чего-то, но – то ли кофе взбудоражило, то ли ещё чего – сделалось так паршиво и скучно, что захотелось уйти. В свете газовых ламп каждая щербина и прореха била в глаза. Шумно, накурено. Воздуху никакого. Людно становилось так, что не протолкнуться. В «Разбитом сердце» было лучше. Там простор, заводские вентиляторы остались и люди по антресолям рассеивались, не толпясь в одном месте… Так людно, что рядом села какая-то девица – вряд ли потому что хотела, но куда-то же надо ткнуться. Смотрела на него искоса, будто и узнавала, и нет. А бармен проплыл мимо – за стойкой-то ног не видно, – как бы невзначай отодвинул у него из-под руки опустевший стакан. – Ну что, Стаматин? Отживел? – Мне живеть нельзя, чёрт знает, что в голову взбредёт… – Пётр поёжился, вспомнив калечный силуэт Многогранника и незаряженный наган, – …повтори. Девица вдруг моргнула по-особенному, будто что-то в голове выстроилось. Пётр пригляделся к наряду – неброское платье до щиколотки, тени под глазами от ночной работы… счёл бы курсисткой, но для курсистки взрословата. – Пётр Ионович? – спросила, почти не запнувшись; Пётр кивнул, не смотря на неё напрямик. – Я… э… Инна Терина. Рецензировалась у Алексея Фотиевича. Он говорил, что… – Фоти… дал же Бог отца, – Пётр тряхнул головой по-собачьи, словно нелепое отчество налипло на него. – Кокоринова, что ли? Он теперь и в Багаткинские курсы вхож? – Их два года назад с университетом. – Жаль, жаль… я, знаешь, всегда вам завидовал. У вас всё плотно было, собранно… никакого бесцельного сотрясания воздуха, как у нас… – Зато разрешение на строительство стали давать, а не пустое звание, – девица натужно улыбнулась. – Алексей Фотиевич говорил, что вы работаете над больницей… – …уже нет, – Пётр уставился в мутную, пахнущую деревом жидкость, которую ему подставили. – Дурь всё. Не успею. Только документацию по болячкам сумею доделать, а по ней пусть другие мучаются… хоть бы и ты, раз рецензировалась. Девица с деланным безразличием пожала плечами. Это Петру понравилось. Выпускники, конечно, за любую работу готовы схватится… но этой Инне хватало такта не желать ему смерти. Уже неплохо. Лучше, во всяком случае, чем к нему отнеслась Башня… – Ты вот что… если тебя подпишут – бросай всё и вызнавай, как именно эта дрянь передаётся. Это никто не понял. У меня самого дочка заболела в одну ночь ни с чего, я с ней сутки в обнимку просидел – и ничего… – Пётр выпил. – Если повезёт – Данковский… бакалавр медицины, вроде важная птица, что-то знает… но если вдруг не знает, пиши в Город-на-Горхоне. Местечко в Нижней губернии… Бураху. Артемию. Артемию Исидоровичу… он, знаешь, настоящий человек. Поможет. Записи отца может выслать, а он был первый, кто с песчанкой столкнулся… только он не терпит снисходительности. Артемий, не отец, отец-то его убился и всё на сына бросил… с ним надо прямо. И уважать – не только его, людей вообще... понимаешь? – Кажется… – кивнула девица. – То есть, вы предлагаете ориентироваться на эту… песчанку? – Остальное-то ладно, проходит… а вот эта дрянь кладёт вообще всех, – Пётр покачал головой. – Четырнадцать тысяч человек за неделю… и всё из-за одной только вещи!.. ты не слушай, я так, с ума схожу… в общем, песчанка – это серьёзно… не справишься. Но не страшно. Ты, главное, себя не кори, если что случится… это из-за меня она появилась. И ничего с ней не сделаешь… – Я… я вам не верю, – Инна натужно улыбнулась – как улыбалась сквозь силу Лара Равель, когда гниль в нём вскипала настолько, что трясло от жажды её на кого-то выплеснуть; только та в глубине верила, что Многогранник и вправду несёт зло. – Мне не близки все эти толки про Закон и… контрреакции на невозможные объекты… то есть, я не знаю и не могу отрицать. Но в вас… уж простите за непрошенную гипотезу… говорит боль, а не причинно-следственная связь. – …знаешь, – Пётр криво, будто нерв перемкнуло, улыбнулся, – …ты бы понравилась брату. Он так же думал. В выражениях попроще, конечно… но суть та же. – Спасибо? – не поверила? не хотела слышать? просто удивилась? – О нём отзывались как о человеке с непревзойдённым чутьём. И профессиональным, и не только. – …да Алексей ему просто завидовал, – хмыкнул Пётр и сам же вздрогнул. Вышло так похоже на Андрея, что он невольно обернулся – а вдруг он рядом? – Меньше его слушай. – А вы?.. – Я его и не слушал никогда. Редко вообще слушаю. Даже когда надо… – Я не про Алексея Филипповича. Вы, получается, брата не слушали? А ведь правда – не слушал он. Пять лет не слушал. Так был занят собой, что до последнего не видел – Андрея тоже пробил Многогранник и размазала Первая вспышка. Надломили в нём чём-то, как надломили в Петре – не исчезают дефекты в отражении. Только брат вбил себе в голову, что свой надлом ему нельзя замечать. Ему – опять – пришлось быть сильным за двоих, потому что от него, тряпки, стало не дождаться… не то что участия. Слова вразумительного. Присутствия, когда смотришь не в себя, а на другого. А он знай дальше убегал в дурман и беспамятство. Ещё больше отстранялся, боясь признать правду вслух… …доотстранялся, блять. Подзывать бармена не стал. Сложил несколько купюр и подложил их под пустой стакан – их должно хватить, если только цены не подняли трое, но это было бы скотством даже по мерке Столицы… поднялся. Кивнул девице дёргано – он, конечно, порядочная скотина, а всё-таки не такая, чтобы уходить, не прощаясь… ноги нетвёрдые, но их замечать совсем уж смешно. Он и пьянее бывал, когда от Вороньего камня бегал в Седло, в кости со степным аксакалом играть. И ничего. В Жилку не свалился, и Ярва не сожрёт. Извозчика кликать не хотелось. Так дойдёт – хоть Пётр и не знал, отчего он в этом уверен. Может, в него тень Андрея втиснула эту свою непонятную живость. Зажглись огни, и прохожие почти исчезли с улиц – только компании какие-нибудь, не желавшие тратиться на извозчиков, запоздавшие студенты, фонарщики и прислуга. Небо уже темнело. На Мосту за перилами стоял человек – бесформенная груда тряпья, вся в кирпичной пыли, и по-старомодному высокая шляпа. Пётр хмуро глянул на него, на сжимавшие поручень обветренные руки. Перешёл на другую сторону мостовой. В спину ему неслась ругань пролетевшего мимо лихача. – …почему? – Пётр вцепился в поручни, поглаживая их зачем-то большими пальцами, как гладил бы ребёнка, которому приходилось смотреть на страшное, а увести нельзя. – Тебе какое дело, мужик? – человек поворотился к нему, сверкнул глазами из-под жёстких бровей. – Иди своей дорогой, а то прыгну! – Как угодно. Власть над человеком должна быть у самого человека. Хоть бы и так… – пробормотал Пётр. – Но почему этот Мост? У Охтенного пролёт ниже разве что на полметра… под Троицыным течение сильнее, легче утонуть… нет, ну если падать вниз головой, то может и шею сломать… но так отсюда не нырнёшь. В рёбра упрётесь. – Откуда хочу – оттуда и сигаю, – грубо оборвал его мужик. – Вот все вы такие, паскуды интеллигентные… как нужно – не дозовёшься, а как не нужно – цепляетесь, как шелудивые псы!.. – Этот «шелудивый пёс» Мост сделал, которому ты душу травишь, – выплюнул Пётр. – Говорю же: умирай, если хочешь. Но потрудись объяснить, чем всё это Мост заслужил! Мужик посмотрел на него как-то странно. Стал перелезать, неловко перекидывая тело через перила – сначала одна нога, затем вторая… Пётр молчал. Смотрел. Вспомнил, что один рабочий сверзился с Моста ещё до установки перил. Врачи сказали, что он ещё до того, как устроился на стройку, раза два вешался, но было поздно – пошла дурная слава, которой никто своему детищу не пожелал бы… Воздух в ушах взорвался хлопком. Голова дёрнулась от удара – хоть и били открытой ладонью, а всё равно сила медвежья… хорошо перила рядом – Мост не дал упасть. Пётр неверяще смотрел на мужика. Тот плюнул ему под ноги и пошёл мимо. Горели щека и почему-то мочка уха. Пётр коснулся её, тут же пожалел об этом – стало хуже. Обернулся через плечо. Андрей назвал бы это «оплеухой». Андрей, ударь его так, припёр бы к перилам и пообещал – вкрадчиво так, пряча ярость под обледеневшим взглядом, – что следующий удар будет последним. А может, рассмеялся бы и махнул рукой. Посчитал бы, что раз человек жить будет – то один раз можно стерпеть… Пётр не знал. И спросить не мог. Он всё-таки прослезился – не от боли, но от того, как не хватало брата. Добрёл до пилона и упёрся в него лбом. Странно, что только Многогранник они величали «ребёнком», для остальных оставляя бездушное «вещь». Может, Мост не так выверен, не так свободен – всё-таки должен он полотно держать, а не только рёбрами и вантами поигрывать. Не так идеален. Но как можно требовать идеальности от завершённого? Когда выпускаешь в мир – надо любить то, что вышло, не ставя условий… хотя бы чуточку, через силу, но любить… Пётр осторожно прижался ушибленной щекой к металлу опоры и постоял так, пока она не стала меньше гореть. Останется синяк, наверное, в пол лица… да и чёрт с ним. Что теперь, ударов бояться? Незачем бояться. Труп – он и есть труп. Битый или нет – дело десятое… На прощание он огладил обеими ладонями пилон Моста. Коротко коснулся губами, как касался Башни в те редкие дни, когда озверевшие от всевластия дети давали хоть на пару пролётов подняться. Дошёл до подъезда, в потёмках чуть не налетел на статую Сфинкс. Поднялся до квартиры, потянулся за ключом, ничего не нашёл. Он ведь по чёрной лестнице убегал… Ударил в дверь кулаком, насколько хватило сил, а сил не было. И желания скрестись в дверь, как выгнанная кошка, тоже. Ладно он, тряпка. Но это же как Андрея переехало, что он так и не попытался отбить квартиру на Галёрной? И, что важнее – кто ей вообще позволял там хозяйничать? Договаривались, что она последит... Пётр все её письма читал, и ни единого слова про «цеховое общежитие» не встретил... Ответа не было. Пётр прислонился спиной к стене и сполз на пол, притянул колени к себе. Сколько раз он так сидел в углу мансарды или между валунов Вороньего камня, забившись в щели, как паразит, каким он и был?.. зато не на что жаловаться. Привычка – вторая натура. Петли скрипнули. Пётр поднял лицо и встретился с взглядом с матерью. В руке она держала свечу, волосы распустила. Лицо теперь острое, страшное, как у панны Катерины в худшие годы… – Явился, – заметила она тоном будничным, будто у разносчика бумаги спрашивала. – Ты представляешь, который сейчас час? – Понятия не имею… – Пётр, держась за стену, поднялся и, не дожидаясь приглашения, проскользнул в квартиру. Мать заперла дверь. Повернулась к нему, запахнув халат, надетый поверх сорочки. Пётр попытался отвести с лица волосы, но те ссыпались обратно. – …пьян. Попал в драку, – заключила она, видно, по одной его щеке. – Андрея, полагаю, забрали городовые? – Танат его забрал, – выплюнул Пётр, чувствуя, как губы сами собой расползаются в кривой, клыки обнажающей, чисто Андреевой усмешке. – Хотя нет, вру, не Танат… Керы. Они ведь приходят за погибшими от оружия? – Ты бредишь, – сказала мать холодно, а сама всё-таки вздрогнула, отступила на шаг. – Утром поговорим. Пётр только рыкнул. В спальне заперся изнутри и рухнул на оттоманку. Перед тем, как провалился в чёрный, бессмысленный сон, ощутил каким-то бессловесным, животным чувством, что брат сидит у него в ногах. …утром, конечно же, брат не сидел. Пётр по привычке растёр лицо ладонями, но, стоило ему коснуться щеки, от боли замерло сердце. Оплеуха, синяк… он вздохнул. Понял, что до сих пор в уличном – только плащ скинул. Переоделся, вышел из комнаты… в зеркала не смотрел. Знал, что ничего хорошего там не увидит. Мать сидела в столовой. В той же рубашке, что была на ней вчера, когда она давала ему проклятую газету. Пётр прошёл мимо. Выпил воды на кухне, всполоснул лицо, вымочив волосы. Вернулся. – И? – мать выгнула бровь, глядя прямо на него. – Потрудись объяснить, что за… демарш случился вчера. – Ты ещё настоящих демаршей не видела… – выдохнул Пётр. – Что объяснять… ну что тебе объяснять? Ты… не замечала, что Андрея в последние дни нет? – Не сторож я сыну моему, – о, нашлась ещё одна любительница чужих мудростей, мало было ему Данковского! – Он мёртв, мам, – сказал Пётр, чувствуя при этом мрачное торжество оттого, что знал что-то, чего не знала эта женщина. – Мёртв! Либо расстрелян на месте, либо сам себя пристрелил, чтобы другие не смогли... – …ты себя слышишь? – впервые, кажется, он видел её испуганной. – А ты меня слышишь? – спросил Пётр тоном, не требующим ответа. – Думаешь, я стал бы так над братом шутить? Её плечи поникли. Она закрыла лицо руками и посидела так с минуту. Потом выдохнула резко, будто собираясь с силами, и посмотрела на Петра взглядом ясным, без капли горечи, но пустым. Но всё-таки пустым… – Так… и… как… – мать попыталась сделать какой-то жест, но рука замерла в воздухе. – И зачем?.. – Что «зачем»? Зачем умер? – Пётр уставился на свои руки. – Потому что я тряпка. Не дал ему причины жить дальше. Мы пять лет скрипели, чтобы не оставлять Многогранник… а теперь его нет. Я ничего дельного не сделал. Вот Андрей и… и пошёл за его убийцей… – …хоть раз в жизни говори по-человечески, – мать сложила руки домиком и упёрлась лбом в рёбра ладони. – Многогранник – это очередная ваша конструкция, я полагаю? – Это чудовище, – сказал Пётр, чувствуя, как в груди поднимается желчь от мысли, что сам вчера чуть не пошёл ему в пасть. – Впрочем, когда говоришь «чудовище» – всё равно произносишь «чудо»… это был наш венец. По-то-лок. И Блок его снёс. За дело, конечно. Хорошо, что снёс, а то Андрей бы погиб ещё в сентябре… только что такое жизнь, когда ты себя потерял… а Андрей потерял. Я не помог найтись. Вот и… ну… сама понимаешь, что не выходят убийцы генералов живыми. Даже если это Андрей. – О Господи… – мать ущипнула себя за переносицу. – И, конечно, он даже не подумал, какая тень ляжет на нас!.. – На нас? – от этого насквозь лживого «нас» – правдой оно было только с Андреем – Петра пробило на смех. – Ты же… ты же года четыре как не Стаматина! Ты Гончарова! Тебе-то что с нас? – Поверь, следователям моя подпись не интересна. А вот что у меня квартировал убийца генерала и квартирует теперь заговорщик… это на заговор тянет, понимаешь? Раз ты знал и ничего не сделал!.. – произнесла мать сквозь стиснутые зубы, но отчего-то смягчилась. Пётр слушал её молча. Даже угрозы толком не чувствовал. Дело заведут – и что? Всё равно погибнет до застенка. Просто не проснётся каким-нибудь утром. Не из-за боли, а просто потому что его ждут только на другом берегу Стикс. – И… думаешь, он того стоил? – вдруг спросила мать, склонив голову. – Ваш… шедевр? – а выплюнула так, будто это было оскорбление. – …Андрея ничто не стоило, – Пётр сцепил руки в замок и опустил голову. – И даже… даже если бы ничего не случилось… зря я его сделал. Лучше бы на бумаге оставил. Один коллега сказал, что не надо, что мы можем выпустить из-под земли дрянь, страшнее которой ничего не будет… и, знаешь, был прав! Он был прав, а мы с братом – нет… вот и пожалуйста. Песочная грязь! Инфлюэнция эта степная, или как у вас её называют… в Городе она была песчаной язвой. Брат заболел. Если бы Башня устояла – то умер. Лечить было бы нечем… Мать стала водить рукой в воздухе. Как будто пыталась что-то уложить у себя в голове. – И… как, позволь спросить, какое-то здание может быть связано с болезнью? – Ты не поверишь, – Пётр покачал головой. – Я и сам едва верю, хоть и жил там пять лет, и всё видел… всё чувствовал… там очень необычный город. Таких нет нигде. И земля… у них там под ней что-то живое. Кровь, бьющееся сердце… местные, наверное, молились ему. Знали, как быть с ним в мире. Жили по своим законам – жестоким иногда, злым… но всё-таки законам. Дура лекс… или как там Данковский говорил?.. Мать не прерывала. Смотрела молча. Но Пётр видел – она верит. Сама ещё не понимает этого, но всё равно верит. Может, ему именно этого и не хватало – чтобы поверили? Чтобы увидели его – пусть и преступником, – но таким, какой он есть?.. – А Многогранник опровергал любые законы. Нельзя поставить конструкцию в девять тонн ассиметричной формы на одну точку опоры… нельзя в том Городе землю копать, чтобы не ранить… и нельзя одними зеркалами добиться, чтобы человек всю свою жизнь и… рассудок свой, все делающие его мыслишки и привычки, увидел со стороны. А мы смогли. И чтобы мы смогли, я человека убил, зодчего того, который предупреждал, что земля живая и станет мстить… ну и вот! – Пётр вытянул руку, как фокусник, закончивший представление – у циркачки подцепил, не иначе. – Закон! Всё-таки существует вне глаз Инквизиторов!.. Мать молчала. Долго. Уставилась на Петра, как на призрака, словно не должно его быть здесь. Софья успела заглянуть и заговорить, назвав её по одному имени, но мать отослала её жестом, не глядя. – Ты… говоришь то, чего не может быть, – сказала, наконец. – Но когда ты говорил иное, в самом деле… вот как. – Вот так. Она протяжно выдохнула. Сцепила пальцы в замок, огляделась… между бровями залегла складка. Как будто пыталась решиться на что-то. – Я… не могу сказать, что разочарована. По той лишь причине, что, в отличие от твоего брата, никогда не очаровывалась… но убийство… я не стану доносить и отказывать тебе от дома. Это ничего не изменит. Но… мне жаль называть тебя сыном. Пётр только кивнул. Что тут страдать? Это ведь правда. Да и не помогут его страдания тем, кто остался в земле, потому что он не послушал Фархада. Могла бы помочь больница та, при лаборатории, чтоб лекарство вывели своё, не на испорченной твири и остатках гниющей в глине крови. Но, но, но… Хребет из них двоих был только у Андрея.

* * *

Еду втискивали через окошко молча – обычная армейская болтанка, не хуже и не лучше, чем везде. На стук – никакого отклика. Кто-то за дверью появлялся – Андрей слышал шаги, забавно скрипящие из-за прорезиненного костюма, – но, когда он говорил, ему не отвечали. От усталости, наверное. Но он тоже подпирать собой стены устал. Книга кончилась до обидного быстро – за одну ночь, что ли? Пришлось рисовать. Вспоминать, как карандаш вообще держится по прямому назначению, а не чтобы кому-нибудь в череп вогнать… получалось так себе. Видел бы Кокоринов – засмеял. Но перед кем ему выёбываться? Перед санитарами? Проштрафившимися рядовыми, которым потом этот «изолятор» расколдовывать обратно в карцер? Обойдутся. Хорошо в тумбе оказался ножик, наверное, забытый при переносе мебели. Было чем карандаш точить. Бумага кончилась на третий день. Продержалась бы дольше, если бы Андрей, поймав себя на том, что случайно выводит ломаный силуэт, не принимался его вымарывать. И грифель мельчал, и место на бумаге сокращалось… потом в ход пошли стены. На пятый день от карандаша остался огрызок, который Андрей, как ни мучился, ухватить не мог. А ковырять ножом штукатурку оказалось бессмысленно – она такой дурацкой текстуры, что царапины просто сливались. Был ещё сон, конечно. К нему Андрей обычно равнодушен: ещё одно требование тела, с которым нужно мириться, и незачем крутить на него лишние смыслы. Только теперь не получалось. Снилась всегда одна и та же муть: Пётр – когда на оттоманке дедовой сиделки, когда на своём диване в мансарде – лежит лицом к спинке, Андрей сидит у него в ногах. Ступни у него ледяные настолько, что дышать становится трудно, как тронешь. Пытаешься растолкать его, спросить, какого чёрта происходит – а потом смотришь, что свод стопы весь исчерна-синюшный, и понимаешь, что расталкивать уже некого. Андрей, когда виноват, понимал это и с первого раза. Нехер повторять. Оставалось только стенку пинать. Ему отвечали глухими ударами – их больше чувствуешь, чем слышишь. Значит, кто бы там ни был – клеврет Блока, ещё какой несчастный, – этому молодчику достаточно не всё равно, чтобы стукнуть в ответ. Как-то раз Андрей, проснувшись от того, что Пётр из сна в очередной раз заморозил ему шрам на бедре, ударил по стенке – всего разок, чтобы муть из головы выбросить. В ответ получил целую серию из коротких и длинных ударов. Он телеграфного кода не знал, но готов деньги поставить, что переводилось это чем-то из площадной брани. Короче говоря, Андрей готов расцеловать любого, кто его выпустит – хоть санитара, хоть Чибиса, хоть чёрта лысого. То, что это оказался Даниил, задачу только упрощало. Появился он даже не в скрипучем прорезиненном костюме. Но и от прежнего его вида остались только змеиный плащ и брошь на платке. Брюки казённые, рубашка не по размеру и платок чёрный, как нефть, поблёскивал как-то скупо. Помотала служба, нечего сказать… он бросил в ноги Андрея его одежду, густо пахнущую карболкой, и закрыл дверь. – Age, libertate decembri utere, – Даниил оглядел его каракули на стенах – на одной был он сам, стоящий на спине быка с бураховским взглядом. – …даже совестно перед тобой. Не думал, что ты за неделю вернёшься в палеолит. – Я тебя умоляю! – Андрей стал переодеваться. Стоило бы, конечно, выгнать Даньку… но оставаться одному? В этом гробу? Увольте. – Я, может, этими каракулями участку пару нулей в стоимость добавил. Какой ещё карцер похвастает тем, что в нём жил и работал один из Стаматиных? – Приятно видеть, что своё самомнение ты сохранил. – Самомнение – когда о себе хорошо думаешь в одиночку. А ты меня тоже ценишь! Или не стал бы комбинации комбинировать… – Может, я делаю это не ради тебя, а ради рычага давления на Петра, – и усмехнулся так сучьи. – Извини, брат, но будешь давить на Петра – я тоже буду давить, и тебе не понравится… – Андрей на скорую руку одёрнул рубашку, но пиджак застёгивать не стал. – Нет, ну правда, что это за ростовщичество? Не чужие люди. А что Петька тебя на зуб пробовал, так он так со всеми, кто ему нравится, почву проверяет… договоримся. Они шли только вдвоём – он и Данковский с дипломатом. Никого не встречалось. Андрей слышал копошение в соседних коридорах и шаги сверху, но не видел ни штабных, ни рядовых. Как будто всё вымерло, а шаги ему только мерещились, как отцу, не к ночи будь помянут… Впрочем, живые всё-таки были. У выхода с гауптвахты стоял автомобиль, у которого, опершись на кузов, курил водитель в форме младшего офицера. – …а у тебя тут, смотрю, царская карета. Завидую! – хмыкнул Андрей. – Завидую… слушай, не люблю долгов, но… можешь занять мне на извозчика? – Стаматин, – Даниил закатил глаза. – Я ещё не готов терять друга, так что в долг не дам… молодой человек, можно попросить вас взять ещё одного пассажира? – А?.. – водитель затушил сигарету. – Это же тот… который у Блока песчанку заметил, да? Андрей кивнул, невольно стиснув зубы. Вот про кого он и думать забыл. Теперь не знаешь, за что ненавидеть солдафона сильнее – за Башню или за то, каких дров наломал из-за мечты ему в горло вцепиться… – Жаль, что вас раньше тут не оказалось. Вдруг спасли бы… – вздохнул водитель. – Исключено, – отрезал Данковский. – Без панацеи болезнь – это приговор. – Знаю, ваше докторство, знаю… но мечтать устав не запрещает. Водитель придержал для Даниила дверь. Андрей сел рядом. Внутри пахло кожей и чем-то бензиновым, но так, слабо. Неплохая машина, конечно. По гравию ехала на удивление ладно, мягче экипажа с рессорами. Пять лет назад были хуже… чей-то личный автомобиль, что ли? Или казна так разбогатела? Столичная-то могла. Надо же наглядно показывать провинции, почему она – пыль под ногами… Даниил держал чемодан на коленях обеими руками. Всякий раз, когда корпус заносило – перехватывал плотнее и прижимал к животу. – Медицинскую академию найдёте? – спросил Даниил. – Мне нужно туда. Я не хочу рисковать образцами. Им нужен криостат, и срочно. – Понял, понял… – пробурчал водитель. – Исполняю. Андрей смотрел в окно. Дорога сделала разворот, и он видел, как исчезало вдали место, которое он считал своей могилой. И из которого он, вопреки всем законам, вышел живым… он бы не удивился, случись такое с Петром. У него вся жизнь – это чудеса, рукотворные и не очень. Но Андрей? Андрею везло через раз. – Так что? Был Блок, да вышел? – спросил Андрей, не сдержав усмешки. Даниил кинул на него пылающий взгляд. – Пять дней как схоронили, – вздохнул водитель. – До слёз обидно, а? Пройти огонь, воду и медные трубы… и прямо под Столицей свалиться. Анекдот. – Pallida mors aequo pulsat pede pauperum tabernas requmque turres, – заметил Данковский. – Чума не делает выбора. Любой человек для неё одинаково желанная жертва. Хоть генерал Пепел, хоть… – усмехнулся болезненно, будто о горе вспомнил, – …адъюнкт Точечка. – …кстати про чуму, – вспомнил Андрей последний разговор с Кокориновым и возмущения Петра. – Знаешь, что под песчанку собрались целую инфекционную больницу отгрохать? С крематорием, лабораторным корпусом… – Допустим, – с деланным безразличием сказал Даниил. – Трудно не знать, когда меня третий месяц атакуют письмами её учредители, и даже цензура меня не спасала. Вы проектируете? – А вот надо, чтобы были “мы”… – цыкнул Андрей и откинулся на спинку, предвкушая уже выяснения с братом. – Теперь у меня нет отговорок… должны бы “мы”, но я закозлил. Так что пока один Петя сидит, санитарными журналами и книжками по асептике обложенный. Ругается, что ему эту лабораторию согласовать не могут. – Пётр, говоришь?.. Даниил замолчал, нахмурившись. Думал прямо как гимназист – с видимым усилием, с приложением всех возможностей организма!.. только что кончик языка не высунул от усердия. Андрей не мог на него наглядеться. Наконец-то живое, человеческое лицо, а не только его порисульки!.. – …передай Петру, что я согласен. Лаборатория будет моя… не знаю, что для них меняется, но что-то же меняется… – пробормотал Данковский. – И лучше я сам заеду на днях. Думаю, ему консультация лишней не будет… где вас искать? Адрес всё тот же, на Галёрной? – Пока ютимся у матери, как бедные родственники… но теперь я точно не успокоюсь, пока нашу квартиру не отобью. Дай мне неделю и приезжай на Галёрную. Там вы с Петей можете хоть сутками обсуждать. Он въедливый, тебе понравится. И погудим, как следует… – Ловлю на слове, – коротко улыбнулся Даниил. Он высадился перед зданием Академии – помпезное, всё в витражах трёхэтажной высоты… ложные колонны под ионический ордер, а не под сглаженный до скучного тосканский… могло быть хуже. Даниил взлетел по ступенькам и с видом человека привычного, держа дипломат за полой плаща, рванул дверь морёного дуба. И в процессе, похоже, до икоты напугал выходящего из неё представительного вида деда. – Вас куда? – спросил водитель. – Набережная Косы четыре, будь она неладна… – Андрей, поставив локоть на полочку близ дверной ручки, оперся щекой на плечо. – Обычно я деньги предлагаю, чтобы через Танцующий, а не Троицын мост ехали, но теперь гол, как сокол. – Да что деньги предлагать-то, через него же и правда много когда быстрее… – пробормотал водитель. – И шире он Троицына, удобнее. Автомобиль немного тряхнуло, когда он тронулся с места. – Сам удивляюсь. Шут знает, что людям не нравится. Отличный мост… довольно лёгкий для своих габаритов, и устойчивый… брат им гордится. – Брат… а ты, что ли, архитектор его? Стаматин? – Положим, что я. – Это… ну… – пальцы забарабанили по рулю. – Жаль, что с Многогранником вашим так вышло. Смотрю, как подъезжали, и думаю, не померещилось ли… до сих пор не могу поверить, что эта штука вообще была. – А мне-то как жаль… – проговорил Андрей, чувствуя, как в груди холодеет, будто он собирается сказать страшную вещь: – Но что теперь? Поубивались и хватит. До Косы добрались до обидного быстро, это тебе не извозчик и не конный трамвай… Андрей махнул водителю через стекло. Тот приложил пальцы к козырьку и дал с места в карьер. Андрей смотрел, как уменьшается кузов и как перепуганные лошади в экипажах рвутся с поводьев, когда их обдавало расходящимся воздухом. Может, своим обзавестись… когда-нибудь… Странно думать об этом «когда-нибудь» теперь, после полугода убеждения в том, что не переживёшь Блока. Смешно – всё готовиться отдать себя за ферзя, а потом увидеть, что и до тебя Смерть на его шее свой ноготь оставила... а ведь Мария предсказывала!.. повезло Городу-за-рекой, стало быть. Будет у него Хозяйка. Андрей всё равно предпочитал Нину, но и таланта дочери не признать нельзя. Он зачем-то одёрнул пиджак и поднялся по лестнице. Чертыхнулся, когда понял, что ключа с собой не брал. Пришлось стучать. Когда ответа не последовало – упёрся ладонью в косяк. Девка на кухне застряла? Пойти, что ли, на чёрную лестницу?.. Ан, нет. Всё-таки заскрипело изнутри. Но вместо много берущей на себя горничной в щели показалось усталое, постарелое отчего-то лицо матери. – Или это какая-то шутка… или… – забормотала она. – …или я сейчас через балкон полезу, – сказал Андрей. – Я что, с того света вернулся, чтобы на лестничной клетке торчать? Она пустила. Андрей наконец-то стянул с себя пиджак и, хлопнув его по карманам, вспомнил про дерринджер. Умыкнул, бакалавр… ничего. Через неделю спросит. Хотя с тем, сколько у «Эротанатики» его завистников, может, стоит ему оставить. А то недосчитаются когда-нибудь Даниила, и мир станет поменьше и поскучней. Мать смотрела на него, как на призрака. Губами шевелила странно. – Что? – спросил Андрей – ещё и с ней теперь объясняться… но надо же сказать про Галёрную. – Если есть, что сказать – говори сейчас. А если нет, то у меня дела поважнее. – Пётр свято уверен, что ты убил Блока и мёртв, – отозвалась мать. – На твой счёт он не ошибается. Но ты жив. – Ох, Петя… всё-таки заложил, да?.. – выдохнул Андрей и растёр лоб. – И тут не ошибся бы, да только я опоздал. С Блоком сидел убийца пострашней моего… пришлось в карантине неделю проваляться, но я даже возмущаться не буду. Насмотрелся уже на болезнь ту. Третий раз не хочу. – …никогда не могла понять, как ты… существуешь с твоим цинизмом, – хмуро сказала мать. – Неужели в тебе ничто не шевелится от мысли, сколько зла ты мог причинить нам из-за своей гордыни? И сколько зла уже причинил? Андрей посмотрел на её лицо – сама праведность, ну прямо исповедница!.. цыкнул, покачал головой. Вот этого-то и жаль. Что ей – с её живым умом и задатками живописицы, которая ещё двадцать лет назад угадывала то, что и сейчас найдёшь только на редких передовых выставках – приходится объяснять то, что она должна понимать не хуже их. А то и лучше, если сделать поправку на прожитой опыт… – Ты ещё υβρις скажи, – Андрей скрестил руки на груди. – Что брат наговорил? – Всё, – отозвалась она как-то злобно. – Всё… и про Многогранник, и про болезнь… и про то, как человека убил!.. – Человека… – повторил Андрей, пытаясь понять, о чём она; а потом хлопнул себя по колену и заговорил, захлёбываясь словами: – А, пресвятой Фархад, когда ж ты сгниёшь и уберёшься из моей жизни!.. человек тот, знаешь, трёх детей под рухнувшими лесами похоронил! По глупейшей ошибке, я прорабов к чёрту гнал и за меньшее!.. и после этого я должен был поверить его писулькам? Что, якобы, он нашёл пустоты таких размеров, что всё по-хорошему должно обвалиться? Моя ошибка только в том, что я сам не стал проверять. Тут да, тут нечем оправыдваться… но в остальном-то что? Откуда мы с Петей должны были знать, что они там на… сибиреязвенном скотомогильнике построились? – Пётр говорил про… живую землю, а не про скотомогильник, – ну, хотя бы думать начала, и то хлеб… – Живое под землю кидали уже мёртвым. Там же быков на треть страны забивают уже лет сорок!.. нет бы крематорий построить и местных приструнить, чтобы только своих домашних быков скидывали, а не вообще всех… кто знает, какая дрянь там скопилась? Рано или поздно без нас бы докопались. Да и вообще, на стройке всё было чисто. Мы в могильник не ударили бы, не запусти заказчик туда жить семьсот детей… тридцать пять лишних тонн – представляешь, насколько оно просело? А там ведь всего одна точка опоры, и та крошечной площади!.. – Андрей заставил себя перевести дух. – Об этом Пётр не рассказывал, да? – Ты всегда его выгораживаешь. – Это и называется братская любовь, нет? Семья там… слово такое, забавненькое… а, ну да. Ты-то тут каким боком, Гончарова? – рот свело от кривой улыбки. – Ты забываешься, – звенящим голосом сказала мать. – Да мне всё равно. Хоть Гончарова, хоть Чертова – дело твоё, как подписываться… но квартира на Галёрной всё-таки стаматинская. Пошутили и хватит. Разгоняй своё общежитие. Нужны деньги на взносы – вложусь от себя, считай вместо аренды за комнату… но чтобы через неделю там духу ничьего не было. – Ты невыносим… – выдохнула мать, забыв, что для Андрея в этом – единственная похвала, которая в её устах делала сколько-то смысла. – Если понадобятся деньги – скажу. Андрей только махнул рукой. Устал он от неё – может статься, больше, чем быть в четырёх стенах с половиной себя устал. В спальне – и это после войны с горничной за сквозняки! – воздух стоячий и пыльный. И впрямь карболкой пованивало, но это, может, от него самого… Пётр лежал на оттоманке. Вряд ли спал. Трезвым его любой шорох будил, а нашумел Андрей знатно… – Петь? – позвал Андрей. – А… – он задвигался и с трудом сел, помогая себе руками. – Ты и впрямь тут, выходит? Я уже думал, померещилось… Заправил волосы за ухо. Андрей подавился вдохом. Синяк – несплошной, где-то темнее, где-то светлее – во всю щёку. Даже на мочку уха заполз. Кое-где зелёным пошёл – значит, ему не меньше трёх дней. Андрей сел рядом, рассматривая. Потянулся к щеке, но замер, так и не коснувшись. – Кто? – спросил, чувствуя, как от злобы во рту теплеет. – Глупая история вышла… иду ночью по Мосту, вижу – мужик хочет сброситься. Спросил, почему с него… ничего так и не узнал. Зато получил… ну, будет. Пройдёт. Андрей всё-таки положил ладонь на его щёку, но осторожно, не давя. Это у кого такая медвежья лапа? Можно, конечно, вызнавать, кто это был – что-то да вытащит, как-нибудь вынюхает. Можно, конечно, но… – Болит? – спросил Андрей, а у самого голос отчего-то сорвался. – Уже не очень, – Пётр взял его за запястье и потянул ладонь Андрея себе на затылок. – Вот тут совсем не болит… Андрей смотрел на лицо брата – всё худое, осунувшееся, но такое спокойное… и вдруг понял, что не дождётся ни упрёков, ни увещеваний. Даже рассказа о том, отчего его так выкрутило, что он решил всё выложить матери – а более неблагодарной слушательницы у Стаматиных, исключая разве что приставов, ещё не бывало – и того ждать бесполезно. Брат его уже простил. Простил, хотя Андрей ничего для этого не сделал. В таких делах авансы давать нельзя. Особенно – себе самому. – Я дурак, – сказал Андрей и притянул брата к себе – тот покорно терпел, как тряпичная кукла, что его стали баюкать. – Блока сожрала песчанка. Зря тащился, только в карантин угодил… ты был прав. А я тебя не слушал… теперь буду. Клянусь, всегда буду… если тебе нужен такой слушатель. – Дурак, – подтвердил Пётр, а сам положил ладонь ему на шею, не давая отстраниться. – А всё равно хороший… Какое-то время они просто сидели вот так вот, держась друг за друга. Потом Пётр сполз ему на колени, растянулся поперёк них кошкой. Андрею пришлось сместиться, чтобы брату было удобнее. Посмотрел на кровать, всю заваленную бумагами под эту больницу. Ближе всех к Андрею лежала папка, потолстевшая как будто в три раза. – А, да… – вспомнил Андрей. – Я в чумном гадюшнике с Данькой пересёкся. Оказывается, твою лабораторию под него хотят отдать. Он лицо кривил… но как услышал, что ты проектируешь – резко передумал. Рвался к тебе заехать. Что-то ему от тебя надо, помяни моё слово… – Представляю, что… – тяжело выдохнул Пётр. – А я уже думал, что всё, моё дело сделано!.. мне же достраивать всё это придётся теперь, да?.. – Сложнее чем с Мостом не будет, – Андрей погладил Петра по здоровой щеке. – Справимся. Первый раз, что ли? – И ты пал жертвой утилитаризма? – Пётр пытался говорить едко, но голос хрипел, как у давно не говорившего – и не пившего воды – человека, так что травить он мог только жалостью. – Не хотел же иметь с ней ничего общего. – А ты жадный. Мало тебе одного признания, что я дурак – тебе второе подавай… – усмехнулся Андрей и взъерошил брату волосы. – Ладно, ладно… и в этом дурак. Разбаловали меня Каины. Забыл, что в архитектуре художническую амбицию надо всегда приходится мирить с нуждами толпы… хотя будь в Многограннике такая нужда, которую можно объяснить сходу – не пустили бы так скоро под нож… а, чёрт с ним. Так что у тебя с больницей? – Во-первых, лаборатория мне покоя не даёт… – продолжил Пётр. – А во-вторых… во-вторых, сначала с Данковским обсудим. Надо выяснить, как эта дрянь передаётся, и уже от этого двигаться… а ещё в черновых расчётах ерунда. – Если они черновые, то иначе быть не может. – Нет, нет… ты не понял… Пётр скатился с его колен и поднял с пола несколько листков. На них грубо, намёточно наброшена одна и та же конструкция – крытый переход. Но в одном варианте, судя по формулам в углу, получалось, что расстояние этого коридора куда меньше, чем должно быть по внешним стенам. В другом – тот же коридор, те же габариты, немного другая конструкция перекрытий… и выходило, что такая длина вместиться не могла. Ошибок в формулах Андрей не увидел. Он посмотрел на Петра. Снова посмотрел расчёты. Снова – на Петра, который эти листки разглядывал так, будто червя – не одонга; они, в отличие от дождевых, иногда симпатичные – увидал. Ей богу, любой зодчий руку на отсечение даст за один призрак «невозможного объекта». А этот перебирать их начал!.. – …вот я и третий раз дурак. Думал, после Многогранника ничего хоть сколько-то чудесного уже не сделаем, – Андрей сложил наброски и сунул их между подушками оттоманки – не хватало ещё, чтобы брат в порыве самокритики их сжёг. – А ты, оказывается, и без меня всё можешь… – Только придумать, – Пётр недоверчиво улыбнулся. – Сам знаешь, без тебя они бумажками и останутся…