Часть 9. Мерзкий гудок

В том же родном доме Вонючкиных повисла тяжелая тишина, прерванная лишь отдаленным гулом машин. Соловей Романович, глядя в окно, продолжил: — ... в Трансильвании Бульменьонсе тогда уже была по уши в крови. На её плечах висели такие преступления, что об этом знал весь город. Странно, что ты не знала, Бульменятка... Хотя ладно, я тоже только узнал. Видимо, надо было чаще из дома выходить, а не прятаться за кукольными нарядами. А в моем случае, не сидеть дома и не пересматривать Богатырят. Её надо поймать, причём любой ценой. Её рейс 367 вылетает из аэропорта города «Нахуй» через час. В её спальне на кровати лежит резервный билет, там все детали. Звони Кинерисе, она сейчас как раз в участке, должна знать, что делать. В это время в отделении милисёнка накал страстей достиг апогея. Настя стояла в центре кабинета, издевательски поглядывая на Ядвигу, которая собиралась схватить Настю прям на месте и повязать. — А что, подорванная заправка в 50 метрах от участка вас не меньше волнует? — нагло бросила Настя. — Я пока шла, она уже горела, и ваша машина, кстати, уже в обломках кумарится. Ядвига, взвизгнув, пулей вылетела в коридор проверять служебное авто. Настя тут же рванула к столу, сгребла папку со своим делом, резервные копии и в два счета стерла всю информацию о себе из всемирной базы данных на компьютере Ядвиги. Развернувшись к Кинерисе, которая сидела в углу, она ядовито усмехнулась: — Прощай, шлюханка. Я вижу, после солнечного «Говнолэнда» ты только тут и можешь гнить. Но стоило Насте дернуться к выходу, как Кинериса, не вставая с места, выставила ногу. Настя уебалась лицом в кафель с таким звуком, что у самой зазвинело в ушах. Ядвига, уже возвращавшаяся в кабинет, увидела эту картину и вцепилась Насте в её розовые фарфоровые волосы. — А машина не горит, — прошипела Ядвига, вдавливая лицо преступницы в пол. — Я тебе ещё срока накину за клевету и поджог канистры с бензином на государственном участке. Заправка тоже не горит. Кроме вранья так ничему и не научилась. Милисёнки скрутили Настю, защелкнув наручники. Бульменятка с Соловьем, не дозвонившись до Кинерисы, но всё же получив наводку, быстро завели красный кабриолет Соловья и рванули в аэропорт, а Алекс с Кинерисой тем временем уже добрались до дома. Они были на грани нервного срыва. — Слушай, — Алекс упал на диван, глядя в потолок. — Нам надо валить. Куда угодно, хоть в Шлюханово на другой континент. Я больше не могу жить в этом Ядвига-Сити, где каждый второй — маньяк или мент-шлюхан, — сказал он Кинерисе, которая только-только приехала домой. — А как же наши вещи? Это долго всё. — Кинериса закурила, нервно дергая ногой. — У меня там в клубе «Дыра» ещё остались знакомые охранники. Вот, пожалуй, об этом. Вчера в клубе после той резни нашли в подсобке кучу «порошка» с логотипом с лицом Ядвиги. Видимо, она там свой филиал открыла. Алекс усмехнулся. — Чё...? Хотя, ладно, насрать, пусть сама в этом говне варится. Но разговор прервал телефонный звонок. На экране Алекса высветилось: «РАЙДЕР». Тот взял трубку без раздумий. — Брат... братан... — голос Райдера на том конце был хриплым, полным животного ужаса. — У меня цыганские терьеры... жопу мне откусили. Алекс замер, глядя на экран. Кинериса, прищурившись, выхватила телефон. — Это кто, блять? Какой ещё Райдер, какие нахуй терьеры? Ты с кем щас общаешься?! Алекс молчал, его лицо стало белым как мел после следующих слов: — Брат... — Райдер продолжал бормотать что-то невнятное, перемежая рыдания с матом. — Они... они как будто знали... что я тату на жопе вместе с Бульменьонсочкой... бить буду... они все набросились сразу... Кинериса выронила телефон на ковер с матершиными криками. В комнате стало очень тихо, и где-то за окном, в ночной тишине Ядвига-Сити, снова раздался этот странный, едва уловимый собачий лай. И это был не лай домашних псов. Это был вой тех самых цыганских терьеров, которые, казалось, были повсюду. Бульменятка и Соловей, проезжая мимо проспекта Говнарева на пути к выезду из города, увидели, как из лесополосы на дорогу выскочила стая этих самых псов. Они бежали не на вокзал и не ещё куда то, они бежали куда глаза глядят. Вот как оказалось: Райдер собирался щенят утопить в колодце под воздействием запрещённых веществ, но те его укусили за зад и откусили целый кусок плоти в моменте. Ему это не понравилось, вот он и разогнал всех. (Правда Бульменятке с Соловьем вообще неоткуда было это знать, они и про Райдера не знали кто это) Вдруг, Бульменятке пришло голосовое сообщение на 2 минуты от контакта "БУЛЬМЕНЬОНСЕ". Это был не просто финал поездки, а финальный аккорд всей их безумной жизни в Ядвига-Сити. Соловей потерял сознание прямо за рулем от прослушанного. Машина, бешено разогнавшись без возможности затормозить, выехала непонятно куда. Через минуту она, пробив ограждение моста, сразу же с бешеной скоростью влетела в огромный фонарный столб внизу улицы, превратившись в груду металла моментально. Но судьба, видимо, решила, что Бульменятка и Соловей ещё не до конца отработали свои грехи перед этой проклятой землей. Голосовое сообщение от Бульменьонсе, которое Соловей успел открыть за 2 минуты до аварии, до сих пор висело в кэше телефона, разбитого вдребезги. В нём тётка, едва сдерживая истерический хохот, выложила всё: она не просто «поматросила» Кошу, она превратила его в своего личного курьера для транспортировки наркотиков с логотипом Ядвиги с целью сраной подставы. И самое главное: весь тот «порошок», который нашли в клубе «Дыра», был подброшен Кинерином, чтобы дискредитировать тётку и подставить под удар саму Ядвигу. Кинерин играл в шахматы, пока все остальные пытались играть в шашки на раздевание. Было, что Бульменьонсе ее просто использовала. Было, что она расчленила и выкинула в Шлюхановский океан свою же сестру т.е. мать Бульменятки, дабы взять контроль над жизнью племяшки. Да в голосовом даже было, что Соловей Романович неродной своей семье, а его биологическая семья гниет в подвале бывшего дома Вонючкиных. Сама семья Вонючкиных — сгнила аж в трансильванском замке, именно поэтому Бульменятка и уехала оттуда, дабы запах гнили не распространился по всему замку, ведь Бульменьонсе было бы ну очень невыгодно, а дом ей достался благодаря завещанию Кинары Вонючкиной. Более того — рейсы в Шлюхоляндию больше не ходят, это был последний, въезд закрыт властями ПОЛНОСТЬЮ, и её уже никто никак не достанет. А под конец голосового так вообще слышно звук, будто самолёт уже вот-вот приземлится. Сходу стало ясно, что билет пустышка. Уже на утро Бульменятка очнулась в палате, как обычно пропахшей хлоркой, спиртом и безнадёгой — в самой, что ни на есть, ужасной, государственной больнице Говнолэнда. Половина её лица была скрыта толстым слоем бинтов, каждое движение отдавалось в костях невыносимой болью: вывихи, переломы, рваные раны. Врачи называли это «чудом», сама Бульменятка называла это «ебаным издевательством». В коридоре послышались шаркающие шаги. В палату зашел Коша. Он был жив. Его голова, которую ещё недавно "кое-кто" резал как кусок вырезки, была идеально пришита, но швы выглядели так, будто их накладывал пьяный мясник. А на голове у него красовался ободок — результат этих ебаных кривых швов. Бульменятка, пересилив боль в сломанных ребрах, усмехнулась одним глазом: — Ну привет, пришитая псина. У меня мой Ромашка в таком же ходил, когда я эту блядскую скотину отхуярила за то, что он мне паспорт засрал своим сраньем... За спиной раздался тяжелый вздох. Лечащий врач, мужчина с уставшим лицом, который, похоже, видел в жизни всё, отвесил ей увесистый подзатыльник: — Уважаемая, вы находитесь в государственной больнице Говнолэнда! Выражайтесь культурно, или я вам назначу такие процедуры, что вы забудете, как вас зовут! Он недовольно черкнул что-то в карте и выписал рецепт: — Значит так, пациентка. Фенотропил — пить три раза в день, иначе начнёте забывать даже то, как дышать. Плюс ибупрофен от спазмов, иначе от боли вынесете дверь в палату вместе с петлями. И постарайтесь не дёргаться, у вас лицо держится на честном слове и куче скоб. Врач вышел, оставив их в гнетущей тишине. Бульменятка посмотрела что за стеклом в своей с Кошей палате, и увидела соседнюю палату: где лежал Соловей Романович. Он выглядел как восковая фигура, бледный, подключенный к трубкам и проводам. Его грудь почти не поднималась. Она попыталась постучать по стеклу и позвать его, но каждое движение кулаком отзывалось спазмом, от которого темнело в глазах. Коша сел в ногах её кровати, склонил голову набок и тихо, жалобно замычал, глядя на приборы. И тут тишина палаты была разорвана. Аппарат жизнеобеспечения Соловья Романовича, до этого мерно пищавший в такт его слабому пульсу, внезапно издал протяжный, неприятный, не прерывающийся ни на секунду гудок. Ровная линия на мониторе превратилась в прямую черту. Сердце Соловья остановилось.