Сезон 2. Часть 8. Картофельный эскиз

Кинераран «Вольная» — или, как она сама себя называла про себя, «ебаный магнит для деревенских пиздецов» — брела по этому болотному месиву уже второй час. Дорога была не просто плохой, она была инфернальной. Каждая тропа здесь изгибалась, как позвоночник дохлой рыбы. Юбка, некогда стоившая как почка среднестатистического жителя Тундры, теперь была пропитана черной, зловонной жижей по самый пояс. — Да вы ебались в рот! — орала Кинераран, пытаясь выдернуть сапог из очередной вязкой ямы. — Гниль ебаная, вонючая хуйня! Чтоб ты провалилось, болото сраное, вместе с этим Гимасом, с его шлюхами и с тем, кто это место на карте нарисовал! Сука! Мало того, что холодно, так еще эта жижа лезет в трусы, как будто хочет меня изнутри сожрать! Она материлась без остановки. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем и проклятиями в адрес всего живого и мертвого. Она прокляла паспорт, Кошу, свой выбор одежды и даже тот факт, что вообще родилась в этом проклятом мире. Наконец, когда горизонт начал светлеть от гнилого рассвета, она вышла к деревне Залупкино. Место выглядело так, будто здесь решили провести эксперимент: «А что будет, если собрать всё дерьмо мира в одном месте?». Кривые избушки косились на неё, как пьяные урки, повсюду воняло перепревшей картошкой и прокисшим силосом. Изредка мимо проходили «люди» — серые, с лицами, напоминающими смятую ветошь, они провожали её пустыми взглядами, от которых хотелось немедленно сдохнуть. Вдалеке виднелась обшарпанная психбольница — на иронию самое высокое здание в городе. Стыд и срам. Посреди центральной улицы, прямо на навозной куче, стояла бабка. Вонючая, сморщенная, в платке, завязанном на манер средневекового палача. Рядом с ней стояла коза — облезлая, с безумным желтым глазом и бородой, которая шевелилась, как будто сама по себе. Кинераран, взбешенная всем этим цирком, даже не притормозила: — Эй, ты, бабка! Ты че такая вонючая уродина, а? От тебя несет так, будто ты в говне проспала лет десять! Ебальник свой не открывай только, а то мухи подохнут от твоего амбре, ты, кусок старого дерьма! Бабка не шелохнулась. Её глаза сузились до точек. — Слышь, шалава крашеная, ты на кого рот открыла? — прошамкала она. — У тебя глаза-то повылазили, раз ты красоту не видишь? Она резко дернулась, и в лицо Кинераран полетела пачка таблеток от деменции. Они стукнули её по лбу и рассыпались в грязь. — На, полечись, блядина разукрашенная! Кинераран замахнулась, чтобы ответить, но не успела. Коза, издав звук, больше похожий на рык дикого зверя, подорвалась с места. Она врезалась в Кинераран с такой силой, что та отлетела в придорожную канаву. Макияж — результат двухчасового труда — размазался по лицу, превращая её в персонажа низкобюджетного хоррора. В суматохе коза ухитрилась подцепить рогом каблук её туфли и, ошалев от успеха, поскакала прочь, волоча трофей за собой. — МОЙ КАБЛУК, СУКА! А НУ ВЕРНИ, ТВАРИНА БЛЕЮЩАЯ! — взревела Кинераран, пытаясь встать на одну ногу в грязи. Коза добежала до ближайшего сарая, протаранила его рогами, и сарай с грохотом сложился, похоронив под собой и козу, и каблук. Тишина в Залупкино сменилась визгом. Кинераран, хромая на одну ногу, и бабка, пыхтя, как паровоз, рванули к завалам. Кинераран с рыком вцепилась в торчащую из-под руин козью ногу, пытаясь вырвать из её пасти свой дизайнерский каблук. — ОТДАЙ, СУКА, ЭТО ОРИГИНАЛ! — орала она, перетягивая козу на себя, но та уже околела, вцепившись в трофей мертвой хваткой. — ТЫ ЧЕ, БЛЯДИНА, СОТВОРИЛА?! — взревела бабка, наваливаясь на Кинераран всем весом. Она начала охаживать её по хребту тяжелым мешком, набитым гнилой картошкой. — ЭТО ТВОИ ПЯТКИ ВОНЯЮТ КАК РАДИОАКТИВНАЯ СТАНЦИЯ, А НЕ МОЯ КОЗА! ЖИЛА БЫ БЫЛА МОЯ ЦИБУЛЕЧКА, ЕСЛИ БЫ НЕ ТВОЙ СРАНЫЙ ВОНЮЧИЙ КАБЛУК! Кинераран, получив мешком по почкам, озверела. Она перехватила мешок, дернула его на себя с такой силой, что бабка пролетела через всю улицу. Кинераран замахнулась и со всей дури перекинула мешок через высокий ржавый забор соседского двора. Раздался глухой, смачный «бум», за которым последовал странный, визгливый стон и звук, будто кто-то уронил арбуз на асфальт. Затем — тишина. Кинераран даже не дернулась проверить, кого она там отправила на тот свет — ей было настолько похуй, что она просто отряхнула юбку и похромала прочь. В больнице Говнолэнда коридоры напоминали кишки дохлого зверя. Соловей Романович, с лицом, на котором остался лишь тонкий шрам — единственное напоминание о катастрофе — несся к палате №12. Ворвавшись внутрь, он увидел женщину в больничной койке. Она была изможденной, бледной, но живой. Соловей схватил её за руку, его пальцы дрожали. — Мама? — он выдохнул это слово, как молитву. — Почему? Где вы были всё это время? Мои приемные родители… они были... им было всё равно на меня. А потом они... сдохли, оставив меня гнить одного в Трансильвании. Я выживал в этом мире, как мог… Почему я ничего не знал о вас? Женщина открыла глаза, полные слез и невыносимой боли. — Нас… нас держала Бульменьонсе, — прошептала она, сжимая его ладонь. — Пять лет в темноте, в подвале… она морила нас голодом, Соловей… она хотела, чтобы мы забыли даже собственные имена. Мы были для неё… потенциальным удобрением. Нас... нас вытащил кое-кто оттуда. Мы могли не выжить. Соловей зарычал, готовый крушить стены, но в палату ввалились санитары. Их лица были скрыты масками, а движения — неестественно резкими. — Время вышло, — буркнул один, вырывая руку женщины из хватки Соловья. — ТОЛЬКО ПОСМЕЙТЕ ЕЁ НЕ ВЫЛЕЧИТЬ! — кричал Соловей, но его уже волокли к выходу, заламывая руки. Тем временем в «Чёрном Казенате». Настя сидела в своей камере, прислонившись к ледяной стене. Её розовая кофта была заляпана чем-то темно-бурым. Она не просто сидела. Перед ней на полу лежал… глаз охранника. Настя аккуратно, с ювелирной точностью, вырезала из него роговицу, чтобы использовать как увеличительное стекло для своей новой цели. Она достала из зубов острый кусок заточенной ложки и начала выводить на стене камерный план тюрьмы, используя свою собственную кровь. Она улыбнулась, и её улыбка была страшнее, чем любой подвал Бульменьонсе. Она больше не была «психбольной» — она была хищником, который понял, как работает эта тюрьма. Она услышала шаги охранника. Настя резко замерла, спрятала ложку в складках кожи на бедре и снова приняла вид покорной дурочки, которая пускает слюни. Она уже знала, как устроить бунт, от которого содрогнется весь город. И первым делом она собиралась вырезать сердце тому, кто когда-то предал её в Ядвига-Сити.