Сезон 2. Часть 12. Спектакль окончен

Атмосфера в главном зале замка звенела, как перетянутая гитарная струна. Воздух казался липким от пота, вони болотной тины и застоявшегося страха. Ядвига, тяжело дыша, рванулась было вперед, сметая на своем пути тяжелое кресло, чтобы добраться до сливового воротника Бульменьонсе. Но Настя, чьи глаза горели абсолютно безумным, маньячным огнем, резко, с животным рыком оттолкнула её в сторону. Настя сделала три размашистых шага, сокращая дистанцию с тетушкой. Юбка её задралась, обнажая грязные бедра, а в кулаке поблёскивала заточенная тюремная ложка. Она приблизила своё лицо к лицу Бульменьонсе и зашлась в таком матершинном, оглушительном оре, что у стоящих рядом спецназовцев заложило уши. Она выплескивала всё: Казенат, унижения, подвалы, гниль этого мира. Её связки рвались, с губ летела слюна, и Настя уже занесла руку для смертельного удара. Где-то посреди этого ультразвукового хаоса и матерной брани на первом этаже замка раздался сухой, тяжелый скрип. Это открылась входная дверь. Звук был тихим, будничным, совершенно не вписывающимся в надвигающуюся резню. Никому в зале не было до этого дела. Никто не обернулся. Все взгляды были прикованы к Насте и застывшей Бульменьонсе. А затем в полной, внезапно наступившей тишине — словно Настя на секунду набрала в легкие воздуха — со скрипом отворилась тяжелая дубовая дверь в саму залу. На пороге стоял человек. Тяжелые ботинки, промокшая куртка, пахнущая дешевым табаком, короткий ежик волос и абсолютно пустой, выжженный взгляд. Ни один человек в комнате не успел обернуться на стук двери. Никто не успел даже раскрыть рот. Глухой, оглушительный хлопок. Выстрел. Первая пуля с чавкающим звуком вошла аккурат в шею Бульменьонсе, разрывая сонную артерию. Кровь брызнула на дорогие обои бордовым веером. Тетушка даже не успела удивиться — её холеное лицо перекосилось, пальцы судорожно дернулись, выпуская стеклянный стек. Второй хлопок. Пуля размозжила ей лоб. Третий хлопок. Прямо в сердце. Железная леди Трансильвании судорожно, ломая собственные колени, рухнула на ковер, превращаясь в ту самую биомассу, о которой так любила рассуждать. Но стрелок не останавливался. Металлическая труба в его руке выплескивала свинец с методичностью швейной машинки. Следующий свистящий патрон улетел в Настю, прошивая ей легкое. Следом — тяжелый хрип, и пуля находит Ядвигу, сбивая её с ног прямо на диван. Еще секунда — и свинец разрывает плечо Райдера Шлюхина, опрокидывая его на стол. Полковник Райдер Блядкин попытался рвануть руку к кобуре, но очередная маслина вошла ему точно в грудину, заставляя хрипеть и заливать кровью милицейские погоны. Последним на ламинат повалился Алекс, чья кривая челюсть издала дикий, предсмертный хруст, когда пуля пробила ему живот. Настя и Ядвига, хрипя и захлебываясь собственной кровью, держались в сознании буквально минуту. Они смотрели на фигуру у двери глазами, полными животного ужаса. Человек на пороге медленно подошел ближе. Его лицо не выражало ничего. Два финальных, уверенных выстрела в упор прекратили их мучения. Щелчок. Сухой, пустой звук. Патроны закончились. В огромной зале, посреди горы трупов, пахнущей порохом и свежей кровью, остались стоять только трое: Соловей Романович, Бульменятка и зажавшаяся в угол Кинераран, у которой от увиденного напрочь отнялись ноги. Соловей сразу приметил, как только дым слегка рассеялся: это был Коша. Тот самый сосед. Только теперь в нем не осталось ничего от того хладнокровного мужика, что пил виски у забора. Коша медленно перевел взгляд на Соловья. Его губы затряслись, а из горла вырвался дикий, безумный, клокочущий смех, переходящий в хрип. Этот смех был на самой грани инфаркта — лицо Коши посинело, вены на шее вздулись, как канаты. — Ну что, Соловушка... допелся, сука?! — закричал Коша, захлебываясь собственным хохотом и бормоча под нос какую-то несвязную, шизофреническую дичь про подвалы, трубы и гнилые корни. — Всё кончено! Всё, блять, кончено! И вдруг, оборвав смех на самой высокой ноте, Коша со всех ног бросился вперед. Он бежал как безумное животное. Соловей даже не успел выставить руки — Коша с разбегу налетел на него, сбивая с ног и опрокидывая на залитый кровью пол. В ту же секунду Коша быстрым, натренированным хватом выхватил из кармана рубашки длинный, остро заточенный кинжал. — Получай, тварь! Получай! — взревел он. Кинжал со свистом вонзился в грудь Соловья. Один раз. Второй. Третий. Коша методично, с бешеной скоростью наносил все больше и больше ножевых ударов, превращая грудную клетку парня в кровавое месиво. Соловей лишь хрипел, выпуская изо рта кровавые пузыри, пока его глаза не остекленели. — НЕТ! СОЛОВЕЙ! СУКА, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — Бульменятка, с животным визгом, выйдя из ступора, вскочила на ноги. Она подбежала к Коше, который продолжал безумно ржать на весь замок, швыряя брызги крови вокруг себя, и попыталась откинуть его от тела. Но Коша среагировал мгновенно. Он резко выпрямился, его левая рука мертвой хваткой вцепилась Бульменятке в шею, поднимая её над полом. Девушка захрипела, перебирая ногами в воздухе. — Туда же... все туда же... — безумно пробормотал Коша. Одним коротким, легким движением ножа он перерезал ей горло. Точно так же, как когда-то... Легко, без усилий. Тело Бульменятки мешком свалилось на пол, а её шелковый халат окончательно пропитался трансильванской кровью. Коша постоял секунду, глядя на свои окровавленные руки. Затем с глухим стуком бросил нож на землю и повернул голову к Кинераран. Та сидела на полу, вжавшись спиной в угол стены, её трясло так, что зубы стучали, а лицо стало белее мела. — Ну что, Вольная? — тихо, почти ласково спросил Коша, и его безумный взгляд на секунду прояснился. — Посмотрела на красивую жизнь? Понравилось? В этом мире нет свободы, Кина. Есть только черви и земля. Я очистил это место. Для тебя. Для себя. Для всех нас. — Ты... ты чудовище... Коша, зачем... — выдавила Кинераран, задыхаясь от слез и шока, глядя на труп Алекса и остальных. — За тем, что конец света, который я берег... он наступил, — прошептал Коша, развернулся и медленно, шатающейся походкой вышел из замка, оставив Кинераран одну среди мертвецов. 01.08.????. 1 августа. Сегодня день скаута. Когда-то, в далеком, почти позабытом детстве, я тоже мечтала стать скаутом. Правда. Я искренне хотела познать этот мир. Познать, как шумит ветер в кронах деревьев, познать глубину темной воды, разгадать тайны ночного неба. Я правда хотела стать кем-то значимым. Кем-то, чье имя произносят с уважением, а не с ухмылкой. Но в конечном счете... все, чего я добилась в этой гребаной жизни — быть безликой артисткой на всяких сомнительных мероприятиях? Серьезно? И в этом, блять, заключался весь смысл моего существования? Я не познала настоящую любовь — только грязные намеки и пьяные взгляды. Я не познала криминал — хотя бы что-то масштабное, опасное, от чего кровь стынет в жилах. Я не познала роскошь, не познала покой. Ничего. Только чужие праздники и чужие похороны. Я сидела на старой, потрескавшейся деревянной скамейке у раскидистой березы. Моя жизнь, недавно, превратилась в полный ад. Но кому было бы интересно? Кому? Очередные поминки. 313 шлюхокоинов за час работы. Нельзя купить даже шаурмы себе поесть. Дождь мелкими, холодными каплями стучал по листьям, создавая монотонный, давящий шум. Недалеко от меня, прямо в раскисшей от влаги грязи, стоял мой синтезатор. Чуть дальше рабочие кладбища, матерясь сквозь зубы и утирая пот с лиц, бурно и спешно закапывали чьи-то гробы. Я наконец пришла в себя. Голова гудела. Я взяла стоявшую на краю скамьи граненую рюмку с мутной, наспех намешанной водкой, быстро, обжигая горло, глотнула, поставила её обратно. Наконец я встала, чувствуя, как сырость пробирается под подошвы, и подошла к синтезатору. Люди в дорогих, но уже изрядно промокших черных костюмах — остатки местной элиты и выжившие мажоры — уже не ревели взахлеб, как в первый час этой жуткой церемонии. У них просто закончились слезы. Они лишь пустым, отрешенным взглядом смотрели на свежие надгробия. «Соловей Романович Божкин» и «Бульменятка Тольсина Бьонсе» — кажись, так звали этих бещастей. Я все же села на шаткий стул перед синтезатором. Мои продрогшие руки полезли в карман кожаного пальто за помятой нотной грамотой. Пальцы слегка постучали по холодным пластиковым клавишам, настраиваясь на нужный, трагический лад. Из леса вдалеке, пробиваясь сквозь пелену дождя, донесся тоскливый, заунывный рев волков. Тем временем в паре метров от могил стоял некий Коша. Его толстовка была наброшена на одно плечо, а пустой, абсолютно мертвый взгляд был направлен вниз, туда, где комья земли с глухим стуком падали на деревянную крышку гроба Соловья. Чуть в стороне Кинераран, чья некогда дорогая шуба теперь выглядела как половая тряпка, смотрела, как закапывают Бульменятку. Примечательно, но у надгробия этой девчонки толком никто и не стоял — вся толпа сгрудилась у Соловья. Коша медленно поднес к губам бокал с темным вином, сделал короткий глоток и тут же, не глядя, бросил его на камни. Бокал разлетелся со звоном. Немного дрожащей, неуверенной походкой Коша прошел мимо плакальщиков к старому ПАЗику — автобусу, припаркованному прямо у забора кладбища. Он поднялся на металлические ступеньки в открытый салон автобуса. Там, скрытый от чужих глаз, он сунул руку в карман своей куртки, лежащей на заднем сиденье в конце салона, и что-то достал. Что-то тяжёлое. Накинув куртку уже нормально, на оба плеча, он уверенным, твердым шагом вышел обратно под дождь. Коша спокойно прошел к самой границе свежих могил. Без лишних слов он просто лег на мокрую, холодную траву прямо между холмиками Соловья и Бульменятки. Свою правую руку, в которой было зажато то самое «что-то», он хладнокровно спрятал за спиной. Кинераран стояла буквально в двух метрах от него, тупо уставившись на этот перформанс. Коша вдруг повернул к ней голову и спросил. Его голос звучат жутко, стремительно, он был напрочь прокуренным и хриплым, будто шел из самой могилы: — А что будет... после смерти? Кинераран посмотрела на него с диким недоумением. В её глазах мелькнула злость пополам с усталостью. Она раздраженно раскрыла рот: — Слушай, че ты вообще меня на эти похороны потащил? Я эту Бульменятку с Соловьем вчера впервые увидела! Думаешь, я от одного ви... И тут её слова оборвались. Коша молниеносным движением достал руку из-за спины, приставил вороненый ствол пистолета прямо к своему лбу и без секундного колебания сделал уверенный выстрел. Грохот. Душа ушла из-под ног тут же. Голова Коши дернулась, и он затих на траве между двумя чужими могилами. Кинераран на мгновение онемела, её лицо перекосилось, а затем, выходя из секундного ступора, она резко подбежала к его бездыханному телу. Она упала перед ним на колени прямо в грязь и с огромным, первобытным ужасом заорала на все кладбище, заходясь в диком, безудержном рыдании. Её крик перекрывал даже шум ливня. Я услышала этот выстрел. Все услышала. Но я так устала, боже мой... Мои пальцы дрогнули. Я пропустила две ноты после выстрела. Запнулась. Затем сжала зубы и нормально заиграла дальше, стараясь не смотреть в ту сторону. Холодный дождь нещадно капал на клавиши синтезатора, на мои волосы, на мое промокшее кожаное пальто. Это была хоть какая-то духовная поддержка от природы, ибо с самого начала этой чертовой церемонии мне хотелось просто все бросить, захлопнуть крышку и уехать домой. Ну не хотелось мне играть этим мажорам никакие плачевные, фальшивые песенки, ну вот вообще не хотелось ничего. Но я хотя бы сосредотачивалась на каплях, на запахе сырой земли. Истеричный рев этой бешеной суки, Кинераран, я хоть немного приглушала внутри своей головы, уходя в музыку. Наконец я набрала в легкие воздуха и дрожащим, срывающимся от холода голосом смогла запеть. «Выступление» подходило к концу. Слова песни срывались с моих губ и улетали в серую пустоту трансильванского неба: Я хотела бы тебя, как тогда, обнять Но для этого придётся тело раскопать Твои кости ледяные где-то там на дне Прорастут цветы в этой оплаканной земле...