ПРОСВЕТЛЕНИЕ

Через неделю Анна перестала вздрагивать при слове «эликсир». Через две - перестала жевать кашу с закрытыми глазами. Через три - поймала себя на том, что не замечает вкуса. Он стал фоновым, привычным, как запах хлорки в операционной. Просто часть среды. Ни хорошей, ни плохой. «Человек адаптируется ко всему, - думала она, стоя утром в очереди за порцией. - Даже к каннибализму. Даже к собственной смерти». Очередь двигалась быстро. Люди улыбались - всегда, везде, даже во сне. Анна научилась различать оттенки этих улыбок: искренние (те, кто прожил на острове больше года), привычные (те, кто сдался месяцев шесть назад) и механические (новенькие, которые ещё помнили, что такое страх). Сама она тренировалась перед зеркалом. Каждое утро, умываясь ледяной водой из подвального крана, Анна смотрела на своё отражение и улыбалась. Сначала через силу. Потом - вполсилы. Потом - легко, без напряжения, как будто мышцы запомнили нужную форму. - Ты выглядишь счастливой, - сказал ей Куратор на восемнадцатый день. - Это первый шаг. - А второй? - спросила Анна. - Второй - стать счастливой по-настоящему. Она не стала спрашивать, как отличить одно от другого. Потому что начала подозревать: никак. Больница гигиены оказалась идеально отлаженной системой. Анна, как медик, быстро выучила иерархию: Куратор (пожилой мужчина, которого все звали Виктор Наумович, хотя фамилии никто не помнил), его помощники («сестры очищения», шесть немолодых женщин с цепкими руками и бесконечным терпением), технический персонал (те, кто топил печь, мыл инструменты и вёз пепел на кухню). И «гости» - так здесь называли живых. - Гости временные, - объяснила Анне одна из сестёр, Раиса, бывшая медсестра реанимации. - Все мы здесь временные. Но пока ты гость, ты помогаешь другим гостям перейти в лучшее состояние. - В смерть, - поправила Анна. - В покой, - улыбнулась Раиса. - Смерти нет. Есть только переход. Анна не спорила. Она симулировала согласие. Имитировала. Играла роль, которая с каждым днём требовала всё меньше усилий. Каждое утро: подъём в шесть, умывание, молитва (стоя в кругу, держась за руки, повторять: «Я принимаю ритм. Я принимаю покой. Я принимаю себя новую»). Завтрак. Работа. Работа. Через десять дней после прибытия Анну допустили к «процессу» - так здесь называли подготовку тел. - Ты врач, - сказал Виктор Наумович. - Ты знаешь анатомию. Ты будешь отбивать кости. Она могла отказаться. Сказать «нет», устроить скандал, забиться в угол - как делали некоторые новенькие. Но Анна помнила дневник Тамары: «Не строй плот. Строй лицо». Она кивнула. И взяла молоток. Первое тело она запомнила навсегда. Мужчина лет пятидесяти - по документам «естественная смерть: инфаркт миокарда». Анна проверила зрачки - расширены, не реагируют. Послушала сердце - тишина. Померила давление - ноль. Мёртв. Настоящий. Не инсценировка. - Начинай, - сказала Раиса, стоя рядом. Анна подняла молоток. Рука не дрожала - от напряжения? От оцепенения? Она сама не знала. Первый удар - по левой голени. Глухой звук, вибрация, отдающая в запястье. Кость хрустнула - не громко, с каким-то влажным, чавкающим отзвуком. - Хорошо, - кивнула Раиса. - Ещё. Второй удар - правое бедро. Третий - рёбра. К концу процедуры Анна поняла, что её лицо застыло в улыбке. Не потому что ей было весело - а потому что мышцы лица так сильно напряглись от отвращения, что приняли эту форму. Она попыталась расслабить их - не получилось. - Первый раз всегда тяжёлый, - сказала Раиса, вытирая молоток тряпкой. - Но ты молодец. Не блевала. Анна посмотрела на свои руки. Белые хлопчатобумажные перчатки - в мелких брызгах. Она стянула их и бросила в бак с отходами. - Что дальше? - спросила она голосом, который звучал ровно и спокойно. - Дальше - печь. Хочешь посмотреть? Анна не хотела. Но кивнула. Печь оказалась огромной - промышленная, с дверцей из жаропрочного стекла, за которой полыхало оранжевое пламя. - Три часа, - сказал истопник, молодой парень лет двадцати с ожогами на предплечьях. - Температура - тысяча двести. Кости сгорают почти полностью. Остаётся пепел. - А жир? - спросила Анна. Медицинский интерес пересилил ужас. - Сливается в отдельный резервуар. Отстаивается. Фильтруется. Потом - на кухню. - И вы это едите? Парень посмотрел на неё с недоумением. По-настоящему недоумевая - не играя. - А почему нет? Это же наши. Это не чужое. Это - продолжение. Анна ничего не ответила. Она смотрела сквозь стекло на тело, которое только что «обработала». Оно лежало на поду печи, окружённое языками пламени, и медленно чернело, съёживалось, превращалось в уголь. «Это не каннибализм, - вдруг подумала она. - Это кремация с элементами ритуала. В Индии так делают. В других культурах - тоже. В чём разница?». Разница была. И она её чувствовала - всем естеством. Но сформулировать не могла. И это её напугало больше, чем сам ритуал. * На двадцать пятый день с ней заговорил Евгений. Он работал садовником - ухаживал за чахлыми клумбами у входа в больницу. Редкие цветы, которые упрямо цвели вопреки солёному ветру и бедной почве. Анна заметила его ещё в первую неделю - потому что он не улыбался. Точнее, улыбался, но не так, как другие. Его улыбка была привычкой, а не состоянием души. Как у человека, который давно забыл, зачем улыбаться, но продолжает по инерции. - Ты новенькая, - сказал он, когда она остановилась у клумбы. Не вопрос - утверждение. - Я Анна. - Я знаю. Все знают. У нас мало новеньких в этом месяце. Ты - главное событие. Евгению было за пятьдесят. Седая щетина, руки в земле, глаза - усталые, но живые. Он выглядел как человек, который что-то помнил. Помнил - и не хотел забыть. - Сколько ты здесь? - спросила Анна. - Четыре года. - И ты... согласный? Евгений хмыкнул. Впервые за всё время его лицо исказилось чем-то, похожим на сарказм. - Я тихий. Несогласных здесь не бывает долго. А тихие - живут. - Ты не счастлив? - Я спокоен. - Он посмотрел на неё. - А это, девочка, иногда дороже. Она хотела спросить ещё - про корабли, про материк, про побег. Но в этот момент из больницы вышла Раиса и помахала Анне рукой. - Пора! Смена. Анна кивнула Евгению и пошла внутрь. На полпути обернулась. Садовник стоял, глядя ей вслед, и теперь уже улыбался правильно - широко, деснами. Но в глазах - ничего. В ту ночь Анна не спала. Лежала на койке, сжимая в кармане ножницы - талисман, напоминание о «той» жизни. Вентиляционная решётка над головой тихо гудела, по стенам бежали тени. Она думала о Евгении. «Тихие - живут». Значит, он её предупредил. Значит, он знает что-то, чего не знает она. «Он - бывший такой же, как я? Пережил сопротивление? Или сдался? Или...» Она представила его лицо - усталые глаза, насильную улыбку. И вдруг поняла: Евгений не союзник. Он - зеркало. Отражает то, что будет с ней, если она останется здесь слишком долго. Тихая. Спокойная. Улыбающаяся по привычке. Своя среди чужих. Чужая среди своих. Анна села на койке. Достала дневник Тамары (хранила под матрасом, обёрнутым в полиэтилен). Перечитала последнюю страницу. «Стань их зеркалом. И выйди за пределы зеркала». - Как, Тамара? - прошептала Анна. - Как выйти за пределы, если ты уже внутри? Дневник молчал. Она закрыла его, сунула обратно под матрас, легла. Закрыла глаза. Ей приснилась операционная. Её руки в перчатках, зажим, скальпель. На столе - пациент. Но лицо пациента - её собственное. И она разрезает себе живот, не спеша, аккуратно, по белой линии, и оттуда, из разреза, вытекает не кровь - а свет. Белый, тёплый. И она улыбается. Проснулась в холодном поту, сжимая в кулаке простыню. Уголки губ снова ползли вверх - она с трудом вернула их на место. - Это был сон, - сказала она вслух. - Только сон. Но сердце стучало часто и сбивчиво, и где-то в груди, очень глубоко, пульсировало маленькое, тёплое чувство, которое она боялась назвать. Облегчение.