Барабанщик

В баре пахло разлитым пивом и чьими-то необдуманными решениями — и, как ни странно, это всегда успокаивало Ану. Она сидела между своей подругой Дарой и парнем, имя которого уже успела забыть, потягивая нечто, что должно было быть джин-тоником, но на вкус больше напоминало амбициозную воду. Шум был приятным — достаточно громким, чтобы заполнить голову до краёв и не оставить места ни для чего другого. И ей нравилось просто существовать в нём, вполуха слушая рассказ Дары о домовладельце и пропавшем залоге. — И я сказала ему: «У меня есть фотографии, Маркус, у меня есть фотографии с датой…» Ана рассмеялась в нужный момент. Это она умела. Бар был небольшим. Заведение на окраине Лос-Анджелеса — не той глянцевой версии города, что попадает в кино, а настоящего Лос-Анджелеса — с потолками в разводах от воды и сценой, представлявшей собой всего лишь приподнятую платформу, едва вмещавшую трёх человек с их оборудованием. Место, где играли, потому что нужно было где-то играть, а не потому, что кто-то собирался их для себя открыть. Она чуть не пропустила момент, когда они начали. Почти. Сначала её зацепила гитара — несколько вступительных нот, чистых и простых, прорезавших шум бара с такой ясностью, будто инструмент точно знал, что делает. Ана инстинктивно повернула голову — так поворачиваются на звук, который не принадлежит фону. На сцене было трое: гитарист слева, басист справа и барабанщик по центру, за установкой, наполовину скрытый микрофоном, тарелками и тусклым софитом, создававшим больше теней, чем света. Потом барабанщик запел. И Ана перестала слушать Дару. Голос был… слова не находилось. Мягкий — и при этом такой, что шум бара не просто не заглушал его, а будто уступал. Он проникал в пространство, словно находил какую-то особую частоту, обходящую все помехи. Высокий, с лёгкой хрипотцой. В нём было что-то почти хрупкое, заставляющее замирать, как когда рядом садится птица и ты боишься её спугнуть. Она незаметно подалась вперёд. — И я ему сказала… — продолжала Дара. — Прости, — сказала Ана, уже соскальзывая со стула. — Одну секунду. Она направилась к сцене. Не прямо к сцене — просто ближе. Достаточно близко, чтобы видеть лучше. Она остановилась у края небольшой толпы — человек пятнадцать-двадцать, — одни действительно слушали, а другие просто оказались повернуты в ту сторону. Ана слушала. И смотрела. Барабанщик… Разглядеть его было непросто: стойки, движение рук, неровный свет. Но волосы она заметила сразу — длинные, рыжие или почти рыжие. В свете ламп они казались то янтарными, то тёмно-медными. Он играл всем телом — не просто отбивал ритм, а жил внутри музыки. И голос не дрожал, даже когда руки работали без остановки. Она осталась до конца сета. Не принимала решения остаться на весь сет — это просто произошло. Так бывает: оглядываешься — прошёл час, а ты уже не помнишь, что решила провести его именно так. К третьей песне она подошла еще ближе, и свет стал помогать. К четвёртой перестала притворяться, будто делает что-то ещё, кроме как пялится. Он был… красивым. Не симпатичным, не милым — именно красивым. Весомое слово, когда применяешь его к незнакомцу. Острый подбородок, длинная шея, слишком чёткие, почти нарисованные черты. Когда он наклонялся, волосы падали на лицо, и он отбрасывал их движением головы, не сбиваясь с ритма — и мозг Аны каждый раз делал об этом неловкую пометку. В правильном свете его глаза казались светлыми. Цвета она разобрать не могла. Она стояла до конца последней песни. Напиток в руке стал тёплым, сердце билось как-то неровно — но она предпочла этого не замечать. Когда всё закончилось, раздались негромкие, но искренние аплодисменты — те, которые что-то значат в маленьком зале. Ана словно вынырнула из воды. Осознала, что простояла одна почти сорок минут, что Дара наверняка это заметила, и что она смотрела на барабанщика с интенсивностью, способной смутить кого угодно. Она вышла на улицу. Пока она была внутри, начался дождь — так иногда бывает в Лос-Анджелесе. Не ливень, а настойчивая дымка, извиняющаяся за своё присутствие: фонари размывались ореолами, асфальт блестел. Ана встала под узким навесом у задней двери, достала сигареты, закурила и сказала себе, что всё в порядке. С ней всё в порядке. Она — двадцатичетырёхлетняя девушка из Лос-Анджелеса, которая просто посмотрела выступление группы и нашла барабанщика привлекательным. В этом нет ничего особенного. Люди постоянно находят музыкантов привлекательными. Это почти клише. Она курила, смотрела на дождь и чувствовала себя нормально. — Привет. Она обернулась. Он оказался выше, чем казался со сцены. Вышел через заднюю дверь, на ходу надевая куртку, волосы — распущенные, чуть влажные. Вблизи слово «красивый» прозвучало в её голове ещё увереннее — и почти выключило всё остальное. — Извините, что беспокою, — сказал он. Голос был ниже, мягче, с лёгким южным акцентом. Он взглянул на её сигарету. — Не поделитесь? Ана посмотрела на пачку. Потом на него. Глаза — светлые. Голубые? Серые? Она не могла определить. Он смотрел просто — как человек, который просит сигарету у незнакомки под дождём. А она смотрела на него слишком внимательно. Она протянула пачку. — Спасибо, — сказал он, вытаскивая сигарету. Похлопал по карману. — У вас случайно не… Она протянула зажигалку. — Спасибо, — повторил он и слегка улыбнулся — просто, искренне. И этого оказалось достаточно, чтобы в ней что-то сбилось. Она убрала зажигалку, затянулась, посмотрела на дождь. «Не пялься», — сказала она себе. — «Ты нормальный человек. Нормальные люди не пялятся». Она посмотрела ещё секунды три. Убедилась: да, вблизи он ничуть не менее опасен. И приняла решение. Она уже двигалась — выходила из-под навеса под лёгкий дождь, шла по мокрому тротуару с сигаретой и своим достоинством, каким бы оно ни было. — Спасибо еще раз! Спокойной ночи, — окликнул он. Она подняла руку, не оборачиваясь. Прошла полквартала, прежде чем позволила себе выдохнуть. В следующие три недели она думала о нём с частотой, которая её раздражала. Это не было помешательством, говорила она себе. Просто… навязчиво. Он всплывал в самых неожиданных местах: на шоссе, в душе, посреди разговоров. В основном — голос. То, как он проходил сквозь шум, словно у него была цель. Светлые глаза, рыжие волосы, улыбка, которую она видела секунды четыре. Она не знала его имени. Не спросила. У неё не было способа его найти — и она не собиралась искать. Потому что она была взрослым, вменяемым человеком. С ней всё было в порядке.