Неподвижность

Она опоздала — работа затянулась, она всегда затягивалась в те дни, когда ей это было нужнее всего, — и проскользнула в заднюю часть толпы, когда выступление уже шло, нашла место на танцполе, устроилась там и посмотрела на сцену. Он играл с открытыми глазами. Это было первое, что она заметила, потому что Ана, внимательно наблюдая за ним, запомнила его сценические привычки, и это было что-то другое. Он не был в том состоянии, в котором обычно находился — с закрытыми глазами и открытым лицом, словно где-то в другом месте. Сегодня он был здесь, здесь и сейчас, внимательно осматривая толпу, его взгляд скользил по залу между движениями с сосредоточенностью, почти похожей на поиск. Ана наблюдала за его поисками. Свет со сцены был невыносимым — она знала это, стоя достаточно близко, чтобы чувствовать его жар, знала, что за ней толпа будет представлять собой темную массу, лица неразличимы, только силуэты и движения. Вероятно, он никого толком не видел, — убеждала она себя. Она также убеждала себя, что что бы он ни искал, дело было не в ней — она опоздала, стояла сзади, была лишь одной из многих безликих фигур в темной комнате. Она осталась на месте. Он просмотрел в зал весь сет. Песня за песней, между куплетами, а иногда и во время них, этим сканирующим взглядом, который так и не перерос в поиск. К последней песне на его лице появилось что-то — легкая апатия, притупление того, что раньше подпитывало поиск. Она оставалась на месте, наблюдала и чувствовала что-то в груди, что тоже не хотела называть. Он уронил барабанную палочку, спускаясь со сцены. Она видела, как это произошло — конец выступления, небольшой хаос: люди двигались, собирали оборудование, и палочка незаметно выпала из его руки и покатилась к краю сцены. Он уже отворачивался, что-то говорил гитаристу, не замечая этого. Ана ее подобрала. Она постояла там немного, держа ее в руках, а затем направилась к гримерке. В коридоре было темно, и ей пришлось спросить у кого-то, где его найти. И вот она оказалась в дверях гримерной, а он стоял к ней спиной, проводя рукой по волосам, и она назвала его имя. Он повернулся. Усталость, которую она видела в нем на сцене, не исчезла полностью, но отошла в сторону, уступив место чему-то другому, и он в несколько шагов пересек небольшую комнату, а она протянула ему барабанную палочку. — Ты пришла, — так, словно это был ответ на что-то. — Я опоздала, — сказала она. — Работа. — Но ты же там была. — Он произнес это с такой уверенностью, что она задумалась, как долго он смотрел в заднюю часть зала. Он прокрутил в руках барабанную палочку. — Спасибо. — Ты даже не заметил, что уронил её. — Я никогда не замечаю. — Он улыбнулся, а затем его глаза сделали что-то непроизвольное — быстро моргнули, вовлекая в это движение брови. Он поднял руку и потер лицо, основание ладони на мгновение коснулось щеки. Казалось, он осознал это и опустил руку. Ана заметила это и ничего не сказала. Она отложила это в сторону с той же тщательностью, с какой относилась ко всему остальному, что замечала в нем, — тихо, без комментариев. — Выйдем на улицу? — спросил он. Узкий переулок за местом проведения мероприятия пах мусорными баками и чьим-то жасмином из соседнего дома — нелепое сочетание. Они стояли у стены, курили и Ана наблюдала за ним краем глаза. Он нервно ерзал. Свободная рука постоянно двигалась — касалась кармана куртки, поглаживала большим пальцем остальные пальцы, один раз постукивала по бедру. Снова произошло это непроизвольное моргание, и на этот раз он отвел взгляд. — Извини, — сказал он. — Такое случается, когда я нервничаю. — Извиняться не нужно. — Это отвлекает. — Нет, — сказала она, и это было правдой. Это был просто он. Просто часть его личности, как веснушки, акцент и то, как он словно отключался, когда пел. Он курил, его рука постоянно двигалась, а она ждала. — Из-за чего нервы? — спросила она. Он помолчал немного. — Ничего конкретного, — сказал он. — Просто... нервничаю. Иногда так бывает. — Он сказал это просто, без извинений, просто констатируя факт о себе. — Просто нервничаю. Она кивнула. Не стала настаивать. Они докурили и вернулись в здание. За кулисами все заполнилось, пока их не было — люди появились отовсюду, царила особая послеконцертная атмосфера небольшого зала, где все друг друга знают, а граница между зрителями и закулисьем стирается. Коридор был полон, гримерка была битком, и Ана с Калебом, зашедшие через дверь, тут же оказались в толпе. Она на мгновение потеряла его из виду, а затем снова нашла — вернее, толпа нашла их обоих: внезапный всплеск движения откуда-то из глубины коридора, люди смещались и теснились, ее толкнули в сторону, а его — к ней, и в итоге они оказались у стены. Лицом к лицу. Вплотную — очень близко. Толпа давила с обеих сторон, не оставляя никакого свободного места, чтобы протиснуться. Она посмотрела на него. Так близко, даже в приглушенном свете коридора, она могла разглядеть все — веснушки на его носу, голубые глаза, четкую линию челюсти. И его рот, который был прямо перед ней, который на этот раз был неподвижен, не говорил, не пел и не улыбался, просто — присутствовал, просто рот, всего в нескольких сантиметрах от нее, и она смотрела на него с особым вниманием человека, который неделями пытался нарисовать его по памяти и потерпел неудачу, потому что он никогда не был неподвижен. Он был статичен сейчас. Кто-то сильно толкнул сзади — тело, пробирающееся сквозь толпу, не обращая особого внимания на препятствия, — и толчок передался через давку людей, их носы столкнулись, и, едва заметное прикосновение — почти ничего, едва заметный контакт, лишь намек на него — губы соприкоснулись на долю секунды. У Аны перехватило дыхание. Его глаза сделали свое дело — быстро моргнули дважды, затем он рефлекторно попытался поднять руку и остановился, не имея возможности двигаться в толпе. Они посмотрели друг на друга. Толпа снова двинулась, и расстояние между ними увеличилось на пять, десять сантиметров, достаточно, чтобы дышать. — Извините, — сказал кто-то позади них, уже ушедший. Никто из них ничего не сказал. Прощание было неловким именно потому, что такое бывает после чего-то, о чём ни один из них не готов сказать. Они по отдельности вышли из коридора, встретились у выхода и пожелали друг другу спокойной ночи с такой осторожностью, какой раньше не было, с новым ощущением неловкости в пространстве между ними. — Рад, что ты не сбежала, — сказал он. — Я же сказала, что останусь, — ответила она. Пауза, которая длилась немного дольше, чем следовало. — Спокойной ночи, Ана. — Спокойной ночи. Она подошла к своей машине и некоторое время просидела в ней, прежде чем завести двигатель. Она не пошла в студию. Она не написала ему сообщение. Она не позвонила. Он тоже. --- Так прошла неделя — она работала, спала, занималась обычными делами своей обычной жизни, а то, что она не писала сообщения, оставалось на заднем плане, словно тихая нота, затянувшаяся слишком долго, достаточно ощутимая, чтобы ее заметить, но недостаточно громкая, чтобы потребовать действий. Она говорила себе, что это нормально. Она говорила себе, что момент в коридоре был случайностью, результатом законов физики толпы, ничем — совпадением, не требующим подтверждения или реакции. Она почти поверила в это. В следующий вторник она пошла в студию, потому что ей нужно было там быть — работа над групповой выставкой требовала доработки, а она отставала от графика, и не было такого варианта, чтобы она не пошла. И она работала, не глядя в угол, где простыня закрывала большой холст, и у нее все шло хорошо, она делала хороший прогресс, она была профессионалом в своей работе. У неё зазвонил телефон. Дара. — Я работаю, — сказала Ана. — Знаю. Я зайду. — Дара — — Я уже в пути. Хочешь кофе? — Мне не нужно… — Два кофе, — сказала Дара кому-то другому, а затем: — Увидимся через двадцать минут. Ана посмотрела на свой телефон. Она положила его и вернулась к работе. Дара прибыла через двадцать две минуты с двумя стаканами кофе, а за ней — Калеб. Кисть Аны перестала двигаться. — Сюрприз! — Сказала Дара энергично. Она протянула Ане кофе, словно не признавала, что происходит что-то необычное. — Я случайно встретила Калеба на улице, он был в нашем районе… — Я не был прямо в этом районе, — сказал Калеб, стоя позади нее, с честностью непроинформированного о легенде. Дара бросила на него короткий взгляд. — Он был неподалеку, — твердо повторила она. — И я подумала, Ана так много работает, ей не помешает компания, поэтому мы здесь. — Она с неподдельным восторгом оглядела студию. — Мне очень нравится это место. Калеб, смотри. Ана, покажи ему все. — Дара... Но Дара уже двигалась, уже сама проводила экскурсию, с энтузиазмом вживаясь в роль гида, не оставляя места для возражений. Она провела Калеба по студии с авторитетом человека, который бывал здесь много раз: «Здесь она работает с крупным форматом, здесь заказы, посмотри на этот, она сделала его примерно за три дня, разве это не невероятно?» — а Ана стояла со своим кофе, наблюдала и пыталась сохранить самообладание. На нем была темная куртка, волосы были распущены, и он выглядел, как всегда — словно нарисованный, и смотрел на ее работы с искренним вниманием, которое ей было трудно… ей было трудно. Зазвонил телефон Дары. Она посмотрела на экран. Что-то изменилось в ее выражении лица — не совсем чувство вины, но близкое к нему. — Я должна ответить, — сказала она. — Две минуты. — Она указала на них обоих. — Не двигайтесь. — И вышла в коридор. В студии было тихо. Калеб посмотрел на Ану. Ана смотрела на свой кофе. — Извини, — сказал он. — Думаю, меня подставили. — Не тебя одного. Пауза. Не то чтобы неловкая. Осторожная. — Как идут дела на работе? — спросил он. — Хорошо. Отстаю, но неплохо. Он кивнул. Он неторопливо двигался по периметру студии, как люди в пространстве, полном интересных предметов, держа руки в карманах. Он остановился перед одним холстом, некоторое время рассматривал его, затем перешел к другому. Он дошёл до угла. Ана наблюдала, как он смотрит на простыню. Просто простыня на холсте, ничего особенного, и все же что-то было в том, как он на нее смотрел — легкая пауза, наклон головы. — Что здесь? — спросил он. — Ничего, — сказала Ана, возможно, слишком поспешно. Он взглянул на неё. Она посмотрела на него в ответ с выражением лица, которое изо всех сил старалась сохранить нейтральным. Он снова глянул на простыню. Не двинулся с места. Не настаивал. — Ладно, — просто сказал он и пошёл дальше. Ана выдохнула. Дара вернулась через три минуты с выражением лица "я говорила по телефону, а не стояла за дверью, выжидая, когда пройдет нужное количество времени". — Простите, простите, — сказала она. — На чём мы остановились… Она посмотрела на простыню в углу. Затем на Ану. Затем снова на простыню. — О, — сказала Дара с деланной небрежностью. — Это тот самый, большой? Тот, над которым ты работала? — Дара, — жестко сказала Ана. Предупреждение. Ясное и прямое. Дара встретилась с ней взглядом. Ана наблюдала, как та взвешивает все за и против — дружбу, историю отношений, тот самый взгляд, которым Ана сейчас на нее смотрела, — и наблюдала, как она все равно принимает неверное решение, убежденная, что неверное решение на самом деле является правильным. Дара сдернула простыню. В студии воцарилась полная тишина. Калеб стоял перед холстом и смотрел на себя. Она попала. Она везде попала, и в этом-то и была проблема. Глаза, смотрящие прямо, ясные и голубые. Веснушки, одна за другой разбросанные по носу, лбу и щекам. Медные волосы, которые она написала за ночь, прядь за прядью. Острый подбородок. Почти законченное лицо, всё было на месте и завершено, кроме рта, который всё ещё представлял собой лишь линии карандаша, лишь призрачный силуэт. Калеб был совершенно неподвижен. Эта неподвижность сама по себе являлась выражением его чувств. Ана хотела провалиться сквозь землю. Тишина длилась достаточно долго, чтобы обрести форму. — Это... довольно точно, — сказал Калеб. Его голос был тихим. Не расстроенным — она искала в нём признаки расстройства, но не нашла. Просто тихим. Задумчивым. Дара посмотрела на Ану с выражением, в котором примерно в равной степени присутствовали извинение и полное отсутствие сожаления. Она взяла сумку. — Я только что вспомнила, — сказала она, ни к кому не обращаясь, — что у меня есть дело. Мне нужно быть там. Прямо сейчас. Она направилась к двери и скорость ее говорила «я достигла своей цели и эвакуируюсь, прежде чем наступят последствия». Остановившись в дверном проеме, она посмотрела на Ану с улыбкой, в которой одновременно читалась искренняя уверенность и искреннее раскаяние. — Позвони мне, — сказала она. Дверь закрылась. Ана стояла совершенно неподвижно. Калеб тоже. Портрет между ними смотрел на обоих своим прямым голубым взглядом. — Мне следует объясниться… — начала Ана. — Не обязательно, — сказал он. — Я рисую то, что… — Она остановилась. Потом снова начала. — Это мой способ осмысления происходящего. Я рисую то, о чём думаю. Это не значит… — Она снова остановилась, потому что не знала, как честно закончить эту фразу. Он смотрел на холст. На незаконченный рот, на линии, нарисованные карандашом. — Почему не дорисован рот? — спросил он. Она помолчала немного. Затем сказала правду, потому что устала от осторожной версии: — Я его не помню. Он постоянно движется у меня в голове. Разговаривает, поет или… — Она замолчала. — Я не могу заставить его замереть. Он повернулся, чтобы посмотреть на неё. На его лице мелькнуло что-то, чего она не смогла до конца понять — что-то осторожное. — Я могу сесть, — сказал он. — Если хочешь. Попозировать. — Эм... ладно, — сказала Ана. Он сел рядом с холстом на стул, который она использовала для работы с образцами, расположившись так, чтобы она могла видеть его и картину одновременно. Он был неподвижен — по-настоящему неподвижен, его беспокойство утихло, руки лежали на коленях. Она взяла кисть, посмотрела на него, на холст и приступила. Она работала молча. Он сохранял это молчание с удивительным для нее терпением, почти не двигаясь, а она смотрела на его губы с сосредоточенным, клиническим вниманием художника, решающего задачу, и изо всех сил старалась, чтобы это внимание оставалось лишь сосредоточенным. Его губы в состоянии покоя были… они были мягче, чем она ожидала. Верхняя губа имела особый изгиб, конкретную форму, и она смешивала краски, брала кисть в руки и работала аккуратно, проверяя и перепроверяя, и постепенно линии карандаша превращались в краску, а краска становилась чем-то настоящим. Она отступила назад. — Готово, — сказала она. Он встал и подошел к холсту — теперь уже целиком, в завершенном виде, с собственным лицом, смотрящим на него. Он долго изучал его. Затем он слегка наклонил голову и посмотрел на свой рот на портрете, посмотрел в маленькое зеркало на стене студии и снова взглянул на портрет. — Есть небольшая неточность, — сказал он. Ана посмотрела на картину. — Где? Он указал — сначала на определенное место на верхней губе, а затем на соответствующее место на холсте. — Вот здесь. Линия не совсем… — Он повернулся к ней. — Тебе нужно присмотреться повнимательнее. Она посмотрела на него. Он смотрел на нее своими голубыми глазами, и его лицо оставалось совершенно неподвижным. Она шагнула вперед. Она смотрела на его губы — вблизи, так, как пыталась рассматривать их в своей памяти неделями, так, как ей не удавалось удержать их достаточно неподвижно, чтобы рисовать, — и она рассматривала их с сосредоточенным вниманием художника, решающего задачу, или убеждала себя, что решает, и она осознавала, что он совершенно неподвижен рядом с холстом, не постановочная неподвижность позирования, а что-то другое. Что-то застывшее. Что-то, что давало ей время. Она подняла глаза. Он уже смотрел на неё. Он двинулся медленно — она это заметила, эту намеренность, то, как он использовал каждую долю расстояния между ними, чтобы дать ей возможность передумать. Его рука легла на ее лицо. Она не отступила. Его губы коснулись её губ, и они были — мягкими, это было первое, что она почувствовала, мягче, чем она ожидала, хотя она не знала, чего ожидала, мягче, чем представляла себе за те недели, что упорно не пыталась это себе представить. И тёплыми. И был едва уловимый привкус табака, а под ним что-то прохладное, мятное, призрак жвачки, и она почувствовала, как эта конкретная реальность проходит сквозь неё, словно частота — так же, как его голос пробивался сквозь шум в баре в первую же ночь, находя то, что скрывалось под всеми помехами. Он прикусил её губу. Нежно. Совсем чуть-чуть. Она подняла руку и нащупала его куртку. Поцелуй изменился. Усилился, как некоторые вещи усиливаются — не внезапно, а неизбежно, как прилив, как нечто, что долго к этому двигалось и наконец достигло цели. Его другая рука обхватила ее талию, и она почувствовала ее тепло сквозь рубашку, а затем ее потянуло вперед, и она прижалась к нему, зажав ее руку с курткой, и ей показалось, будто пол слегка изменил наклон. Руки Аны переместились от его куртки к шее. Она видела, как он целовался на экране. Она пересматривала это не один раз. Сейчас она не собиралась об этом думать. Рука на её талии сжалась, и она издала звук, который тоже не собиралась обдумывать. Они отстранились друг от друга, чтобы вдохнуть. Она осталась на месте — прижавшись к нему, руки на его шее, его руки все еще на ее подбородке и талии — и дышала, и смотрела на него с очень близкого расстояния, а его глаза были чуть темнее обычного, и его губы... она написала его губы сегодня днем, и теперь она поняла, что у нее получилось идеально. — Никакой неточности нет, — сказала она. Её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Её никогда и не было. Он посмотрел на неё. На его лице мелькнуло веселье и ни капли сожаления. Он взглянул на портрет. — Это была уловка, — сказал он. Она пристально посмотрела на него. — Уловка, — сказал он с той самой застенчивой улыбкой, которую она запомнила и которая сейчас с близкого расстояния её просто поражала. — И я ни о чём не жалею. Она засмеялась — смех вырвался у неё прежде, чем она успела что-либо предпринять, настоящий, — и он тоже засмеялся. Они стояли в студии, смеясь, его руки всё ещё были на ней, и это было… это было почти слишком. Это было лучшее, что случилось с ней за последнее время. Он снова двинулся к ней, смех утих, его взгляд опустился на ее губы… Он остановился. В нескольких сантиметрах. Он остановился, и его взгляд скользнул в сторону, выражая искреннее беспокойство. — Он смотрит, — сказал он. — Это… это, честно говоря, немного неловко. Ана проследила за его взглядом до портрета. Глаза смотрели на них обоих прямо и немигая, с той особой чертой, которую она им придала — присутствие, открытость, направленность. Она оглянулась на Калеба. — Тогда закрой глаза, — сказала она. Она запустила руки в его волосы — эти медные волосы, которые она писала прядь за прядью всю ночь — и притянула его к себе. Он закрыл глаза.