Губы

Она вернулась в работу. Полностью, всецело, с такой сосредоточенностью, которая не оставляла места для чего-либо второстепенного. Она никому не отвечала — ни Даре, ни неизвестному номеру, который дважды появлялся на экране ее телефона, на который она смотрела и клала телефон экраном вниз на стол; ни сообщениям, которые накапливались в уведомлениях, даже не открывая их. Она заставила всех замолчать, работала и, по всем видимым меркам, чувствовала себя совершенно замечательно. Целая неделя. Семь дней дедлайнов и выполнения задач, и чистое, незамысловатое удовлетворение от создания вещей, которые ей заказывали, вещей с четко определенными параметрами и условиями завершения. Она спала адекватное количество часов. Она ела вовремя. Она ходила в магазинчик за углом и на почту, общалась с обычными людьми и не думала о рыжих волосах, голубых глазах или о том, как голос звучал в баре, словно ему нужно было куда-то конкретно попасть. Она пыталась выкинуть его из головы, и это работало. Она убеждала себя в этом, и в основном это было правдой, а те моменты, где это не соответствовало действительности, она не рассматривала слишком внимательно. Она была практичным человеком. Она хорошо умела это — находить бесполезные вещи и откладывать их в сторону. Чувство не исчезло полностью, но стало тише, а тишина была терпимой, а терпимо — значит вполне приемлемо. На третий день она подумала с намеренной нейтральностью человека, проводящего инвентаризацию: он ко всем хорошо относится. Это было правдой. Она видела это — на вечеринке в гараже, в баре, в продуктовом магазине. Эта искренняя теплота, застенчивость, которая не была отчужденностью, а скорее чем-то вроде внимательности. Он был таким с Дарой, с людьми из своей группы, с незнакомцами. Это касалось не только ее. На пятый день она, совершенно случайно, нашла фотографию. Она искала что-то совершенно не связанное с темой, референс для Меридиана — и она появилась в боковой панели так же, как и все в боковых панелях, алгоритмически, безразлично. Фотография с красной дорожки. Он в темном пиджаке и красной футболке, а рядом с ним девушка — актриса. Ана не знала ее имени, блондинка, красивая именно так, как красивы люди, появляющиеся на красных дорожках, — и они стояли близко. Им явно было комфортно находиться рядом друг с другом. Ана посмотрела на это примерно четыре секунды. Затем закрыла вкладку и вернулась к работе. «Он попросил мой номер», — подумала она, — с той же осторожной рассудительностью, с какой человек строит аргументы, — «потому что я ушла до окончания сета, и он хотел знать почему. Или чтобы поблагодарить меня за ситуацию с жвачкой. Или просто потому, что он был дружелюбен, и это был дружеский поступок. Не потому, что это что-то значило. Актеры дружелюбны. Это практически их работа». С ней все было в порядке. Ей нужно было в студию. Это был практический вопрос — она работала над картиной для групповой выставки через шесть недель, для которой требовался большой формат, подходящее освещение и все необходимые материалы, которые она хранила там, а откладывать её приходилось по логистическим причинам, которые были чисто логистическими и никак не связаны с большим холстом под простынёй в углу. Ана пришла во вторник днем. Она выполнила необходимую работу. Сделала это хорошо, эффективно и с полной отдачей, а когда закончила — убрала за собой краски, закрыла их крышками, помыла кисти, надела куртку и взяла сумку. И остановилась. Она стояла посреди студии с сумкой на плече и смотрела на простыню в углу. Она на мгновение задумалась — над практическим аргументом, который она прокручивала в голове целую неделю. Завершение работы над этим что-то облегчит. Напряжение, которое она испытывала, имело источник, и этот источник — незавершенность, а завершение работы разрешит его, подобно тому как завершение любого произведения снимает напряжение. Это был разумный аргумент. Вероятно, он даже был правдой. Она поставила сумку на пол. Она сняла простыню и долго смотрела на картину, прежде чем взять кисть. Портрет смотрел на нее в ответ — глаза, которые она нарисовала первыми, нос, который она добавила после похода в продуктовый магазин, волосы, которые она рисовала всю ночь после концерта. Лицо было почти готово. Почти закончено. Она оставила нижнюю половину — челюсть, подбородок, горло — и сегодня тщательно прорисовала их, создавая структуру лица: острый подбородок, который она заметила со сцены в самый первый вечер, веснушки, спускающиеся от скул. Особое сужение лица к подбородку. И тут она подошла к губам. И остановилась. Она стояла перед холстом, набрав на кисть краску, и смотрела на эскиз, сделанный ею несколько недель назад — приблизительное обозначение места рта, пропорции, которые она определила по памяти, и попыталась нарисовать, но у нее не получилось. Не потому, что она не знала как выглядит его рот. В этом-то и была проблема. Она помнила его слишком хорошо и одновременно недостаточно хорошо, потому что каждый раз, когда она пыталась воссоздать этот образ в своей памяти, он двигался. Его рот никогда не был неподвижным в её голове. Он всегда что-то делал — произносил слова с мягким техасским акцентом, изгибался в застенчивую улыбку, которую она запомнила, сжимал сигарету под дождём, был открыт и пел. Он всегда двигался. Ей нужно было, чтобы он был неподвижен, а он не замирал. Она могла, конечно же, найти это в сети. Были фотографии — она знала, что есть фотографии, она их видела: и с красной дорожки, и с фотосессий, и кадры из фильмов. Она могла найти статичное изображение и работать с ним. Но ей не хотелось. Эта мысль пришла с неожиданной ясностью: она не хотела писать портрет по фотографии. Это казалось неправильным, каким-то необъяснимым образом, искусственным, словно обводка вместо рисунка. Остальная часть портрета, написанная ею по памяти, на основе накопленных знаний о том, как она на него смотрела — в действительности пялилась, потому что не могла сдержаться, — и рот надо было писать так же, или же не писать вообще. Она отложила кисть, посмотрела на неокрашенный рот, лишь линии карандаша, лишь едва заметный силуэт. Накрыла холст, взяла сумку и пошла домой. Она проверила свой телефон в автобусе. Ана не просматривала его как следует целую неделю — видела, как накапливаются уведомления, и не открывала их, чем вполне гордилась. Теперь же открыла. Дара неоднократно использовала различные выражения, начиная от «Позвони мне» и заканчивая «Ана, твою мать! Клянусь Богом...», а совсем недавно — целую серию смайликов, выражающих одновременно и раздражение, и привязанность. А затем остальные. Неизвестный номер — тот самый, который дважды появлялся на ее экране в течение недели — с двумя пропущенными звонками и, ниже, текстовым сообщением. Она прочитала его. «Привет, это Калеб. Получил твой номер от Дары. Надеюсь, ты не против. Просто хотел узнать, как у тебя дела — ты довольно быстро ушла с концерта. Ничего такого, просто хотел узнать, как дела». Ниже было сообщение, отправленное два дня спустя: «Надеюсь, ты успеваешь с дедлайнами». Вот и всё. Третьего сообщения не было. Только эти два, и два пропущенных звонка до них, а потом — ничего: он остановился, не стал продолжать, и что-то в этом сдерживании заставило её сердце сжаться в нечто сложное. Ана смотрела в окно автобуса на проплывающий мимо Лос-Анджелес. Она долго думала. Настолько долго, что пропустила свою остановку и ей пришлось выйти на следующей и идти обратно пешком. Написала: «Извини за молчание. Сроки стали невыносимо жесткими — мне пришлось на время оборвать связь с внешним миром. Не только с тобой». Перечитала, отправила. Ответ пришёл менее чем за минуту. «Ничего, я так и подумал. Ты в порядке?» «Да. Теперь, когда жесть позади, стало лучше». «Хорошо». Пауза, всего несколько секунд. «Ты в городе в эти выходные? У нас концерт в субботу». Ана стояла на тротуаре перед своим домом и смотрела в телефон. Она вспомнила фотографию с красной дорожки. Она вспомнила, что он со всеми милый, и это ничего не значит, и неделю, которую она провела, тщательно и, казалось, успешно выгоняя его из головы. Она задумалась о портрете с незаконченным изображением рта. «Да», — написала она. — «Вроде как я свободна». Его ответ: «Хорошо. И кстати, мне нужно что-нибудь придумать, чтобы приковать тебя наручниками к барной стойке на этот раз? Убедиться, что ты не исчезнешь, пока мы не уйдем со сцены?» Она уставилась в свой телефон, улыбаясь. «В этом не будет необходимости», — напечатала она. — «Я останусь на вечеринку после мероприятия». «Поверю, когда увижу». «Обещаю». «Ок. Ловлю на слове». Она положила телефон в карман, зашла в дом и на мгновение остановилась на кухне. То, что она неделю пыталась заглушить, тут же снова стало громким, словно просто ждало этого момента. Она поставила чайник. С ней все было в порядке. С ней всё будет в порядке.