Глава 8. Рыжий котёнок

Мальчика, о котором спрашивала Линши Чжодзау, звали Хэ Сунлинь. Он был неприметным, но воспитанным, умным не по годам, трудолюбивым и заботливым. В саду жены Фэн Вэя, на солнечном пригорке, росли вишнёвые деревья. Когда на них созревали ягоды, любой мог зайти, сорвать горсть и съесть тут же, унести в школу или просто другу. В один из таких ясных дней Хэ Сунлинь шёл по поляне за садом, крепко сжимая в руках плетёную корзинку, полную вишен. Корзиночку сплела его мать, и мальчик нёс её особенно бережно, боясь уронить. На его лице играла беззаботная, детская улыбка. Он остановился у старого дерева, достал из поясной сумки узорчатый веер и помахал им в воздух. Хэ Сунлинь ждал маленьких лесных духов, которые иногда наведывались к ученикам поиграть. Когда у него выдавалось время, он всегда угощал их ягодами, а уже полупустую корзинку относил матери. Ждать пришлось недолго — пушистые, будто сделанные из света и пуха, духи обожали мальчика. Если бы их спросили — почему, они наверняка ответили бы, что его духовная энергия тёплая и добрая, словно солнце. Внешность Хэ Сунлиня часто сравнивали с девичьей: аккуратный носик, круглое личико, пухлые щёки розоватого оттенка и глаза цвета чистой меди. Его светло-русые волосы, отливавшие на солнце рыжим, были собраны в низкий хвост красной лентой. Присев на траву и положив веер в корзинку, мальчик протянул духам по несколько ягод. Те радостно закружились в воздухе, и Хэ Сунлинь рассмеялся, похвалив их. Он уже собирался попрощаться, как вдруг на его голову вылилось что-то липкое и чёрное. — Ха-ха-ха! Вот теперь у тебя хоть волосы нормального цвета будут! — донёсся злорадный крик, и несколько фигурок, хихикая, умчались прочь. Хэ Сунлинь замер, лишь беззвучно открыв рот. Лесные духи, сперва обрадовавшиеся новой компании, вмиг спрятались, испугавшись. Ошеломлённый, мальчик неловко дёрнулся и задел корзинку. Вишни рассыпались по траве, а веер выпал, помявшись на землю. Почувствовав, как по лицу что-то течёт, он вытерся рукавом, лишь сильнее размазав тушь. Теперь он был похож на перепачканного сажей трубочиста. Что оставалось делать? Спорить с обидчиками он не хотел, тревожить мать — тоже. Вздохнув, Хэ Сунлинь опустился на колени и стал собирать ягоды обратно. Ему помогали духи, тихонько подкатывая самые дальние вишни. Собрав почти всё, он снова прислонился спиной к дереву. Его мало волновала краска на волосах — куда важнее был веер, который слегка помялся при падении. Мальчику было его жалко. С виду веер был простым, с обычным рисунком, но его узор был объёмным, будто живым. Глаза Хэ Сунлиня навернулись на слёзы. И тут на его голову упало что-то мягкое и уже не мокрое — чистое полотенце. А перед самым носом появился белый платочек. От неожиданности мальчик снова уронил веер, но корзинку на этот раз удержал. — Молодой господин и шисюн уже побежали за водой и сменной одеждой. Это они так поступили? — раздался спокойный голос сверху. Хэ Сунлинь поднял глаза. Перед ним сидела, подперев голову руками, улыбающаяся Фэн Цзуньхуа, а позади стояла Нин Киую. — Добрый день. Вы ведь не спешите? Мы поможем, — сказала Фэн Цзуньхуа. — Д-добрый... Нет, я только в город собрался, — растерянно пролепетал мальчик, переводя взгляд с одной девочки на другую. — Спасибо, но не стоит из-за меня беспокоиться. Меня зовут Хэ Сунлинь. А вас? — Ой, прости, забыли представиться! — хлопнула себя по лбу Нин Киую. — Я Нин Киую. Нин, как царица! А это Фэн Цзуньхуа. Пока девочки объяснялись, подошли двое других учеников — сын главы школы Фэн Вэй и его молчаливый товарищ Ань Куань, который молча поднял и поправил помятый веер, а затем вернул его Хэ Сунлиню. — Спасибо! — искренне, хоть и смущённо, обрадовался мальчик. — И зачем вы меня останавливали? — возмущался тем временем Фэн Вэй, скрестив руки на груди. — Я бы им пару раз в лицо дал, сразу бы всё поняли! Но его никто не слушал. Фэн Цзуньхуа аккуратно разложила рядом с корзинкой запасной пояс и верхнюю одежду, Нин Киую, отстиравши испачканную рубашку, развесила её сушиться, а Ань Куань просто стоял в стороне, наблюдая. — И чем мы ему волосы сушить будем? — осознав, что все заняты делом, кроме него, спросил Фэн Вэй. — Вечером прохладно, простудится ещё. — И правда, — озадачилась Фэн Цзуньхуа. — Огненного корня под рукой нет... — Шимэй, — беззвучно произнёс Ань Куань и бросил Нин Киую небольшой камень, слабо мерцавший изнутри. — Умеешь пользоваться? — О, да! Спасибо, шисюн! Поймав камень, девочка ощутила в ладонях приятное тепло. Камень откликнулся на её ци и засветился чуть ярче, излучая сухое, ласковое тепло. Пока Нин Киую бережно сушила ему волосы, ребята болтали обо всём на свете: о самых сладких ягодах, о проказах духов, о новых приёмах. Когда начало смеркаться, компания поредела. За разговором выяснилось, что у Хэ Сунлиня волосы от природы имеют рыжеватый отлив, и многим это почему-то не нравилось — то ли казалось неестественным, то ли просто он выделялся. Около часа Петуха молчаливый Ань Куань проводил оставшихся до ворот школы, кивнул на прощание и направился к общежитию. Хэ Сунлинь шёл, бережно перебирая в руках свой веер, и рассказывал, что отца снова пригласили на какое-то празднество и ему придётся присутствовать. Нин Киую несла корзинку с оставшимися ягодами, внимательно слушая. — А ты почему в город пошла? — спросил он, выходя за главные ворота. — Ты же ещё не знаешь, — немного помолчав, ответила Нин Киую. — Мне просто не нравится надолго уходить от дома. Там меня ждёт ифу. — Ты... не с родителями живёшь? — осторожно переспросил Хэ Сунлинь и тут же смутился. — Ой, прости, это, наверное, бестактно... — Ничего. Я живу с приёмным отцом. Он императорский астролог, Шэнь, — голос её стал тише и как будто потускнел,но девочка тут же сделала вид, что всё в порядке. — Маркиз Шэнь? — уважительно прошептал Хэ Сунлинь. — Да. Но мы не очень любим такие церемонии. Нин Киую быстро перевела тему, и больше её не затрагивали. Проводив нового знакомого до самого дома и вернув ему корзинку, они обменялись вежливыми поклонами и разошлись. Длинная тень от заходящего солнца мягко стелилась за спиной у мальчика с волосами, которые теперь, чистыми и высушенными, снова отливали на прощание тёплым, рыжеватым золотом.