Два.

Гермиона резко, словно от удара, подскочила с кровати. Промятое одеяло бесформенным комком сбилось у ног. Футболка, в которой она уснула, насквозь промокла от липкого, холодного пота. Волосы растрепались в огромный, дикий ореол — казалось, она никогда больше их не расчешет. Сердце колотилось с пугающей, нечеловеческой скоростью — того и гляди выпрыгнет из груди. Дрожащими ногами встав с кровати, она на ватных ногах подошла к распахнутому окну и с глухим стуком запрыгнула на подоконник, устало откидываясь спиной на холодную стену. Ей снова, в который раз, снился кошмар. Казалось, эта изощренная пытка никогда не прекратится, что она снова и снова вынуждена видеть те леденящие душу моменты, о которых так старательно и безуспешно пыталась забыть. Призвав дрожащей рукой пачку сигарет и зажигалку простым, автоматическим взмахом, она судорожно закурила первую. Вот что ей действительно надо. Это расслабление, которое медленно, но верно убивает её. Разрушает альвеолу за альвеолой, вызывая сначала мучительный, надрывный кашель, затем что-то гораздо более страшное, а потом, если ей невероятно повезёт, смерть. Гермиона тяжело уставилась в окно, медленно выдыхая едкий, горьковатый сигаретный дым. Такой родной, но одновременно невыносимо далёкий Хогвартс больше не казался ей домом. Она рассеянно оглядывала тёмные, пугающие окраины леса, из которого время от времени доносился тоскливый, протяжный вой. Уютная, ветхая хижина Хагрида одиноко стояла на опушке, а за ней расстилался влажный рассвет, переливаясь нежными, призрачными оттенками — от кроваво-красного до глубокого фиолетового. Возможно, обитель доброго великана скоро развалится, но его, кажется, это нисколько не беспокоило. Квиддичное поле и деревянные трибуны, на которых он раньше сидела до тошноты в надежде, что Рон наконец обратит на неё внимание. Сейчас это всё казалось таким бесконечно далёким, почти чужим. Она рассеянно подняла взгляд чуть выше и вдруг заметила в небе стремительную, парящую фигуру. Тёмный силуэт летал нервными кругами, словно бешеный, время от времени выделывая опасные, сложные финты. Гриффиндорка любопытно высунулась из окна, пытаясь разглядеть наглеца. Фигура внезапно замерла, а затем резко оглянулась в её сторону. У Гермионы не было ни малейших сомнений, что её не видно. Она сидела на окне почти самой высокой, неприступной башни в Хогвартсе, да ещё и глубокой ночью. Она была права первые пять секунд — ровно до того момента, как тёмная фигура не развернулась и не направила метлу прямо к ней. Сначала она не поверила своим глазам, потом принялась отчаянно отрицать очевидное, а затем раздражённо потушила сигарету о холодный подоконник и снова высунулась наружу, лихорадочно разглядывая метлу и человека на ней. И только когда метла остановилась прямо перед её окном, она наконец поняла. — Малфой? — Грейнджер, как приятно снова видеть тебя, — он мерзко, самоуверенно ухмыльнулся. — Какого чёрта ты летаешь в такое время?! — усмешка мгновенно слетела с его губ — видимо, её искреннее, бурное негодование безумно развлекало его. — Малфой, — она пригрозила ему указательным пальцем, — если ты сейчас же… — Где твои волосы, Грейнджер? — он нагло, бесцеремонно перебил её. — Когда я в последний раз тебя видел, они явно доставали тебе до задницы. Гермиона буквально задохнулась от возмущения. Этому напыщенному аристократу определённо не стоит лезть в её жизнь, тем более обсуждать длину её волос. — Какая тебе разница? До того момента, пока ты не заинтересовался длиной моих волос, я хотела спросить тебя, какого чёрта ты разгуливаешь в четыре утра на метле?! — прикрикнула она. — Расслабься, Грейнджер, — он примиряюще поднял руки вверх, словно сдаваясь. — Я думаю, тебе очень даже хорошо знакома бессонница, потому что в четыре утра, — он с особым, ехидным усердием подчеркнул время, пародируя её интонацию, и даже передразнил её, пригрозив указательным пальцем, на что Гермиона окончательно взбесилась, — ты тоже не спишь. Если ты случайно не сталкивалась с таким понятием, то так уж и быть, просвещу тебя. Бессонница — это жестокая сука, которая не даёт тебе заснуть и провалиться в царство Морфея, так что каждому несчастному, страдающему от неё, приходится изматывать себя физически. Хотя у каждого может быть свой путь, например ты… — Всё, Малфой, заткнись, я поняла тебя. — …как мне кажется, безбожно злоупотребляешь сигаретами, да? — он бесцеремонно подлетел ближе к её окну и с лёгкостью запрыгнул в комнату. Гермиону словно током ударило: она рванула с места и спрыгнула с подоконника, горя желанием отвесить Малфою звонкую, заслуженную пощёчину. — Что ты, мать его, позволяешь себе?! — она взбешённо закричала на него, а он в ответ лишь спокойно подобрал пачку сигарет с её кровати и принялся с показным интересом её разглядывать. Она смотрела, как постепенно меняется его высокомерное выражение лица: сначала с обычного на слегка заинтересованное, потом на удивлённое, затем нахмуренное, озадаченное, а после он резко повернулся к ней и с силой кинул пачку ей в руки. Гермиона, к её огромному сожалению, не поймала её — та глухо шлёпнулась на пол. — Знаешь, Грейнджер, у нас с тобой гораздо больше общего, чем я думал, — на этих словах он медленно вытащил из своего кармана точно такую же, до боли знакомую пачку. — Что? — Гермиона недоуменно, ошарашенно уставилась на него. — Неужели сам Малфой, аристократичный, надменный мерзавец, воспитанный в роскошном замке, с золотой ложкой в заднице, курит презренное маггловское дерьмо? Малфой на мгновение замер, не в силах понять: злится ли она, это едкий сарказм или искреннее изумление? Одно он знал точно — она сейчас была слишком эмоциональной, до краёв переполненной чувствами. Она стояла перед ним с разъярёнными, горящими глазами и отчаянно размахивала своими маленькими, дрожащими руками у него перед лицом. Её короткие, непослушные кудри жили своей собственной, хаотичной жизнью, то и дело залезая в рот, что почему-то заставило его невольно улыбнуться. Когда он летал вокруг стадиона, он отчётливо почувствовал чей-то тяжёлый, сверлящий взгляд — всё же год войны не прошёл для него бесследно. Он начал разворачивать метлу во всех возможных направлениях, лихорадочно пытаясь ухватиться за взгляд, который прожигал его насквозь. Тщательно, со слизеринской дотошностью просмотрев все тёмные окна в замке, он наконец заметил: какая-то девчонка чуть ли не вываливалась из окна башни старост, отчаянно пытаясь разглядеть его. Загадку было решить легко — единственная представительница женского пола в башне старост была Грейнджер. Драко не видел её в поезде, и это только разожгло его жгучее любопытство. Он старательно, почти незаметно искал её глазами в Большом зале, но, с разочарованием поняв, что там сидят лишь её верные дружки, отправился на поиски дозы никотина. Сам не зная, куда идёт, он случайно наткнулся на заучку на заброшенном школьном дворике. Это место не пользовалось популярностью из-за разросшихся, диких деревьев, оставлявших мало свободного места, и из-за одной-единственной старой лавочки, на которой и восседала Грейнджер, сжимая в руках… сигарету? Сначала он опешил и даже не узнал её. Короткие джинсовые шорты в обтяжку, натянутые поверх чёрных кружевных колготок, и небрежно полузастёгнутая рубашка никак не вязались с образом примерной гриффиндорки. Он продолжал медленно поднимать взгляд выше, к лицу. И когда увидел её характерный, чуть вздёрнутый нос, все сомнения отпали. Однако в ней многое изменилось за это лето. Её некогда длинные, густые кудри сейчас едва доставали до острых ключиц. Худое, вытянувшееся лицо проявляло теперь острые, аристократичные скулы и мягкую, но удивительно чёткую линию челюсти. Казалось, Грейнджер сбросила столько веса, что её можно было случайно раздавить одним мизинцем, но, конечно, такое было по силам только ему или кому-то столь же опасному. Кажется, Грейнджер что-то возмущённо говорила, но Драко не заострял на этом внимания, задумчиво потерявшись в собственных воспоминаниях. — Я к тебе обращаюсь! Почему ты всё ещё торчишь в моей грёбаной комнате? Глаза Малфоя удивлённо расширились от её нецензурной брани, но тут же опасно сузились, когда её внезапно схватил жестокий, удушающий приступ кашля. Ему на миг показалось, что она сейчас задохнётся. Грейнджер мучительно согнулась пополам и без сил рухнула на колени. У неё уже заканчивался воздух, а из глаз хлынули крупные, отчаянные слёзы. — Помоги… — прохрипела она едва слышно. — Грейнджер… Она лишь сильнее, судорожно согнулась, а кашель превратился в жуткие, влажные, булькающие звуки. Он растерянно замер, не зная, что предпринять. Помочь ей было единственным правильным вариантом, но он понятия не имел как. Драко осторожно, почти крадучись подошёл к ней, пытаясь тревожно заглянуть ей в лицо. В этот момент приступ стал медленно утихать. Грейнджер подняла покрасневшие, заплаканные от нехватки воздуха глаза и дрожащей рукой убрала ладони от лица. Малфой инстинктивно проследил за этим движением и с ужасом замер. Её ладони были покрыты липкими, тёмными сгустками крови. Грейнджер, заметив его побелевшее, ошеломлённое выражение лица, перевела взгляд на собственные руки. — Уходи, — едва слышно, осипшим голосом прошептала она. Малфой нерешительно колебался. Она резко, нервно поднялась с колен и схватила первую попавшуюся грязную тряпку, лихорадочно вытирая о неё свои испачканные руки. Драко всё ещё стоял, не в силах пошевелиться, молча наблюдая за ней. — Иди, Малфой, — устало, безжизненно повторила она, — ничего интересного ты больше не увидишь. — Грейнджер лишь на миг устало повернулась к нему, а затем полезла под кровать и достала потрёпанный чемодан. Он тупо следил, как она начинает яростно, в панике рыться в нём, но она вдруг подняла на него свои огромные, полные боли оленьи глаза. — Ещё раз повторяю: если ты немедленно не свалишь, я обязательно придумаю что-нибудь похуже. Драко, не произнеся ни слова, послушно схватил метлу и вылетел в тёмное окно, вскоре тяжело приземлившись на пустынном квиддичном поле. По пути до кладовки для мётел он напряжённо думал и думал о том, что только что произошло.

***

Гермиона обессилено выдохнула после его ухода. Им невероятно повезло, что она умеет накладывать заглушающие и запирающие чары — иначе сосед Майкл точно бы проснулся от их громких криков и её ужасного кашля. Она ещё несколько бесконечных секунд лихорадочно копалась в чемодане, пока наконец не нащупала заветный пузырёк с мутным зельем. Залпом, морщась от горечи, выпив его, она откинулась на подушку и начала мучительно вспоминать, с чего же всё началось. После долгих, изнурительных и чудовищно болезненных пыток в Мэноре они с друзьями кое-как переместились в Ракушку. Флер, бледная как полотно, осмотрела Гермиону и с испуганными, расширенными глазами отвела её в отдельную комнату. Осторожно уложив на кровать, а затем дрожащими руками накрыв тонким одеялом, она тяжело вздохнула и молча села рядом. Дальше произошёл, наверное, один из самых страшных разговоров в её жизни. Во-первых, Флер сказала, что после многочисленных, жестоких пыток Круциатусом её надорванный организм просто не выдержал и решил, что смерть от потери крови будет для неё более милосердной. С того самого дня в случайное, непредсказуемое время её тело пытается откашлять кровь и освободиться от груза жизни — то есть банально дать ей умереть. И если сразу после окончания войны кровавых сгустков было совсем немного, то к началу учебного года ситуация резко ухудшилась. Конечно, сейчас её положение ещё не критическое, но через полгода, может, чуть больше или чуть меньше — никто не знает точно, — по мрачным прогнозам лучших целителей, всё резко изменится. Головокружения, мучительная тошнота, непрекращающийся кашель замучают её до такой степени, что встать с кровати станет непосильной задачей. В этой трагичной ситуации Гермиона отчётливо слышала лишь одно слово — прогноз. Это не приговор. Есть крошечные шансы, что она выживет и даже доживёт до сорока, а то и больше. Во-вторых, клинок той безумной, жестокой психопатки, которая пытала её и вырезала на её нежной коже отвратительные, мерзкие буквы, был зачарован. Флер сообщила ей об этом на следующий день, когда Гермиона с ужасом заметила, что буквы не затягиваются и не покрываются защитной плёнкой. Блондинка мрачно объяснила: скорее всего, её шрам навсегда останется наполовину свежим, незаживающим. Он будет кровоточить тогда, когда ему заблагорассудится, а чаще всего — после леденящих душу кошмаров или новых травм, чтобы максимально усугубить состояние. Уже на третий день пребывания в Ракушке Гермиона, холодея от ужаса, сложила два и два. С каждым её приступом, с каждой попыткой её ослабевшего организма довести её до смертельной грани проклятое заклятие, наложенное на клинок Беллатрисы, входит во вкус и заставляет шрам обильно кровоточить. Сейчас же, бессильно лёжа на кровати и рассеянно вглядываясь в потолок или нервно перебирая здоровой рукой свои короткие волосы, Гермиона хотела только одного: чтобы эта ноющая, острая, невыносимая боль в шраме наконец-то исчезла. Она судорожно дёргала ногой, пока мышцы икр не забивались от напряжения, или громко хрустела пальцами, пытаясь хоть как-то отвлечься от мучительного дискомфорта. Она перевела тяжёлый взгляд на руку — предплечье снова было покрыто липким слоем алой, свежей крови. Гриффиндорка обречённо вздохнула и безвольно прижала руку к белоснежному одеялу, оставляя на нём яркие, жуткие бордовые следы.

***

Проснувшись, Гермиона мутным взглядом уставилась на настенные часы — половина шестого. Слишком, невыносимо рано. Она спала всего какой-то один жалкий час после ухода Малфоя. Руки неприятно, навязчиво зудели, а мокрый от поя шов на футболке больно натирал уставшую спину. Решительно, с трудом поднявшись с кровати, она на ватных ногах направилась в душ, отчаянно желая смыть с себя все напоминания об этой ужасной ночи. Нежный, успокаивающий ванильный гель для душа медленно растёкся по мягкой губке, а губка неспешно прошлась по вспотевшему, измученному телу, смывая всё, что гнетущее накопилось за ночь. Гермиона долго стояла под почти обжигающе горячими струями душа, сладко, с закрытыми глазами наслаждаясь этими краткими, украденными у судьбы минутами спокойствия перед новым учебным днём. Ванильный шампунь она тщательно растирала в ладонях, погружая дрожащие пальцы в спутанные кудряшки и массируя голову. Ей безумно хотелось, чтобы такие безмятежные, тёплые моменты случались в её жизни как можно чаще. Ванильный, густой крем для тела медленно впитывался в раздражённую, бледную кожу — плоский живот, остро торчащие тазовые косточки. Она наносила его бережно, повсюду: на исхудавшие руки, длинные ноги, уставшую спину, особенно долго задерживаясь на острых, хрупких ключицах и тонкой шее. Вышла из ванны она только в семь утра. Гермиона устало оглядела комнату: повсюду разбросанные вещи, на которые вчера просто не хватило никаких сил, несколько мягких подушек, валяющихся у кровати, одеяло, которое приобрело жутковатую бордовую расцветку. Тяжело, обречённо вздохнув, она направилась к шкафу с одеждой — спасибо, что хоть что-то аккуратно разложила. Не долго думая, она достала изящные чёрные ботиночки на низком ходу, чёрные полупрозрачные кружевные колготки и немного коротковатые для школы голубые джинсовые шорты — их вызывающая длина её нисколько не смущала. Возможно, она хотела бы надеть лёгкую майку или топ, но, с трудом сжалившись над школьным дресс-кодом, натянула на себя белую, чуть прозрачную рубашку. Скорее всего, она была совершенно неподобающей для учёбы, но тут её посетили ровно те же самые наплевательские мысли, что и насчёт шорт. Ещё лишних пятнадцать минут она в панике искала свою старую сумку, но в итоге, махнув рукой, взяла первую попавшуюся коричневую и торопливо направилась на завтрак. По пути она машинально здоровалась с сонными картинами и через силу улыбалась первокурсникам. Ей безумно, до боли хотелось хотя бы на один день притвориться, что всё хорошо. Уже подходя к гриффиндорскому столу и механически поздоровавшись с Гарри, Роном и Джинни, она всем телом почувствовала чей-то колючий, тяжелый взгляд. Ей даже не нужно было гадать, кто это. Она медленно повернулась в сторону слизеринского стола и наткнулась на холодную, серебряную пару глаз. К огромному сожалению, они принадлежали Малфою.