Часть 17

Хрущёв вылетел в Соединённые Штаты в состоянии, которое его ближайшее окружение с осторожностью именовало решимостью, а все прочие без труда распознали бы как плохо сдерживаемую ярость. Формально этот визит должен был стать шагом к разрядке: после месяцев провалов, утечек и нарастающего взаимного недоверия обе стороны слишком устали от затянувшегося хаоса. В Москве заблаговременно подготовили выверенные формулировки о «готовности к диалогу» и «поиске взаимоприемлемых решений». На бумаге всё выглядело почти пристойно. Но по дороге в Вашингтон Хрущёв снова и снова возвращался к докладным запискам — о Нечаевых, о пропавших архивах, о Близняшках, которые из ценного актива давно превратились для него в знак личного унижения. Чем суше и бесстрастнее был канцелярский тон справок, тем сильнее в нём поднималось раздражение. Слишком многое было упущено. Слишком многое — безвозвратно. Белый дом встретил советскую делегацию образцовой вежливостью, за которой без труда угадывался холодный, трезвый расчёт. На ступенях, под ослепительными вспышками фотокамер, всё выглядело безупречно церемониальным: улыбки, рукопожатия, отрепетированная благожелательность. Но эта лакированная поверхность дала трещину почти сразу — едва разговор вышел из рамок протокола и оказался на глазах у всего мира. Хрущёв поднялся к трибуне. Сначала он ещё пытался держаться за заранее подготовленный текст, говорил о мире, стоящем на краю технической катастрофы, о необходимости ответственности, о хрупкости международного равновесия. Но затем он поднял взгляд на объективы камер — и сорвался. Дипломатическая оболочка спала в одно мгновение; в голосе зазвенела жёсткая, почти осязаемая сталь. — Мы приехали не ради шума, а ради серьёзного разговора, — произнёс он, слегка подавшись вперёд. — А если этот разговор должен быть честным, значит, он должен начаться с восстановления справедливости. У Советского Союза есть конкретные требования, без которых ни о каком доверии не может быть и речи. Первое: немедленное возвращение балерин серии «Близняшки» как государственного достояния СССР. Второе: выдача майора Нечаева и его супруги. Они должны предстать перед советским судом. По рядам американской делегации прокатилась едва уловимая волна движения. Кто-то переглянулся, кто-то напряжённо выпрямился в кресле. Воздух в зале будто налился электричеством. Почувствовав сопротивление, Хрущёв не сбавил тон — напротив, голос его стал ещё резче, ещё жёстче. — Вы укрываете преступников и воров! — бросил он. — Вы полагаете, будто вправе указывать Советскому Союзу, как ему жить и что делать со своими разработками? Этого не будет. Наша страна не станет оправдываться перед теми, кто умеет лишь присваивать чужое и читать нравоучения. История движется вперёд, и вы это ещё поймёте. Мы вас похороним! Последние слова рухнули в зал, как металлическая плита. На мгновение воцарилась такая тишина, что даже щелчки камер прозвучали неуместно громко. Переводчик, едва заметно запнувшись, произнёс: “We will bury you.” Лица американцев словно окаменели. Тогда вперёд выступил Ричард Никсон. Он не повысил голоса, не сделал ни одного лишнего жеста, и именно это спокойствие оказалось сокрушительнее любого крика. Он посмотрел на Хрущёва прямо, почти бесстрастно, но в этой бесстрастности не было ни страха, ни колебания. — Господин Первый секретарь, — сказал он холодно и чётко, — боюсь, вы глубоко заблуждаетесь относительно целей этой встречи. Позвольте внести ясность: вы не в том положении, чтобы предъявлять здесь требования. Ваши ультиматумы не имеют веса. Он сделал короткую паузу, как будто намеренно давая каждому слову осесть в напряжённой тишине, и продолжил: — Более того, именно мы вправе требовать от вас немедленных объяснений. Весь мир ждёт ответа на сведения о прямой причастности СССР к распространению «Коричневой чумы». Мы также настаиваем на полной передаче документации по проекту «Атомное сердце». Вы приехали говорить о справедливости? Тогда начните с ответа на обвинения в этих чудовищных преступлениях. Хрущёв побагровел. Рука, лежавшая на краю трибуны, дрогнула так заметно, что это не могла скрыть даже привычная внешняя собранность. — Это провокация! Вы не имеете права… — Мы имеем полное право задавать вопросы, когда безопасность человечества была поставлена под угрозу вашими экспериментами, — перебил его Никсон, по-прежнему не повышая голоса. — Если вы действительно хотите диалога, оставьте ультиматумы и начните отвечать по существу, в частности по данным, связанным с Предприятием 3826. В противном случае говорить нам больше не о чем. На одно короткое мгновение Хрущёв замолчал. Возможно, впервые за весь этот разговор он ясно осознал, что инициатива ускользнула окончательно. Объективы камер фиксировали это беспощадно: советский лидер, привыкший давить одним напором, оказался вынужден отступить под ледяным натиском чужого спокойствия. Когда он заговорил снова, голос его стал суше, ровнее, но от этого не менее жёстким. — Что ж, вижу, разговор принимает весьма своеобразный конструктивный оборот, — процедил он. — Предлагаю продолжить без прессы. Делегации скрылись за закрытыми дверями, однако сама встреча оказалась недолгой. Сквозь тяжёлые створки прорывались лишь обрывки резких реплик, глухие удары ладоней по столу, напряжённые, короткие интонации людей, которые уже поняли, что не убедят друг друга ни в чём. Хрущёв не добился ни выдачи Нечаева, ни возвращения Близняшек. Никсон не уступил ни на шаг. Когда двери вновь распахнулись, Хрущёв вышел первым. Он шёл быстро, почти тяжело, не глядя ни на журналистов, ни на вспышки камер. Теперь его гнев уже не прорывался наружу — он сгустился, остыл и превратился в нечто более опасное: в холодный, расчётливый замысел. Он понял главное: в открытую давить больше нельзя. Позднее, уже в самолёте, поднимавшемся в ночное небо, он долго сидел неподвижно, сцепив пальцы и глядя в чёрное стекло иллюминатора, где не отражалось ничего, кроме смутного контура его собственного лица. И пока под крылом тонули в темноте чужие города, в его голове постепенно выстраивался новый план. Если мир отказался принять условия Москвы на свету, значит, Предприятие заговорит из тени. И однажды Западу просто не оставят выбора.