Пролог.

2002 год

      Девочка тринадцати лет с кудряшками цвета тёмного меда бесшумно скользила по коридору. Каждый шаг был уверенным — она знала, какие половицы скрипят, а какие нет. В одной руке она сжимала ладонь Пятого, второй то и дело касалась стены. За поворотом горел тусклый ночник, отбрасывая длинные тени на выцветшие обои. Матильда потянула брата за руку, и они нырнули в узкий проём.       Кладовка встретила их привычным запахом пыли, старого дерева и чего-то сладковатого — то ли забытого ими варенья, то ли разлитой газировки. Дверь тихо щёлкнула, отрезая их от остального мира. Матильда наконец выдохнула — тот самый выдох, который она не замечала, пока держалась, пока играла роль послушной дочери Монокля. Здесь, в темноте, можно было быть собой.       Она прислонилась спиной к стене и улыбнулась. Пятый стоял напротив — слишком близко, чтобы называться «просто братом». Свет пробивался через щель под дверью, высвечивая его профиль: острые скулы, сосредоточенные брови.       — Опять прячемся ото всех. — сказал он без тени вопроса.       — Опять. — согласилась Матильда. — Теперь твоя очередь рассказывать.       — Ты о чём? — не понял парень.       — О чём хочешь, просто говори. Мне нравится слушать твой голос. — сказала девушка.       Она любила эти минуты, когда слова не нуждались в фильтрации, когда «что подумает отец, братья и сестры» оставалось за дверью. В этой тесной кладовке вмещалось всё: их мечты, их страхи, их секреты, которые никто больше не знал. Клаус как-то пошутил, что у них с Пятым «свой маленький мир». Матильда тогда не ответила — она знала, что это правда.       Пятый начал говорить о книге, которую читал украдкой после отбоя при свете фонарика. Книга была о физике. Матильда не всё понимала, но любила слушать. Голос брата в темноте становился мягче, размереннее, как будто он позволял себе быть уязвимым только здесь, только с ней. Она перебила его на полуслове:       — Иди сюда.       Пятый замолчал. Даже в полутьме Матильда видела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Она протянула руку и медленно, почти лениво, намотала его галстук на свои пальцы, и потянула. Он сделал шаг — точь-в-точь как в прошлый раз, и в позапрошлый. Она поцеловала его первой. Её губы были мягкими, тёплыми, и пахли чем-то сладким — то ли печеньем, то ли яблоками. Пятый ответил не сразу: секунду он просто стоял, принимая её поцелуй, а потом его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в кудряшках. Матильда выдохнула ему в губы, и этот выдох был похож на «наконец-то» — то самое, которое повторяется каждый вечер.       Она любила его так, как не полагалось любить брата, но в этой кладовке не было правил. Здесь был только он, только она, и тишина, которая умела хранить тайны. Когда они отстранились, Матильда не убрала руку с его галстука — так и держала, словно боялась, что он исчезнет, как исчезают сны по утрам.       — Знаешь, солнышко. — прозвучал голос Пятого, который хрипловатым, будто он только что проснулся. — Я хочу путешествовать во времени. Завтра поговорю с папой на эту тему.       Матильда моргнула. Сердце, которое только что пело где-то в горле, вдруг опустилось в пятки.       — И в какое время ты больше всего хочешь попасть? — спросила она, приблизившись к нему так, что их носы почти коснулись.       Она всегда умела слушать, но сейчас она слушала не столько слова, сколько то, что между ними — надежду, азарт, предвкушение. Никто, кроме неё, не видел Пятого таким — воспалённым, живым, почти мальчишеским. В академии он играл роль холодного упрямого гения-отшельника, а здесь, в темноте, он был просто её Пятым.       — Ну, я думаю, в будущее. — проговорил он, и усмехнулся собственным словам. — Хочу посмотреть, как там.       Матильда не ответила сразу. Она смотрела на его лицо, освещённое тонкой полоской света, и пыталась запомнить каждую чёрточку: две родинки на левой щеке, морщинку между бровями, когда он постоянно задумчиво хмурился.       — Эй. — мягко проговорил мальчик. — Ты чего, Матильда? Всё в порядке?       Он положил руку ей на плечо — твёрдо, уверенно, как делал всегда, когда чуял неладное. Матильда почувствовала тяжесть его ладони сквозь тонкую ткань рубашки. Она нервно сжала его галстук сильнее.       — У меня не очень хорошее предчувствие... А вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг ты навсегда застрянешь в будущем и не сможешь вернуться? Вдруг я больше никогда тебя не увижу?       Голос девочки дрогнул на последних словах, и она ненавидела себя за эту дрожь. Она — Номер Семь, которая отрывает себе руки без единого вскрика, боится остаться без него. Не боится — нет. Она панически ужасалась этой мысли.       — Матильда, солнышко моё. — проговорил Пятый, и свободной рукой развернул её лицо к себе. Большой палец провёл по скуле, стирая несуществующую слезу. — Не переживай. Всё будет хорошо. Я туда и обратно. Я обещаю тебе! Эй, ты только не плачь, пожалуйста!       Его голос был твёрдым, но в глазах плескалась тревога. Он не умел утешать, ведь в академии этому не учили, но он умел быть рядом. И сейчас, когда её пальцы дрожали на его галстуке, он просто стоял и смотрел так, будто кроме неё во всём мире ничего не существовало.       Матильда не ответила. Она просто обняла его — резко, немного больно, неуклюже, уткнувшись носом в его плечо. От него пахло старыми книгами, чернилами и чем-то горьким, наверное кофем, которое он пил в ближайшей кофейне, потому что в академии кофе не было, ведь Реджинальд Харгривз ненавидел кофеин, больше, чем ненавидел детей. Пятый обнял девушку в ответ, намного сильнее, чем обычно.       — Всё-всё, успокойся. Всё будет хорошо. — прошептал он, когда тишина затянулась. — Пора спать. Споки-ноки, солнышко.       Последние слова он произнёс прямо в ухо, и Матильда почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он уже собрался исчезнуть — она видела, как напряглись его плечи, готовясь к прыжку в пространстве, но вместо этого Пятый резко наклонился.       Один быстрый поцелуй в губы. А потом — синяя вспышка, и он исчез, оставив после себя запах озона и какую-то тоскливую пустоту. Матильда осталась одна в их тёмной кладовке. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась губ — там, где только что было тепло. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла понять: это страх за его будущее или то самое чувство, которое заставляет бабочки порхать в животе.       Она смущённо улыбнулась, почему-то виновато. Медленно провела ладонью по стене — пальцы прилипли к шершавому дереву, удерживая её на месте. Она могла бы уйти, могла бы вскарабкаться по стене, как паук, перевернуться на потолке и провести остаток ночи вверх ногами — никто бы не заметил, но она осталась стоять.       Ещё на минуту. Подумала о том, какой Пятый был сегодня: несобранный, почти счастливый. О том, как он назвал её «солнышко» — слово, которое никто в этом доме не говорил. О том, как его пальцы запутались в её волосах. «Споки-ноки, Пятый».— проговорила она про себя и засмеялась.       Ну и что, что он её брат. В этой кладовке не было братьев и сестёр. Был просто он, и была она. И этого всегда было достаточно.       Матильда отклеила пальцы от стены, поправила шорты — тёмно-синие, удобные, которые не задирались, когда она взбиралась на потолок — и бесшумно выскользнула в коридор. А в груди всё ещё горел тот самый поцелуй.

***

      Матильда Харгривз, или же Номер Семь, никогда не понимала, почему отец запрещал ей приближаться к их робо-маме Грейс. С самого детства, сколько она себя помнила, стоило ей подойти к матери слишком близко — взять за руку, обнять, просто коснуться, как Реджинальд Харгривз появлялся из ниоткуда с неизменным: «Номер Семь, отойди!». Его голос не повышался, но в нём звучало такое железное спокойствие, что Матильда подчинялась без вопросов.       Грейс была добра к ней, как к каждому ребенку в академии. Она поправляла ей одежду, расчёсывала кудряшки, приклеивала на ноги пластыри после неудачных тренировок, но всегда делала это на расстоянии вытянутой руки. Ближе — нельзя.       — Почему? — спросила она однажды, когда ей было лет семь.       — Потому что я так сказал. — ответил Реджинальд и ушёл в свой кабинет с газетой.       Матильда больше не спрашивала. Но запрет остался — тихим, невидимым, но ощутимым, как стена из стекла. Иногда ей казалось, что Грейс смотрит на неё с какой-то особенной грустью, будто знала то, что Матильде не говорили. Но сегодня Матильде было не до этого.       Грейс позвонила в колокольчик, и его нежный перелив разлился по коридорам Академии. Дети потянулись в столовую — кто весёлый, кто голодный, кто злой. Матильда вошла одной из последних. Волосы, вечно непослушные, убраны в низкий пучок — чтобы не падали в тарелку. Сегодня она как всегда надела свои любимые тёмно-синие шорты из мягкой ткани, которые были обязательной частью её формы — в них удобно лазить по стенам, подтягиваться на потолке и вообще делать всё, что нельзя делать в юбке. Она заняла место между Беном и Ваней.       Бен, как всегда, замер с книгой в руках, делая вид, что читает, но на самом деле просто ждал, когда всё начнётся. Рядом с ним Ваня стояла тихо, почти сливаясь со стеной — привычка, выработанная годами невидимости. Матильда всегда становилась рядом с Ваней, не потому что надо по порядку номеров, ведь она была номером Семь, а Ваня — номером Восемь. А потому что хотелось — чтобы тот, кого не замечают, всегда знал: хотя бы один человек его видит.       Отец ещё не пришёл. Дети замерли у своих мест в ожидании. И тут Матильда поймала взгляд Пятого — он стоял напротив, через два места от неё. В его глазах плясал какой-то странный огонь, и он смотрел так, будто видел только её одну. Матильда почувствовала, как к щекам приливает тепло, и опустила глаза, сделав вид, что поправляет рукав пиджака. Из-под ресниц она украдкой посмотрела, и увидела, что Пятый улыбался. Не своей обычной полуулыбкой-усмешкой, а настоящей, тёплой, которая появлялась только в кладовке рядом с ней. От этого у неё внутри всё переворачивалось.       Послышались тяжёлые шаги — идеальный ритм, в котором не было ни секунды сомнения: отец. Матильда выпрямилась, сложила руки по швам и замерла. Пятый тоже — его лицо вновь стало непроницаемым, только в глазах всё ещё тлел тот самый огонь.       Реджинальд Харгривз обвёл взглядом своих детей — восемь фигур, застывших в струнку. Его глаза ни на ком не задержались дольше секунды.       — Садитесь. — произнёс он, и стул заскрипел под его весом.       Дети опустились на свои места. Обед начался. На граммофоне играл Хер Карлсон — монотонный, тягучий, словно карамель, которую жуёшь слишком долго. Бен параллельно приёму пищи читал, иногда забывая положить вилку в рот. Элисон с Лютером бросали друг на друга взгляды — такие быстрые и красноречивые, что их заметил бы даже слепой. Клаус что-то тихо жевал, пряча руку под столом, и это точно были не конфеты — слишком странное выражение лица было у номера Четыре. Ваня ела аккуратно, почти беззвучно, стараясь не привлекать внимания. Диего ел слишком быстро, как будто хотел побыстрее закончить трапезу и уйти. Матильда отправила в рот вилку с пастой. Зажмурилась на секунду от удовольствия — она обожала, когда мама Грейс добавляла в соус базилик.       И только Пятый не притронулся к еде. Он сидел прямо, как струна, положив руки на стол, и не сводил глаз с отца. В его взгляде читалось что-то напряжённое, будто он собирался с силами перед прыжком в пропасть. Матильда заметила это первой. Она перестала жевать, наблюдая за ним из-под ресниц. Ей вдруг стало не по себе — такое чувство, когда знаешь, что сейчас что-то случится, но не можешь остановить.       Пятый резким, почти агрессивным движением схватил нож и с громким грохотом вонзил его в столешницу. Лязг металла разорвал тишину, и даже Хер Карлсон, казалось, споткнулся на ноте. Все головы повернулись к Пятому.       — Номер Пять?! — Реджинальд приподнял бровь, и в его голосе не было ни капли удивления — только холодное ожидание и капелька раздражение за нарушение порядка.       — У меня вопрос. — голос Пятого звучал твёрдо, но Матильда услышала под ним то, что другие не замечали: дрожь. Самую малую, на грани слышимости.       — Стремление к знаниям очень похвально, но ты знаешь правила. — проговорил отец, даже не поднимая головы, его взгляд блуждал по тарелке. — Тишина во время еды. Ты переживаешь Хера Карлсона.       Матильда сжала вилку так, что пальцы побелели. «Не надо, Пятый». — мысленно прошептала она. — «Пожалуйста, не надо».       — Я хочу путешествовать во времени! — заявил Пятый.       В столовой повисла такая тишина, что стало слышно, как в граммофоне игла царапает пластинку.       — Это исключено! — произнес Реджинальд, даже не взглянув в его сторону, будто разговаривал с провинившимся щенком.       — Но я готов! — проговорил Пятый, и вскочил с места, его стул с грохотом слегка отлетел назад. — Я отточил скачки в пространстве, как ты и просил!       Мгновение — и синяя вспышка ослепила его. Пятый исчез со своего места и появился прямо рядом с отцом.       — Видишь? — проговорила Номер Пять, и его голос стал отчаяннее.       Матильда видела, как трясутся его руки, но он сжимал их в кулаки, чтобы никто не заметил.       — Скачки в пространстве — это мелочь, по сравнению с путешествием во времени. — произнес Реджинальд, наконец подняв голову, и его взгляд упал на сына. — Одно дело — скользить по тонкому льду, другое — нырять в глубины, чтобы затем вернуться к истокам.       Пятый замер. Его лицо вытянулось, брови сдвинулись к переносице.       — Ничего не понял... — тихо, почти растерянно сказал он.       — Отсюда вывод: ты не готов.— сказал Реджинальд, и вернулся к еде.       Пятый медленно обвёл взглядом столовую. Бен смотрел на него с тревогой. Клаус — с непонятной смесью ужаса и восхищения. Лютер — с осуждением. Элисон — с сожалением. Ваня — с грустью. Диего — с раздражением. И Матильда.       Она смотрела на него так, как умела только она — всем лицом, всеми глазами, всем сердцем, которое колотилось где-то в горле. «Не надо». — говорил её взгляд. — «Не делай этого. Пожалуйста. Остановись».       Пятый увидел это. Матильда знала, что увидел — на секунду его плечи опустились, и она почти поверила, что он послушается.       — Но я не боюсь. — сказал он, отвернувшись от неё, и её сердце упало.       — Дело не в страхе, а в том, как это повлияет на твой разум и даже на тело. — произнес отец, и его голос стал тяжелее, как металл. — Я запрещаю поднимать эту тему вновь.       Секунда. Две. Пятый стоял неподвижно, переваривая слова отца. Матильда видела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки пальцев. А потом он развернулся и, не сказав ни слова, бросился к выходу.       — Номер Пять! — крикнул Реджинальд ему вслед. — Я не сказал, что ты можешь идти! Вернись сейчас же!       Но Пятый не обернулся. Дверь хлопнула, и его шаги застучали по коридору — быстро, зло, безжалостно.       — Пятый! — воскликнула Матильда, и вскочила из-за стола, не думая, не анализируя — просто тело встало и побежало за ним.       — Номер Семь! — прозвучал голос отца полоснул по спине, как кнут. — Живо вернись за стол!       Она замерла на полпути. В груди разрывалось: там, за дверью — он, тот, кто нужен ей больше воздуха. И здесь — отец, чей гнев ощущался физически, как давление в черепе. Матильда металась взглядом между отцом и выходом. Она видела, как сжались плечи Лютера, как Элисон прикрыла глаза, как Клаус вжался в стул, как Диего заинтересовано поднял брови, как Ваня опустила голову в плечи. Весь дом замер в ожидании.       — Номер Семь! — голос Реджинальда стал тише, но от этого только страшнее. — Сядь за стол.       В его тоне не было просьбы, а только стальной, бесповоротный приказ. На секунду Матильда почти подчинилась. Её ноги дрогнули, плечи опустились. Но перед глазами всё ещё стояло лицо Пятого — отчаянное, злое, потерянное. И она поняла: если сейчас она не пойдёт за ним, то потеряет его навсегда.       — Номер Семь, вернись! — прорычал Реджинальд, и стены, казалось, содрогнулись.       Матильда выбежала из столовой. Она бежала по коридору, не разбирая дороги, отбросив всякую осторожность. Сердце колотилось где-то в горле, и Матильда молилась всем богам, в которых не верила до этого, чтобы она успела, чтобы он ещё был здесь, чтобы он не исчез.       Солнце стояло высоко, когда Матильда выбежала на улицу. Дневной свет заливал улицы, делая город почти уютным — если не считать того, что её сердце разрывалось от страха и отчаяния. Ветер трепал выбившиеся из пучка кудряшки, и она щурилась от яркого света, но продолжала бежать. Она нашла его у поворота. Пятый шагал быстро, не оглядываясь, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его фигура — твёрдая, злая, отчаянная — выделялась на фоне беззаботной городской суеты. Люди шли мимо, кто-то с покупками, кто-то с собакой на поводке, кто-то просто гулял.       — Пятый! Стой! — крикнула Матильда.       Он замер. Не сразу — прошла секунда, другая, прежде чем его плечи дрогнули и он медленно обернулся. На его лице читалось такое искреннее изумление, будто он увидел привидение. Будто не верил, что она последовала за ним — сюда, за пределы Академии.       Матильда не дала ему опомниться. Подбежав, она схватила его за галстук и притянула к себе. Поцелуй вышел неловким, отчаянным, сбивчивым — она не умела целоваться правильно, и он тоже не умел, но это не имело значения. Потому что сейчас она целовала его не для того, чтобы показать мастерство. А чтобы он понял: она здесь, она с ним, и никуда не уйдет.       Мимо прошла женщина с коляской и возмущённо фыркнула. Пожилой мужчина в шляпе покачал головой. Кто-то даже цокнул языком — мол, молодёжь, совсем стыд потеряли. Матильде было плевать, пусть смотрят, пусть осуждают. Они не знали, что этот поцелуй мог быть последним.       — Матильда, что ты?.. — Пятый отстранился первым. В его глазах мелькнула растерянность, но всего на мгновение — а потом лицо снова стало хмурым, закрытым, прежним. — Если ты так собираешься меня остановить, то можешь не тратить своё время…       Она подняла руку, останавливая его жестом, и только сейчас он заметил, что её пальцы дрожат.       — Возь...ми... — Матильда сглотнула, прогоняя комок из горла. —... ме...ня с со...бой.       Пятый ошеломлённо замер. Он смотрел на неё так, будто она говорила на языке, которого он не знал. Его глаза, обычно такие холодные и расчётливые, сейчас были распахнуты — растерянные, почти испуганные.       — Что?       — Возьми меня с собой. — проговорила девушка, и теперь её голос звучал твёрже. Она шагнула ближе, почти вплотную. — Я не собираюсь отговаривать тебя. Я знаю, что это бесполезно, но куда бы ты ни собрался… прошу. Возьми меня с собой.       Её пальцы легли ему на скулы — острые, грубые, но такие родные. Она чувствовала, как подрагивает его кожа, как напряжены мышцы под её пальцами. И ещё она чувствовала, как глаза начинает жечь — предательские слёзы, которые она так ненавидела, подступали к самому краю.       — Не бросай меня здесь одну. — её голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту слабость. — Пожалуйста.       Солнце светило им в лица. Мимо проехала машина, кто-то засмеялся вдалеке, а у них двоих мир сузился до крошечного пространства между их телами. Ничего не существовало, только он, она и её мольба, повисшая в воздухе.       — Ну-ну-ну… — Пятый накрыл её ладонь своей. Большой палец провёл по скуле, стирая слезинку, которая всё же вырвалась на свободу. Его голос стал мягче — таким она слышала его только в кладовке, в темноте, когда никто не видел. — Прекрати разводить сырость, солнышко.       Он улыбнулся — не той ехидной усмешкой, которую показывал братьям и сестрам, а настоящей, тёплой. Уголки губ поползли вверх, и в глазах зажёгся тот самый огонь — который был только для неё.       — Хорошо, я возьму тебя с собой. — проговорил он, и переплёл их пальцы, крепко сжал её ладонь, вложив в это рукопожатие всё, что не умел выражать словами. — Держи мою руку. Только смотри, не отпускай!       Матильда улыбнулась сквозь слёзы. Ей было страшно, до жути, до дрожи в коленях, но рядом с ним страх отступал — не исчезал, нет, но становился меньше.       — Я люблю тебя, Пятый. — тихо сказала она.       — Держись! — воскликнул Пятый, и взмахнул свободной рукой, и мир вокруг них взорвался синим сиянием.       Первое, что почувствовала Матильда была лёгкость. Необыкновенная, почти невесомая, будто её тело потеряло всю тяжесть, будто её кости стали пустыми, как у птицы, а потом — рывок, и реальность сменилась, как картинка в калейдоскопе.       Они стояли на той же улице, но всё было другим. Неоновые вывески горели ярче, чем она когда-либо видела. Огромные экраны на стенах домов показывали рекламу — слишком быструю, слишком громкую. Люди вокруг были одеты в странную одежду — блестящую, облегающую, неудобную на вид. Воздух пах бензином и чем-то сладким — искусственным, ненастоящим.       — Не готов я, как же… — ехидно пробормотал Пятый, и Матильда увидела, как его губы растянулись в довольной улыбке. Он посмотрел на неё через плечо, и его голос стал мягче: — И кстати, Матильда. Я тоже тебя люблю.       У неё перехватило дыхание. Он сказал это в первый раз — не в тёмной кладовке, не шёпотом на ухо, а здесь, среди незнакомого мира, на глазах у сотни чужих людей. Сердце пропустило удар, и она улыбнулась — счастливая, испуганная, потерянная и найденная одновременно.       Но радоваться было некогда. Пятый уже шагал дальше, увлекая её за собой, и через несколько секунд они совершили новый скачок. Зима ударила в лицо снежной крупой. Матильда зажмурилась, когда холодные хлопья упали на ресницы, и сделала вдох — такой глубокий, что заломило в груди. Воздух был морозным, чистым, живым. Вокруг кипел праздник. Разноцветные гирлянды оплетали каждый фонарный столб, витрины магазинов сияли золотом и серебром, огромная ёлка на площади переливалась огнями. Люди в тёплых пальто и шапках сновали туда-сюда с подарками и улыбками, а где-то играла музыка — весёлая, рождественская, немного глупая.       Матильда прижалась к Пятому плечом, глядя на огни. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Она не знала, что будет дальше — и, наверное, это было счастье. Пятый сжал её руку.       — Пошли дальше. — сказал он, и в его глазах горел тот самый огонь — исследователя, безумца, гения. — Я хочу посмотреть, что там, в ещё далёком будущем.       Они прыгнули снова. И пепел упал с неба. Сначала Матильда подумала, что это снег — просто не белый, но такой же лёгкий. А потом она почувствовала запах — тяжёлый, удушливый, сладковато-горький запах гари. Она подняла голову. Вокруг не было домов — были руины. Кирпичная крошка, искореженные балки, обугленные остовы машин. Вместо неба — серое марево дыма. Вместо воздуха — гарь, оседающая на лёгких. Мир кончился.       Она не сразу поняла, что больше не чувствует его руки. Пятый стоял в нескольких шагах от неё — растерянный, сломленный, уставившись на руины Академии. Их дома. Того места, где они выросли, где прятались в кладовке, где крали печенье на кухне. От здания остались только стены — чёрные, обугленные, с пустыми глазницами окон.       — Чёрт… — выдохнул Пятый, и в этом одном слове было столько ужаса, что Матильда вздрогнула.       Она хотела подойти к нему, но ноги не слушались. Она смотрела на обломки и не верила, не могла поверить, что это их будущие. Пятый сорвался с места и побежал. Куда-то вперёд, через развалины, туда, где раньше был вход. Она бросилась за ним, спотыкаясь о асфальт, обжигая ладони о горячие обломки.       — Ваня! — закричал он, всматриваясь в дым. — Бен! Папа!       Тишина. Только пламя трещало где-то рядом, пожирая последние остатки того, что когда-то было их жизнью.       — Эй! Кто-нибудь! — продолжал кричать парень.       Никто не ответил. Пятый остановился посреди пепелища, тяжело дыша. Его лицо было серым — то ли от пепла, то ли от отчаяния. Он схватил Матильду за руку, и сжал в кулак другую свободную руку, чтобы сделать скачок — Матильда узнала этот жест — но ничего не произошло. Он попробовал снова, и снова. Его пальцы сжались в кулаки, он зажмурился, сосредоточился — всё мышцы напряжены до предела.       — Давай! Давай же! — закричал он, и в этом крике была такая злость, такая беспомощность, что у Матильды защемило сердце.       Но время не подчинялось ему. Пространство не откликалось. Пятый рухнул на колени. Прямо в пепел, на пороге того, что когда-то было их домом. Его плечи тряслись — от напряжения, от ярости, от бессилия. И когда он поднял лицо, Матильда увидела то, чего не видела никогда. Слёзы. На его глазах. У того, кто никогда не плакал — даже когда отец запирал его в подвале в качестве наказания, даже когда ломал кости на тренировках.       Она опустилась рядом с ним, не говоря ни слова — потому что слов не было. Она просто села на пепелище, придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Такое узкое, хрупкое, но сейчас — единственное твёрдое место в мире, который рассыпался. Пятый не отстранился. Он молча прижался щекой к её макушке, и они сидели так — двое детей на руинах всего, что когда-то знали. Небо над ними было серым, и пепел падал как снег.       Время остановилось, а может, его больше не существовало. Им было по тринадцать. Им казалось, что они знают всё о мире. Они не знали ничего. Мир кончился, а они остались вдвоем. Это было их проклятием и единственным спасением — быть вдвоём.