1 Сезон 1 Серия.

2019 год

      Смерть сэра Реджинальда Харгривза собрала их вместе — тех, кто когда-то был детьми в одинаковых тёмно-синих формах, а теперь стал почти чужими людьми в разных концах страны и мира. Они пришли не потому, что хотели и не потому, что скучали, а потому, что смерть отца — даже такого отца, которого они одновременно ненавидели и боялись — обязывала их прийти. Траурные традиции, прощание, необходимость закрыть эту главу раз и навсегда. Их жизнь за пределами академии Амбрелла была разной. Кто-то нашёл славу, кто-то — тишину на Луне, кто-то — дно бутылки и наркотики, кто-то — своё призвание спасать людей, кто-то — себя. Но сейчас они снова стояли под одной крышей, и воздух в доме был спрессованным, как перед дождем. Слишком много невысказанного. Слишком много старых обид, которые не выветрились даже спустя семнадцать лет.       Вечер медленно опускался на город. За окнами академии прохожие спешили по своим делам, не зная, что внутри кипит тихое напряжение. Харгривзы — пятеро взрослых людей — разбрелись по комнатам, стараясь не пересекаться лишний раз. Каждый имел право на свою злость и свою боль. А потом мир содрогнулся.       Сначала дрожь — едва заметная, как если бы под землёй проснулся великан и перевернулся на другой бок. Потом звук — низкий, рокочущий, от которого закладывает уши и начинает ныть в основании черепа. А затем — свет. Голубой, ослепительный, пульсирующий, бьющий с улицы сквозь окна и заставляющий всё вокруг казаться нереальным.       — Что это? — спросила Ваня, и её голос дрогнул, когда она, выбежав во дворик, подняла глаза к небу.        Там, в нескольких метрах над землёй, висела… дыра. Неоновая, мерцающая, похожая на окно в другую реальность.       — Не подходите ближе! — воскликнула Эллисон, и схватила Лютера за руку , и тот послушно замер, хотя его огромное тело так и рвалось вперёд.       — Ещё чего! — крикнул Диего, прищурившись и прикрывая глаза ладонью от избытка сияния. — Похоже на какую-то временную аномалию…       — Либо это миниатюрная чёрная дыра. — предположил Лютер, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, которая когда-то делала его Номером Один. — Одно из двух.       — Это две большие разницы, великан… — начал было Диего, но закончить не успел.       Потому что из дома, с диким воплем и огнетушителем наперевес, вылетел Клаус.       — С дороги! — завопил он       — Что ты..? — Лютер недоговорил, провожая взглядом брата, который с разбегу бросился тушить светящийся портал.       Но пена почему-то не вырвалась в центр аномалии, наверное потому что Номер Четыре не снял чику с огнетушителя. Клаус на секунду замер, оценивая бесполезность своих действий, а потом, пожав плечами, запустил огнетушитель прямо в дыру.       — А это ещё зачем? — спросила Эллисон, и приподняла бровь, наблюдая за тем, как красный баллон исчезает в голубом свечении.       — Я не знаю… — произнес Клаус, и развёл руками, даже не пытаясь скрыть растерянность. — Есть идеи получше?       И вдруг в центре портала проступили двое силуэтов. Сначала неясные, размытые, словно фигуры на старом фото, проявленном в неправильном растворе, но с каждым мгновением они становились чётче, плотнее, настоящее. Пожилой мужчина с лысеющей головой и усами. Пожилая женщина с седыми кудрявыми волосами.       — Осторожно! — крикнул Лютер, и шагнул вперёд, закрывая собой остальных. — Встаньте за меня!       — Да, встаньте за нами! — сказал Диего, и присоединился к нему, вытаскивая откуда-то нож.       — Я голосую за то, чтобы уносить отсюда ноги! — пискнул Клаус, предусмотрительно выглядывая из-за спин братьев.       Шум усилился. Портал пульсировал, как живое сердце. Мужчина и женщина приближались, но их облик менялся — с каждым шагом стареющие черты разглаживались, серебристые волосы темнели, плечи распрямлялись. Хлопок. Вспышка — такая яркая, что мир исчез на несколько секунд, а после — тишина.       А потом с земли, отряхивая пыль со слишком больших для их тел деловых костюмов, поднялись двое подростков. Мальчик с острыми скулами и колючим взглядом. Девочка с кудряшками цвета тёмного меда и растерянными голубыми глазами.       — Кто-нибудь ещё видит маленького Пятого и маленькую Матильду, или это я один? — спросил Клаус, и сделал шаг вперёд, наклоняя голову, как любопытная птица.       Подростки осмотрели себя — слишком короткие руки, слишком большая одежда, болтающиеся на ногах брюки и юбка, грозящая упасть. Потом они подняли глаза друг на друга, потом — на семью.       — Чёрт! — вырвалось у них одновременно.

***

      Кухня академии никогда не была уютной. Слишком большая, слишком холодная, слишком пропитанная чужими взглядами и невысказанными правилами. Сейчас она казалась ещё меньше, потому что пять пар взрослых глаз впились в двух тринадцатилетних детей.       Пятый, едва переступив порог, принялся за дело. Он двигался по кухне так, будто никогда отсюда не уходил — знал, где лежат ножи, где хлеб, где банка с ореховой пастой. Его руки, такие маленькие, но такие уверенные, ловко намазывали пасту из орехов на белый тост, и механически, почти как робот, укладывали зефирки ровными рядами.       Матильда сидела у края стола, обхватив себя руками. Её взгляд скользил по лицам — Лютер, ставший огромным, и его огромные мускулы. Диего, всё такой же напряжённый, с вечно сжатыми челюстями. Клаус — в юбке, сидящий на столе, и в его глазах плескалось что-то тёплое и знакомое. Ваня — повзрослевшая, но такая же тихая. И Эллисон.       Матильда встретилась с ней взглядом — на секунду, быстрее, чем бьётся сердце. Красивая. Ухоженная. Звезда. Та, у которой всё всегда получалось легко, потому что ей ничего не нужно делать самой. Та, которая с детства стояла в центре внимания, пока Ваня сидела в углу, а Матильда лазала по потолкам, стараясь быть незамеченной. Та, чья способность делала её королевой мира.       Матильда отвела глаза первой. В груди закипало что-то тёмное и давнее — не ненависть, нет. Что-то более горькое. Обида, которая не умещается в слово.       — Какое сегодня число? Точная дата! — проговорил Пятый, даже не повернувшись к столу.       Он положил на доску два куска белого хлеба, и движения его были слишком резкими, слишком контролируемыми.       — Двадцать четвёртое… — сказала Ваня, и растерянно смотрела на Матильду, будто думала, что та подскажет ей правильный ответ.       — Месяц? — спросил Пятый.       — Март. — ответила Восьмая.       — Хорошо.       Он поставил тарелку перед Матильдой. Она даже не взглянула на еду, а продолжала смотреть на людей, которые когда-то были её семьёй. И которые теперь казались какими-то.... чужими.       — Ну так мы поговорим о том, что сейчас было? — сказал Лютер, теряя терпение.       Его голос становился громче с каждым словом. Тишина. Матильда перевела взгляд на стол — старые царапины, потёртости, следы бесчисленных готовок.       — Семнадцать лет прошло! — воскликнул Лютер, чуть ли не выпрыгнув из-за стола, и стул его жалобно скрипнул.       — Прошло гораздо больше! — усмехнулся Пятый — сухо, колко, и в следующую секунду уже стоял у шкафчика.       Его телепортация была такой же резкой, как его слова.       — Поэтому я и не скучал… — прошептал Лютер, и покосился на Матильду, и она ответила ему таким взглядом, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом.       — Где вы были? — подал голос Диего, скрестив руки на груди.       — В будущем, кстати, там хреново. — ответил Пятый, и переместился к столу, потом обратно к полкам.       Он не мог стоять на месте — как будто его тело отказывалось быть статичным.       — А я говорил! — воскликнул Клаус, и поднял палец вверх с видом человека, который только что выиграл спор, но на него никто не посмотрел.       — Надо было мне послушать старика. — сказал Пятый, заглядывая в холодильник, и его голос стал задумчивым. — Прыжки в пространство — это одно, а прыжки во время… как повезет.       Он поднял голову и, заметив Клауса, сидящего на столе в юбке, иронично приподнял бровь.       — Симпатично. — проговорил Номер Пять.       — Danke.— просиял польщённый Клаус.       Матильда продолжала осматривать своих братьев и сестёр. Лютер — огромный, как гора. Клаус — в юбке и всё такой же яркий и безумный. Эллисон — красивая, ухоженная, и их взгляды снова встретились.       Матильда нахмурилась. Не то чтобы она злилась — она просто никогда не умела смотреть на Эллисон иначе. Слишком много было между ними. Слишком много обид, которые копились годами в тёмной кладовке, слишком много «слухов», слишком много моментов, когда Матильда чувствовала себя второй, ненужной, недостаточно хорошей. А Эллисон — идеальной и все это знали.       Эллисон нахмурилась в ответ. «Неужели не рада меня видеть?» — говорил её взгляд. Матильда отвела глаза. «Нет.— ответила она молча. — Не рада, и никогда не была.»       — А как вы смогли вернуться? — прервала Ваня затянувшееся молчание.       — В итоге я спроецировал наши с Матильдой сознания на версиях нас в подвешенном квантовом состоянии, существующем во всех возможных моментах времени. — говорил спокойно Пятый, будто объяснял, как работает тостер.       На кухне повисла тишина. Диего сморщил лоб, Эллисон приоткрыла рот, Клаус перестал играть с пальцами рук.       — Ничего не понял. — признался Диего.       — Понял, если бы мозгов хватило. — спокойно парировал Пятый.       Диего дёрнулся вперёд, но Лютер перехватил его за плечо. «Взрослые люди, а ведут себя как в дети.» — подумала Матильда.       — И сколько вы пробыли там? — спросил Лютер, стараясь сохранять спокойствие.       — Сорок пять лет. Плюс-минус. — ответила Матильда.        Её голос был ровным, почти безразличным, но внутри всё сжалось. Сорок пять лет в аду. Сорок пять лет, когда они были только вдвоём против целого мира — вернее, против того, что от мира осталось. Сорок пять лет сначала в апокалипсисе, а потом в комиссии времени.       Лютер присел обратно на стул. Его обычно непроницаемое лицо дрогнуло.       — То есть… вам сейчас по пятьдесят восемь? — переспросил он медленно, будто примерял эту цифру на слух.       — Нет, пятьдесят восемь — это наш с Матильдой ментальный возраст. — проговорил Пятый, и наконец занялся своим сэндвичем, укладывая на него гору зефирок. — А нашим телам, видимо, снова по тринадцать.       — Погоди, как это вообще возможно? — спросила Ваня, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.       Её брови сошлись к переносице, в голосе звучала та самая детская доверчивость, которую годы не смогли стереть полностью. Матильда в этот момент повернулась к Пятому. Её взгляд стал острым, как бритва.       — Да, любимый, расскажи-ка всем, как это произошло. — сказала Номер Семь, которая почти выплюнула слово «любимый» — оно прозвучало, как насмешка или упрёк. — Ах да, кажется, я начинаю вспоминать, как это случилось!       Она говорила громче, чем планировала. Голос дрожал — не от страха, а от усталости, от многолетней злости, которая искала выход.       — Один упрямый олень решил, что его расчёты полностью верны и что там нет ошибок, и решил, что не нужно послушать свою жену, которая уверяла его в обратном.       Пятый замер. Его рука с сэндвичем зависла в воздухе. Он не обернулся, но Матильда видела, как напряглись его плечи. Молчание затянулось на секунду дольше, чем нужно.       — Жену? — переспросил Клаус, и расплылся в улыбке, как кот, наевшийся сметаны.       — Да, мы женаты. — сказала Матильда, и подняла левую руку, демонстрируя безымянный палец. — Ты что, кольца не видишь?       — Может быть, меня ещё штырит, но я ничего не вижу. — произнес Клаус, и прищурился, наклонив голову.       — Я тоже никакого кольца не вижу. — тихо добавила Ваня.       Матильда опустила взгляд. Палец был голым — ни кольца, ни следа от него. Сердце пропустило удар. Она посмотрела на Пятого — он тоже смотрел на свою руку. Кольца у него тоже не было.       — Похоже, они слетели с наших пальцев, когда мы прыгали. — сказал Пятый, и в его голосе мелькнуло что-то нехарактерное — то ли сожаление, то ли облегчение.        Матильда не могла разобрать. В последнее время она вообще перестала его понимать. Она почувствовала, как к горлу подступает ком. Сорок пять лет. Сорок пять лет эти кольца были на них. Единственное, что напоминало им, что они не просто два выживших. Они были мужем и женой. Они давали друг другу клятву. А теперь колец не было, и Матильда вдруг остро, до боли осознала: может, вместе с ними исчезло и что-то ещё.       — Мы, похоже, пропустили похороны отца. — сказал Пятый, резко меняя тему.        Матильда резко взяла со стола газету — крупный заголовок «Сэр Реджинальд Харгривз скончался от остановки сердца» — и пробежала по нему глазами, хотя уже всё знала.       — Откуда вы узнали? — спросил Лютер, всё ещё сидя на стуле.       — Что именно тебе не ясно в слове «будущее»? — проговорил Пятый, и повернулся к нему с надкусанным сэндвичем в руке. Его лицо было непроницаемым. — У него сердце отказало?       — Как будто оно у него было. — буркнула Матильда, не поднимая головы от газеты.       Пальцы слегка дрожали то ли от голода, то ли от усталости, то ли от всего сразу.       — Да. — уверенно сказал Диего.       — Нет. — одновременно произнёс Лютер.       Пятый усмехнулся — той самой усмешкой, которая когда-то означала «я умнее вас всех» и ничего больше.       — Ну, приятно знать, что всё по-старому. — проговорил он и направился к выходу, даже не попрощавшись, даже не оглянувшись.       — И… и всё? — прозвучал голос Эллисон прозвучал звонко и обиженно одновременно. — Это всё, что ты можешь сказать?       Пятый уже стоял на пороге.       — А что ещё? Такова жизнь. — усмехнулась он и вышел.       Тишина в кухне стала плотной, почти осязаемой. Все, кто остался — Лютер, Диего, Эллисон, Клаус, Ваня — медленно, как по команде, повернули головы к Матильде. Она всё ещё смотрела в газету, но не видела ни единой буквы. Она думала о том, как Пятый сменил тему, как ловко увёл разговор от их брака к смерти отца, как не взглянул на неё, когда говорил про кольца. «Сорок пять лет. — подумала она. — Сорок пять лет в аду, а теперь наш брак идёт к чертям».       Она подняла глаза. Эллисон смотрела на неё. И в этом взгляде было столько неуместного теперь сожаления, что Матильда едва сдержалась, чтобы не отвести глаза первой, но она не отвела. Никогда больше она не будет отводить взгляд, как провинившийся щенок.       Тишина на кухне стала плотной, почти осязаемой. Все взгляды были прикованы к Матильде — маленькой девочке в слишком большой одежде, которая смотрела на них глазами пятидесятивосьмилетней женщины, уставшей от жизни. А потом Матильда сделала шаг. Не к выходу, как все ожидали, а к столу.       Клаус сидел на столешнице, и его лицо всё ещё хранило следы недавней улыбки. Он не успел ничего сказать — Матильда бросилась к нему так резко, что он едва не потерял равновесие. Её руки обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в ткань одежды, и она прижалась к нему всем телом — худым, дрожащим, таким маленьким по сравнению с ним. Клаус замер на секунду. Его руки повисли в воздухе — он не привык к таким проявлениям чувств, особенно так внезапно. А потом он всё же обнял её в ответ — осторожно, будто она могла разбиться.       — Аккуратней, принцесса. — усмехнулся он, но в его голосе не было обычной игривости, а было что-то тёплое, почти нежное.       Матильда не отпустила. Она прижалась ухом к его груди — туда, где под рёбрами билось сердце.       — Тише, тише. — прошептала она. — Дай послушать, как бьётся твоё сердце.       Клаус замолчал. Все замолчали. В кухне было слышно только, как тикают старые часы на стене — и как ритмично бьётся сердце Клауса под щекой Матильды. Она заплакала. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, неудержимые. Она не пыталась их скрыть, не вытирала, просто сидела на столе и плакала, уткнувшись в брата, который когда-то был её самым близким человеком после Пятого и Вани.       — Мне не кажется. — всхлипнула она. — Оно бьётся. И мне не кажется.       Клаус не понял, о чём она говорит. Никто не понял. Но он не спросил — просто крепче прижал её к себе, пока её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Наконец Матильда отстранилась. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони — быстро, почти сердито, будто злилась на себя за слабость. Её глаза покраснели, но в них горел тот самый огонь, который Клаус помнил с детства.       — Я так по тебе скучал, принцесса. — сказал Четвертый тихо, а потом добавил, и в голосе проскользнула усмешка: — И по твоим глазам в моей тарелке.       Матильда фыркнула. Настоящий, живой звук, который разорвал тишину как солнечный луч — тучи.       — Ты до сих пор помнишь тот случай. — покачала она головой, и уголки её губ дрогнули в улыбке.       — Я до сих пор не ем суп. — парировал Клаус. — Травма на всю жизнь.       Она снова обняла его — на этот раз короче, легче, и Клаус почувствовал, как её пальцы благодарно сжали его плечо. Потом она отпустила его и повернулась к Ване. Ваня стояла у стола — тихая, неприметная, привыкшая быть на втором плане. Но Матильда видела её. Всегда видела.       — Я так скучала по тебе, сестра. — сказала Матильда, и в этом слове — «сестра» — было столько тепла, сколько не было во всех её предыдущих фразах, обращённых к другим.       Она обняла Ваню — не резко, как Клауса, а мягко, бережно, будто боялась сломать. Ваня замерла на секунду, а потом обняла в ответ — неуклюже, но искренне.       — Я тоже, Матильда. — прошептала Ваня. — Я оставляла тебе и Пятому свет. В коридоре, у ваших комнат. И ваши любимые сэндвичи. — её голос дрогнул. — Каждый день, потому что боялась, что когда вы вернётесь, то не увидите дорогу или проголодаетесь.... и решите уйти, подумав, что вас никто не ждёт.       Матильда зажмурилась, прогоняя новые слёзы. Ваня оставляла свет и сэндвичи для них. Для тех, кого, возможно, уже не было в живых.       — Спасибо. — сказала она тихо. — Спасибо, что ждала и не теряла надежду.       Она отпустила Ваню и повернулась к Лютеру и Диего. Они стояли рядом — огромный, как гора, и напряжённый, как сжатая пружина.       — Я тоже по вам скучала, придурки. — сказала Матильда с усмешкой.       Лютер дёрнул уголком губ. Диего усмехнулся — коротко, почти незаметно, но Матильда увидела. И этого было достаточно. Она вернулась на своё место и села на стул. Сэндвич, который приготовил ей Пятый, всё ещё лежал на тарелке — остывший, но нетронутый. Она взяла его и откусила. Ореховая паста. Зефирки. Вкус детства. Вкус заботы. Вкус мужа, который не умел говорить о чувствах, но всегда, всегда о ней заботился.       — И ты тоже? — голос Эллисон прозвучал звонко, почти требовательно. — Ты тоже ничего не расскажешь?       Матильда ждала. Ждала, что Эллисон заговорит. И дождалась. Она не подняла головы, продолжала жевать сэндвич — медленно, задумчиво, будто во рту была не еда, а воспоминания.       — А по некоторым я не скучала. — сказала она, как будто самой себе. Не Эллисон. Просто в пространство.       Холодные слова повисли в воздухе, как лезвия. Эллисон побледнела. На её лице мелькнуло что-то — боль и обида. Но Матильда не смотрела на неё. Она смотрела в тарелку, куда сыпались крошки.       — Ты ни капли не изменилась. — сказала Эллисон, и в её голосе прозвучала горечь.       Матильда наконец подняла голову. Их взгляды встретились — карие, почти чёрные, глаза Эллисон и голубые, как лёд, глаза Матильды. В глазах каждой не было тепла.       — Могу сказать то же самое и о тебе. — ответила Матильда, и каждое слово было ледяным, отточенным, как нож.       Она доела сэндвич, отодвинула тарелку — бесшумно, аккуратно, и встала. Юбка, которая теперь была ей велика, предательски сползла на бедро, и Матильда машинально поправила её, одёрнув ткань. Она направилась к выходу — туда же, куда до неё ушёл Пятый. Спина прямая, плечи расправлены, даже тринадцатилетнее тело не могло скрыть в ней ту, кто выжил в аду.       — Мы имеем право знать правду. — бросила Эллисон ей вслед.       Матильда остановилась на пороге, но не обернулась.       — А я имею право хранить молчание. — сказала она совершенно спокойно, почти равнодушно.       Диего усмехнулся — не ей, скорее ситуации, и сказал:       — Это обычно говорят заключённым.       Матильда медленно повернула голову, посмотрела на него через плечо — устало, но с какой-то странной теплотой.       — А этот дом — тюрьма. — сказала она. — И все вы чувствуете себя здесь заключёнными. Ты со мной не согласен?       Диего промолчал, но коротко кивнул. Матильда вышла. Её шаги затихли в коридоре — лёгкие, почти неслышные, как у кошки, как у той девочки, которая когда-то лазила по потолкам и отрывала себе руки, чтобы напугать братьев. Кухня снова погрузилась в молчание. Только старые часы тикали на стене, отсчитывая время.

***

      Коридоры академии тянулись бесконечно — такие же высокие, такие же холодные, какими Матильда запомнила их в детстве. Мраморные полы отражали её шаги, и Матильде казалось, что она слышит эхо своего прошлого — девочку с кудряшками, которая бегала здесь босиком, прижимая к груди свою оторванную руку, чтобы напугать Клауса. Стены помнили всё. Каждую ссору, каждый смех, каждую тайну, произнесённую шёпотом в темноте.       Матильда шла медленно, рассматривая знакомые детали. Потёртые перила. Трещину на второй ступеньке, о которую она споткнулась в семь лет. Пятно от краски, которое никто так и не оттёр. И вдруг она увидела её.       Грейс стояла в конце коридора у окна — свет падал на её светлые волосы, и она казалась вырезанной из старой фотографии. Та же причёска. То же платье. Та же мягкая улыбка, которая когда-то успокаивала по ночам. Матильда застыла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — быстро, испуганно, радостно. Она сделала шаг, потом ещё один. Её ноги не слушались — она хотела бежать, но шла как сквозь воду.       — Мама? — голос сорвался, и Матильда ненавидела себя за эту детскую дрожь.        Она выжила в апокалипсисе, провела сорок пять лет в аду, проработала в комиссии времени, а здесь, перед Грейс, снова стала маленькой девочкой, которой нужна была мама. Грейс повернулась. Её глаза — голубые, ясные, чуть кукольные, потому что они и правда были кукольными — расширились. Улыбка тронула губы — та самая, которую Матильда помнила с детства. Нежная. Безусловная.       — Матильда? — проговорила Грейс, и сделала шаг навстречу, и её голос зазвучал теплее, живее, чем обычно. — Ты вернулась.       Матильда кивнула, боясь, что если заговорит — расплачется.       — Я скучала по тебе и Пятому. — продолжала Грейс. — Он тоже здесь? Хотите есть? Я приготовлю ваши любимые сэндвичи. С ореховой пастой и зефирками?       Матильда почувствовала, как к горлу подступает ком.       — Всё в порядке, мама. — выдохнула Матильда, и слёзы хлынули по щекам — горячие, солёные, неудержимые. — Всё хорошо.       Она шагнула вперёд, раскрывая руки для объятия — того самого, которого ей так не хватало все эти годы. Грейс отступила на шаг назад. Матильда замерла. На лице Грейс всё ещё была улыбка — мягкая, добрая, запрограммированная. Но в ней появилось что-то новое. Осторожность.       — Мне запрещено подходить к тебе слишком близко. — сказала Грейс, и её голос звучал ровно, как зачитанное правило.       Матильда моргнула. Она не поняла. Не хотела понимать.       — Папы больше нет. — сказала она, убирая слёзы дрожащей рукой. — Ты больше не обязана следовать его глупым запретам.       Она снова шагнула к матери — медленно, чтобы не спугнуть, как к дикому животному. Но Грейс снова отступила — ровно на шаг, механически, без тени сомнения.       — Твой отец сказал мне, — Грейс наклонила голову, будто прислушиваясь к голосу в своей памяти. — цитирую: «Никогда и ни при каких условиях, кроме крайней необходимости, например в случае ранения, не подходить к Номеру Семь». — Она моргнула — раз, другой, и улыбка вернулась на место, как маска. — Я не могу подойти к тебе, Матильда. Даже после смерти твоего отца этот приказ имеет силу.       Матильда смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри неё ломается. Не то чтобы сердце. Что-то глубже. Вера в то, что этот дом когда-нибудь перестанет быть тюрьмой. Она вытерла слёзы рукавом — слишком большим, болтающимся на худой руке — и кивнула.       — Хорошо, мама. — сказала она тихо. — Я поняла.       Она пошла дальше по коридору, и не оборачивалась.       — Мисс Матильда, это правда вы?..       Она узнала этот голос раньше, чем повернулась. До боли знакомый. Тёплый. С лёгкой хрипотцой, которая появляется с годами.       — Пого! — Матильда бросилась к нему, не думая, не анализируя — просто тело рвануло само.       Она обняла его — старого, постаревшего, с сединой на морде — и прижалась щекой к его плечу. Пого пах деревом и старыми книгами — так же, как в детстве. Как в те времена, когда он учил их драться.       — Как же я рада видеть тебя! — выдохнула она, и голос дрогнул — в который раз за сегодня, но ей было всё равно.       Пого разомкнул объятия первым — но не сразу, дав ей время.       — Я вас тоже. — ответил он, и в его голосе было столько тепла, сколько Матильда не слышала ни от кого в этом доме. — Но позвольте узнать, мисс Матильда, где же вы и мистер Пятый так долго пропадали? И почему вы до сих пор не повзрослели? Вам должно быть уже двадцать девять лет.       Матильда усмехнулась — горько, устало.       — Это очень сложно объяснить, Пого. — сказала она, и провела рукой по волосам, откидывая выбившуюся прядь. — Это настолько долгая и тяжёлая история, что мне страшно вспоминать.       Она замолчала. Пого ждал, не перебивая. Он всегда умел ждать.       — Пого. — проговорила Матильда, поднимая на него глаза. — Почему отец запретил маме приближаться ко мне?       Пого отвел взгляд. Это длилось всего секунду — но Матильда заметила. Она научилась замечать такие вещи за сорок пять лет в аду.       — Я не могу рассказать вам причину. — сказал шимпанзе тихо.       Матильда кивнула — себе, своим мыслям.       — Значит, ты знаешь почему. — уверенно сказала номер Семь.       Пого вздохнул — тяжело, по-человечески.       — Я бы очень хотел рассказать вам, мисс Матильда. — сказал он, и в его голосе прозвучала боль, которую он не мог скрыть. — Но не могу. Я дал слово мистеру Харгривзу, что эта тайна будет раскрыта не мной, а только им.       Матильда усмехнулась. Та же усмешка, что была у Пятого. Та же, что появлялась, когда боль становилась слишком острой, что приходилось залить её сарказмом.       — Ну, похоже, теперь старик забрал эту тайну с собой в могилу. — сказала она, и в её голосе не было сожаления и скорби, только усталость.       Она повернулась к портрету. Он висел в конце гостиной — массивная рама, тусклое золото, и двое детей на холсте. Мальчик с темными волосами в школьной форме, с острыми скулами и взглядом исподлобья. Девочка с кудряшками, в такой же строгой форме академии. Они стояли рядом — не касаясь, но так близко, что между ними не было места для воздуха.       Матильда смотрела на себя. Нет, не на себя. На ту девочку, которой не стало. На ту, которую похоронили здесь, в этом доме, даже не найдя тела.       — Красиво вышло. — сказала она, кивнув в сторону картины. — Очень реалистично.       Пого подошёл ближе, встал рядом.       — Это всё мистер Харгривз. — сказал он тихо. — Однажды он прекратил ваши поиски, видимо, смирившись с мыслью, что вы оба погибли. У нас не было ваших останков, поэтому похорон не состоялось. А вместо них сэр Реджинальд изобразил вас с мистером Пятым на холсте как живых. — Он помолчал. — Думаю, он хотел, чтобы все помнили вас обоих.       Матильда смотрела на портрет долго. Вглядывалась в глаза девочки на холсте — такие же, как у неё сейчас. Голубые. Усталые. Но в них ещё теплился свет — тот, который погас в апокалипсисе.       — Отец нарисовал этот портрет не потому, что скучал по нам или скорбел, Пого. — сказала она, и её голос стал твёрже.       Она сделала несколько шагов к выходу из гостиной — медленно, словно прощаясь с чем-то. Но на пороге остановилась и обернулась.       — Он нарисовал его, чтобы остальные его дети помнили, к чему приводит непослушание.       Пого не ответил. Матильда вышла в коридор и направилась к лестнице. Её шаги звучали тихо, почти беззвучно — привычка, выработанная годами скрытности. Лестница вела на второй этаж. Туда, где когда-то была её комната. Где на стенах остались следы от её пальцев — там, где она взбиралась на потолок. Она шла и чувствовала, как этот дом давит на плечи. Как стены помнят всё — каждую её тайну, каждый запрет, каждую слезу, которую она не пролила при отце. Но она не остановилась. Матильда Харгривз, которой было пятьдесят восемь лет в теле тринадцатилетней девочки, поднималась по лестнице в свою комнату.

***

      Комната Матильды почти не изменилась. Те же обои в мелкий цветочек, которые она ненавидела ещё в детстве. Тот же письменный стол у окна, исцарапанный ручкой — когда-то она вырезала на нём свои инициалы М.Х. и сердечко вокруг буквы «П». То же кресло, в котором она любила читать комиксы, свесив голову вниз.       Матильда открыла шкаф и замерла. Ряды вешалок. Тёмно-синяя форма. Та самая, в которой она бегала по стенам, пока отец не видел. Та самая, в которой сидела за ужином, поймав взгляд Пятого, и смущённо поправляла рукава.       — Чтоб тебя, Реджинальд. — выругалась Матильда громко, с чувством, с расстановкой, вкладывая в эти слова всё, что копилось сорок пять лет. — И твою школьную форму. И твои дурацкие правила по поводу матери. И твой ёбанный портрет.       Эхо её голоса разнеслось по пустой комнате гулко и одиноко, но выбора не было. Таскаться в большой одежде, которая болталась на ней, как на вешалке, было невозможно, да и юбка то и дело сползала на бедра, и Матильда ловила себя на мысли, что вот-вот предстанет перед повзрослевшими братьями и сестрами в совершенно неподобающем виде.       Она стянула с себя пиджак не по размеру и натянула белую рубашку. Пуговицы застегнулись легко — тело-тринадцатилетки было именно таким, каким её запомнил этот дом. Рукава оказались чуть коротковаты, но это было лучше, чем тонуть в чужой одежде. Шорты — тёмно-синие, форменные, с идеально сидящей резинкой — заменили юбку, которая норовила упасть при каждом шаге. Матильда застегнула молнию, одёрнула край, проверяя, нигде ли не топорщится.       Она подошла к зеркалу. Старое, в потёртой деревянной раме, с крошечным сколом в левом нижнем углу — туда когда-то попал мяч, которым Клаус играл в её комнате, пока отец не вышел и не конфисковал его на месяц. На неё смотрела девочка, почти та же, что пропала семнадцать лет назад для этого мира и времени. Кудряшки — те же, только сейчас они были распущены и падали на плечи. Глаза — голубые, усталые, в них застыла какая-то новая глубина, которой не должно быть у тринадцатилетних. Она поправила шорты — чуть натянула пояс, одёрнула край, чтобы сидели ровно.       Она вышла из комнаты. Коридор второго этажа был пуст. Длинный, как в детстве, с высокими дверями и тусклыми бра на стенах. Матильда сделала несколько шагов к лестнице — и вдруг замерла. Мысль пришла внезапно, как удар током — почти буквально. Она не использовала свои способности почти сорок пять лет. В апокалипсисе не было стен, по которым стоило лазить, только руины. А в комиссии времени было не до скалолазания по стенам и потолку.

А что, если навык утерян?

      Она спустилась на первый этаж, и подошла к ближайшей стене — там, где когда-то оставила первые отпечатки пальцев, пытаясь забраться на потолок, чтобы напугать проходящего мимо Клауса. Старые следы стёрлись, покрытые слоями новой краски.       Матильда прислонила ладонь к стене и расправила пальцы. Она чувствовала это — молекулярное притяжение, липкость, которая возникала между её кожей и поверхностью. Слабо, непривычно, как давно забытое движение мышц. Вторая ладонь.       — Давай же. — прошептала она.       Одна нога. Вторая. Мир перевернулся — Матильда сделала шаг вверх, и стена стала для неё полом. Руки двигались увереннее с каждым движением, ноги подтягивались автоматически — тело помнило то, что разум почти забыл. Она добралась до потолка за несколько секунд. Пальцы нашли сцепление как будто были наказаны суперклеем, и она повисла вниз головой, как в детстве. Как тогда, когда пряталась от Диего в библиотеке. Матильда усмехнулась. Тихий, торжествующий звук вырвался из груди.       — Не разучилась. — прошептала она.       И поползла дальше. Бесшумно, как паук. И услышала, что в гостиной доносились голоса. Она замерла на потолке прямо над дверным проёмом. Тело расслабилось, распределив вес между четырьмя точками опоры — две ладони, две ступни. С такого ракурса её было почти не видно — только если специально поднять голову и знать, куда смотреть.       — Приятно видеть, что папа не забыл нас. — голос Пятого звучал ровно, почти отстранённо, но Матильда знала его слишком хорошо, чтобы не заметить: он играет.       Она видела, как он окинул взглядом их совместный портрет — тот самый, на котором они застыли детьми, какими их запомнил этот дом. Потом он повернулся к Ване.       — Мы, кстати, прочли твою книгу. — сказал он, и спрятал руки в карманы форменных шорт — тёмно-синих, как и у Матильды, потому что другого выбора у него тоже не было. — Я случайно нашёл её в уцелевшей библиотеке. — Он сделал несколько шагов по гостиной, и его голос стал тише. — Матильда очень сильно плакала на главе о смерти Бена.       У Матильды что-то сжалось в груди. Она помнила ту главу, помнила, как сидела в руинах, прижавшись спиной к обгоревшей стене, и читала, как слёзы текли по щекам, смешиваясь с пеплом. Как Пятый сидел рядом и ничего не говорил — просто держал её за руку, пока она не перестала дрожать.       — Книга вышла неплохой, учитывая все… обстоятельства. — проговорил Пятый, и остановился у камина. — Это было очень смело — выдать все семейные секреты. Наверняка все были в восторге.       Ваня опустила голову.       — Они меня ненавидят… — сказала она, и в её голосе была такая горечь, что Матильде захотелось спуститься с потолка и обнять её.       — О, это не худшее, что могло случиться… — усмехнулся Пятый, невесело, одними уголками губ.       — Ты о том, что случилось с Беном?       Пятый молчал так долго, что Матильда почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Она видела, как сжались его челюсти, как на щеках проступили жёлваки — неосознанная привычка, которая осталась с ним ещё с детства. Он всегда так делал, когда злился или когда боялся.       — Тяжело было? — спросил он наконец.       Ваня кивнула, молча и опустила голову ещё ниже. Пятый отвёл глаза. Матильда затаила дыхание.       — Можно я задам вопрос о вас с Матильдой? — голос Вани был тихим, осторожным, будто она касалась чего-то хрупкого.       — Валяй. — проговорил Пятый, не обернувшись.       — Вы женаты, но как будто чужие. — Ваня помолчала, подбирая слова. — У вас всё в порядке?       Матильда замерла, даже дышать перестала. Пятый долго молчал. Она видела его прямую спину, руки в карманах, лёгкий наклон головы. Он думал. Она знала это по тому, как напряглись его плечи.       — У нас в последние годы проблемы в отношениях. — сказал он наконец. И голос его был таким спокойным, таким ровным, будто он обсуждал погоду. — Я долго думал и пришёл к выводу, что нам… следует взять паузу.       Матильда почувствовала это всем телом. Боль. Не острая, как удар ножа. Нет. Глубокая, тягучая, как будто кто-то запустил руку в её грудь и сжал всё, что там было, в кулак. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, неровными, слепыми толчками. И в тот же миг её пальцы потеряли сцепление с потолком. Она почувствовала, как тело становится тяжелее, как притяжение тянет её вниз — на пол, к реальности, которая только что раскололась на две части. Ещё секунда — и она упадёт. И её услышат и увидят.       Матильда прижала пальцы сильнее к потолку так, что побелели костяшки. Тело дёрнулось, но она не упала. Способность восстановилась от внезапного потрясения.       — Пятый, пожалуйста, сначала подумай ещё раз очень хорошо. — голос Ваны стал твёрже, чем Матильда когда-либо слышала. — Ты сделаешь очень больно Матильде, если предложишь ей паузу. Вы были вдвоём сорок пять лет. Неужели этого мало, чтобы понять, что вы двое любите друг друга?       Матильда зажмурилась. Сорок пять лет. Она помнила каждый из них. Как они кормили друг друга едой с руки, которую смогли найти. Как он укрывал её своим пиджаком, когда по ночам становилось холодно. Как она прижималась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — единственное живое сердце в мёртвом мире. Как они держались за руки и смотрели на пепел, падающий с неба. Как он поцеловал её в первый раз после того, как они нашли кольца в разгромленном ювелирном. Как он назвал её женой.       — Всё куда сложнее, чем ты думаешь, Ваня. — голос Пятого потерял свою ровность. В нём появилось что-то усталое. Сломанное. — Ты ещё очень молода и не понимаешь всего. Любовь — это же не детский романтический мюзикл, где споёшь песенку — и всё будет хорошо.       Он замолчал. Матильда смотрела на его спину. Тонкую. Напряжённую. Такую одинокую, даже сейчас, когда в комнате был ещё один человек.       — Но я подумаю над твоими словами. — сказал он тихо. — Матильда мне очень дорога и я не хочу её терять.       Матильда слушала эти слова и не знала, верить им. Она уже не знала — боится ли она потерять его или уже потеряла. Она медленно, осторожно отклеила ладони от потолка. Опустилась на стену, потом на пол — бесшумно, как кошка. Привычка, выработанная годами. Её шаги в коридоре почти не звенели. Она шла, не зная куда, но подальше от гостиной. Подальше от его слов, которые всё ещё звенели в ушах.

«Взять паузу».

      Она усмехнулась — горько, по-взрослому, не по-детски.       — В апокалипсисе и комиссии не берут пауз, любимый. — прошептала она в пустоту. — Только выживают.       И тишина коридора поглотила её голос, как пепел — всё, что когда-то было живым.

***

      Мелкий, холодный дождь создавал ощущение промозглой, совсем не весенней сырости. Капли барабанили по листьям, по камням мостовой, по зонтам — чёрным, и одному смешному прозрачному с розовой каймой. Небо было серым, будто сама природа решила, что этот день не заслуживает солнца.       Все Харгривзы вышли во внутренний дворик академии. Кто-то стоял с прямой спиной, кто-то курил, кто-то просто смотрел в землю, избегая чужих взглядов. Они собрались здесь, чтобы наконец похоронить своего отца. Человека, который дал им всё — и ничего, который хотел сделать их супергероями и сломал их детство.       Матильда держала чёрный зонт и стояла чуть поодаль от остальных, стараясь не смотреть на Пятого. Но каждую секунду, каждую долю секунды она ощущала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, и кажется виноватый. Она не знала и не хотела знать. Она подошла к Ване. Без слов. Просто встала рядом, и Ваня молча подвинулась к ней, обнимая её за плечо.       — Что-то случилось? — улыбалась Грейс. Её идеальные губы растянулись в механической улыбке, а глаза смотрели на детей с недоумением. — Зачем мы здесь? Погода ведь отвратительная.       Повисло неловкое молчание. Харгривзы недоумённо переглянулись. Кто-то опустил взгляд. Кто-то сжал челюсти.       — Папа умер, помнишь? — Эллисон произнесла это мягко, но в её голосе слышалась усталость.       Она, похоже, уже устала объяснять матери то, что та забывала снова и снова.       — Ах, да… Точно. — Грейс неловко замялась и умолкла. Её улыбка не померкла — она не умела меркнуть, но в ней появилось что-то растерянное, почти детское.       — С мамой всё нормально? — шёпотом спросила Эллисон у Диего.       Диего кивнул, глядя на мать с любовью, которую не мог скрыть. Он всегда любил Грейс больше других — или, может быть, просто не стеснялся этого.       — Да-да, она в порядке. Ей просто нужен отдых. Ну… подзарядка.       Клаус, прячась под смешным прозрачным зонтом с розовой каймой, достал портсигар и закурил. Дым смешивался с дождём, поднимался вверх и растворялся в сером небе. Он не смотрел на урну. Он смотрел на Матильду — и улыбался. Та единственная, кто поддержал его в этом безумном доме, стояла под чёрным зонтом, сжав губы в тонкую линию.       Пого, хромая и опираясь на трость, вышел вперёд. В его глазах блестела влага — то ли дождь, то ли что-то другое.       — Можешь приступать, дорогой. — сказал он Лютеру, который держал в руках урну с прахом отца.       Лютер открыл крышку и перевернул сосуд. Серый пепел высыпался в мокрые листья, как мусор без музыки, без речей, без единого слова. Он просто упал на землю, смешался с грязью и дождём, и стал частью этой сырой, холодной весны.       — Наверное, с ветром было бы лучше… — произнёс Лютер, и в его голосе прозвучало сомнение.       Он оглянулся на семью — и встретил молчание.       — Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать? — Пого попытался сгладить неловкость момента. Его голос звучал мягко, примиряюще, но в нём не было уверенности, скорее мольба.       Тишину расколол голос Матильды. Громкий, чёткий, как удар кнута.       — Про мертвых либо хорошо, либо ничего.       Она сделала паузу. Все повернулись к ней.       — Поэтому…       Она демонстративно замолчала. Клаус засмеялся — громко, искренне, не сдерживаясь. Смех разнёсся по двору, смешиваясь с шумом дождя, но под взглядами остальных он притих. Но улыбка осталась. Он смотрел на Матильду так, будто она только что сказала самую умную вещь в мире.       — Ну хорошо… — Пого вздохнул. — Я должен сказать. — Он поднял голову, и его голос стал твёрже. — Сэр Реджинальд Харгривз сделал меня тем, кто я есть. Только за это я буду вечно ему обязан. Он был моим хозяином и моим другом. И мне его очень не хватает. После себя он оставил непростое наследие…       — Он был монстром.       Диего перебил Пого. Не повышая голоса, спокойно, твёрдо. В его глазах горела обида, которую не могли смыть годы. Клаус захихикал, предвкушая скандал — у него был особый нюх на семейные драмы.       — Он был плохим человеком и ужасным отцом. — продолжал Диего, и каждое слово падало как камень. — И мир без него стал лучше…       — Диего! — Эллисон попыталась его остановить, но он не слышал.       — Моё имя — Номер Два. А знаешь, почему так? Потому что он нас никогда не любил. Наш отец не пожелал дать нам настоящих имён. Он поручил это маме…       — Мне приготовить что-нибудь поесть? — Грейс оживилась, услышав, что речь идёт о ней. Её глаза загорелись, улыбка стала шире — механическая, но такая знакомая.       — Нет, не нужно, мам. — тихо сказала Ваня.       Диего вышел на середину двора. Дождь мочил его волосы, стекал по лицу, но он не замечал.       — Хотите выказывать почести? Ради Бога! — Он развёл руками, обращаясь ко всем и ни к кому. — Но хотя бы не обманывайте себя в том, кем он был.       — Тебе лучше замолчать… — Лютер процедил это сквозь зубы.       Его огромные кулаки сжались, и казалось, что воздух вокруг него стал тяжелее.       Матильда закатила глаза. Этот жест был таким знакомым, таким привычным — она делала его ещё в детстве, когда братья начинали спорить о том, кто сильнее, когда Клаус нёс очередную чушь про мертвых, когда отец произносил свои ледяные речи.       Она опустила руку и нашла ладонь Вани. Просто взяла и сжала — крепко, как в детстве. Как тогда, когда они сидели в углу гостиной, а Эллисон кружилась в центре, и все смотрели только на неё.       — Матильда, куда мы идём? — удивилась Ваня, когда Седьмая потянула её за собой — прочь от споров и дождя.       Матильда не ответила. Она просто шла вперёд, ведя Ваню за собой.

***

       Дождь всё ещё моросил, когда Матильда и Ваня вышли из академии. Не через парадный вход, а через боковую дверь, которую в детстве знали только те, кто хотел сбежать от тренировки или от очередной лекции отца. Та, что вела в маленький закоулок слева от дома, где даже в самые солнечные дни было сыро и сумрачно.       Ваня шла следом, всё ещё не понимая, куда они направляются. Её ботинки хлюпали по мокрому асфальту, волосы намокли под дождём, но она не жаловалась. Рядом с Матильдой она чувствовала себя… спокойнее. Как в детстве, когда они сидели в углу гостиной и просто молчали, пока остальные спорили, кто круче.       Матильда остановилась, повернулась к сестре, и на её лице появилась та самая усмешка — хулиганская, мальчишеская, которую Ваня помнила с детства. Та, которая появлялась перед тем, как Матильда отрывала себе руку, чтобы напугать Клауса, или забиралась на потолок, чтобы подслушать разговор взрослых.       — Не хочешь прокатиться? — спросила она, и в её голосе звучало что-то почти беспечное.       Словно они не хоронили только что отца. Словно её брак не трещал по швам. Словно ей снова было тринадцать — по-настоящему, а не только телом.       Ваня растерянно огляделась. Закоулок был пуст, только припаркованные машины вдоль стены — старые, потрёпанные, покрытые каплями дождя.       — У меня нет машины. — сказала она, и в её голосе прозвучало сожаление, будто она извинялась за то, что не может предоставить транспорт.       Матильда усмехнулась — шире, ярче, и в этом жесте было что-то от того самого Клауса, которого она обожала.       — Зато у меня есть.       Она шагнула к ближайшей машине — чёрной, с тусклым блеском на капоте, где дождь собирался в мелкие капли. И со всего размаха стукнула ладонью по капоту. Звук разнёсся по тихому переулку — глухой, уверенный.       Ваня моргнула.       — Это машина Диего. — сказала она осторожно, будто говоря очевидную вещь.       Но Матильда уже запустила руку в карман форменных шорт. Её пальцы сомкнулись на чём-то металлическом, и она извлекла на свет связку ключей. Победно встряхнула ими, и брелок звякнул, как маленький колокольчик.       — Теперь моя. — сказала она просто и без тени сомнения.       Ваня открыла рот, закрыла, а потом открыла снова.       — Откуда у тебя ключи?       Матильда пожала плечами — небрежно, по-взрослому, хотя это движение на её тринадцатилетнем теле выглядело почти комично.       — Диего не помешало бы лучше следить за своими вещами. — ответила она, и в её голосе не было ни капли вины, только та самая усмешка, от которой у Клауса поднималось настроение, а у Диего — давление.       Она нажала на кнопку брелка. Машина пискнула, моргнула фарами, и замки щёлкнули, открываясь. Матильда открыла дверь водительского сиденья, скользнула внутрь и быстро осмотрела приборную панель. Всё как у старых моделей — ничего сложного. Она завела двигатель, и машина ожила под её пальцами.       Из опущенного стекла окна выглянула её голова — кудряшки намокли, на щеке блестела капля дождя.       — Ну, так ты садишься? — спросила она, и в её голосе не было просьбы. Было утверждение.       Ваня колебалась секунду, потом открыла дверь пассажирского сиденья и села рядом. Кожаное сиденье скрипнуло под её весом. Запахло старым деревом и каким-то мужским одеколоном.       — Ты умеешь водить? — спросила Ваня, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство, смешанное с лёгкой тревогой.       Матильда усмехнулась — той самой усмешкой, которую она приберегала для моментов, когда нужно было выглядеть увереннее, чем она чувствовала.       — Я умею вообще всё. — сказала она, и это прозвучало так, будто она не хвасталась, будто констатировала факт.       Она переключила передачу, нажала на газ. Шины взвизгнули по мокрому асфальту, и машина рванула с места — быстро, уверенно, с той долей бесшабашности, которая всегда отличала Матильду от остальных Харгривзов.       Ваня вцепилась в поручень, но не закричала. Она смотрела на сестру — на её профиль, острый и сосредоточенный, на её пальцы, сжимающие руль, на её губы, которые беззвучно шептали что-то в такт движению. Машина вылетела на главную дорогу. Дождь стучал по крыше, дворники ритмично рассекали капли, и казалось, что весь мир остался позади.       — Я так скучала. — сказала вдруг Ваня. — По тебе. По… этому. По тому, как ты всё бросала и тащила меня с собой.       Матильда не ответила сразу. Она смотрела на дорогу — мокрую, скользкую, убегающую вдаль.       — Я тоже скучала, Ваня. — сказала она наконец. — По тому, какой я была здесь.       Они ехали молча. И в этом молчании было что-то тёплое, почти уютное. То, что бывает только между сёстрами, которые прошли через ад и не отпустили друг друга. Дождь барабанил по крыше машины, дворники работали в ритме, который мог бы показаться успокаивающим — если бы не скорость. Стрелка спидометра дрожала где-то там, куда обычные водители заглядывают только на гоночных треках. Дорога была пуста — ни одной машины, ни одного пешехода, только мокрый асфальт, убегающий вперёд, и серое небо, сливающееся с горизонтом.       Матильда вела молча. Пальцы сжимали руль так сильно, что побелели костяшки. Она не смотрела на Ваню. Она вообще ни на что не смотрела — только вперёд, в эту бесконечную пустоту.       Ваня давно хотела спросить, но боялась нарушить хрупкую тишину, повисшую между ними. Она чувствовала — что-то не так. В том, как Матильда дышит. В том, как её плечи напряжены. В том, как машина несётся быстрее, чем было бы безопасно.       — Всё в порядке? — спросила Ваня наконец. Тихий голос прозвучал почти шёпотом.       Матильда ответила слишком быстро. Слишком громко. Слишком ярко.       — Конечно же, всё в порядке! — Она даже улыбнулась — такой улыбкой, которая не касалась глаз. — Что может быть не в порядке?!       Ваня открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, но Матильда уже продолжала. Слова вырывались из неё, как вода из прорванной плотины.       — Мой муж, с которым я прожила сорок с лишним лет в аду, не хочет же взять паузу в браке?! — выкрикнула это Матильда, не отрывая взгляда от дороги.       Её голос дрожал — от злости, от боли, от всего, что копилось внутри слишком долго. Ваня ахнула. Её рука сама собой потянулась к поручню, но не от скорости — от потрясения.       — Ты слышала… — начала она, но Матильда перебила.       — Да, слышала. — её голос вдруг стал тишим, усталым. — Я слышала каждое слово.       Машина резко затормозила. Шины взвизгнули по мокрому асфальту, и они остановились прямо перед небольшим зданием с яркой неоновой вывеской.

«Queen Burger»

      Ваня узнала это место сразу. Те же облупившиеся буквы. Те же грязные окна. Тот же запах жареного мяса, доносившийся даже сквозь закрытые двери.       — Это то самая закусочная. — сказала она медленно, глядя на вывеску. — Откуда ты брала те бургеры и приносила их к моей комнате в детстве.       Матильда выключила двигатель. В наступившей тишине было слышно только, как дождь стучит по крыше — мерно, успокаивающе, совсем не в такт её сердцу.       — Да. — медленно сказала она. — Не хочешь перекусить?       Она повернулась к Ване, и в её глазах — этих вечно усмехающихся, вечно спрятанных глазах — Ваня увидела нечто новое. Усталость, которая не лечится сном. Пустоту, которую не заполнить едой. И что-то ещё — что-то хрупкое, почти детское, что просилось наружу.       — И… — Матильда замолчала на секунду, сглотнула, и её голос стал совсем тихим, почти беззащитным. — Мне не помешал бы близкий человек, который может выслушать меня и подставить своё плечо под мои слёзы.       Ваня смотрела на неё, на эту маленькую девочку в мокрых кудряшках, с чужими ключами в кармане, с сорокапятилетней душой, которая никогда не знала покоя.       — Разумеется. — сказала Ваня просто.       Они вышли из машины. Дождь дождь уже начал переставать капать. Они просто подошли ко входу в «Queen Burger», где когда-то давно Матильда покупала бургеры, чтобы поделиться с сестрой, которую никто не замечал.       Дверь скрипнула. Внутри пахло жареным луком. И, здесь, среди пластиковых столов и дешёвых салфеток, Матильда наконец позволила себе выдохнуть.       Внутри закусочной было почти пусто. Пластиковые столы блестели под тусклым неоновым светом, воздух пах жареным маслом и сладким сиропом для молочных коктейлей.       Матильда и Ваня сели за столик у стойки — старые, потёртые барные стулья с треснувшим чёрным кожзамом. Матильда сразу же потянулась к маленькому колокольчику, который стоял на прилавке, и коротко в него позвонила. Звон разнёсся по пустому залу — жалобный, металлический, но какой-то домашний.       Из кухни вышла молодая девушка в заляпанном фартуке и с усталыми глазами человека, который работает в фастфуде не первый год. Но улыбка у неё была настоящая — тёплая, простая, без капли той фальши, к которой Матильда привыкла в Комиссии.       — Здравствуйте, что будете заказывать? — спросила девушка, доставая блокнот.       Матильда заказала, не глядя на меню:       — Два обычных. И кофе, чёрный. — Она повернулась к Ване. — А ты что думаешь из напитков?       Ваня на секунду замялась — вспоминала, сколько лет прошло с тех пор, как она последний раз сидела в таком месте, где не нужно было притворяться.       — У вас есть зелёный чай? — спросила она у сотрудницы.       Девушка улыбнулась шире.       — Самый лучший.       — Спасибо. — кивнула Матильда, хотя благодарность предназначалась не за чай, а за то, что этот маленький кусочек нормальности всё ещё существовал в мире, который катился в пропасть.       Сотрудница скрылась на кухне. Остался только шум фритюрницы и едва слышное жужжание холодильников. Матильда молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести дух, а потом заговорила — негромко, почти буднично, будто рассказывала о погоде.       — Знаешь, что мы обнаружили с Пятым, когда попали в будущее?       Ваня насторожилась. Было что-то в этом голосе — в этой странной, ровной интонации — что заставляло замереть и слушать.       — Что? — спросила она.       Матильда посмотрела на неё. В её глазах не было страха или надежды. Была только пустота, которую не могли заполнить ни бургеры, ни кофе, ни даже присутствие сестры.       — Ничего. — Она сделала паузу. — Абсолютно ничего. Мир умер. Произошла какая-то катастрофа, которая испепелила всё человечество с лица Земли. Мы с Пятым нашли газету и узнали дату, когда это произошло.       Она взяла салфетку, повертела её в руках — просто чтобы было чем занять дрожащие пальцы.       — Ваня, конец через восемь дней.       Ваня застыла. Её рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось наружу. Она смотрела на Матильду — на эту маленькую девочку с кудряшками — и не могла поверить или не хотела.       — Я не знаю, из-за чего это случится и как это остановить. — добавила Матильда тихо.       В ту же секунду из кухни вышла сотрудница с подносом. Запахло жареным мясом и горячим кофе. Она поставила перед ними бургеры, кружку с чёрным кофе и большую чашку зелёного чая.       — Приятного аппетита. — сказала девушка и, взяв деньги за заказ, снова исчезла в глубине кухни.       Ваня заплатила — не глядя, не считая, механически вытащив из кармана несколько купюр. Она всё ещё не могла говорить.       Бургеры аппетитно дымились на тарелках. Кофе остывал. Матильда откусила большой, жадный кусок — как делала в детстве, когда возвращалась сюда со спрятанными деньгами, чтобы купить еду для сестры, которую никто не замечал.       — Мы с Пятым выживали в этом аду. — продолжила она, жуя. Голос был занят, но слова звучали чётко, будто отточенные десятками повторений. — Искали еду, воду. Кстати, вино было найти куда легче, чем чистую воду.       Она отпила кофе — чёрный, горький, слишком горячий. Обожгла губы, но даже не поморщилась.       — Мы похоронили вас. — её голос дрогнул в первый раз, только на секунду. — Я тогда думала, что Клаусу каким-то образом удалось выжить, потому что мне казалось, что его сердце всё ещё бьётся. Тихо, редко, но бьётся.       Ваня сидела, не прикасаясь к еде. Она смотрела на сестру и видела её — ту самую Матильду, которая в детстве забиралась на потолок, чтобы её не заметили. Которая ненавидела правила и нарушала их с улыбкой. Которая отрывала себе руку, чтобы насмешить Клауса. Которая сейчас сидела перед ней и рассказывала о конце света так, будто это было просто частью её жизни.       — Именно поэтому на кухне ты… — начала Ваня, но Матильда её перебила — мягко, без раздражения.       — Да. Я хотела услышать, как бьётся его сердце. И убедиться, что мне не кажется. В этот раз.       Она замолчала. Взяла бургер, но не откусила — просто держала в руках, чувствуя тепло через бумажную обёртку.       — Мы с Пятым были настоящими счастливыми супругами. — сказала она наконец. — Мы не ссорились. Заботились друг о друге. Он укрывал меня своим пиджаком по ночам, а я отдавала ему последний кусок хлеба. Мы держались за руки и смотрели на пепел, падающий с неба. И это был… это был наш ад, но мы были в нём вместе.       Она отпила ещё кофе, почти до дна.       — Потом нам выпал шанс вступить в организацию. Она называется Комиссия времени. Она занимается тем, что следит за тем, чтобы мир не уничтожился, и убивает тех, кто им мешает. Нам предложили работу и обещали, что потом мы сможем вернуться к вам.       Её голос стал тише, почти шёпотом.       — Пятый был полевым агентом. Киллером, если говорить прямо. Ему не нравилось убивать. Я была менеджером — решала, кто должен умереть, чтобы все остальные жили. Мне это тоже не нравилось.       Она поставила кружку на стол. Чёрная гуща скользнула по дну.       — В Комиссии всё-то и изменилось. Мне кажется, когда мы были только вдвоём в том аду, нам было намного лучше. А когда мы перешли в новый ад, что-то изменилось. Мы стали отдаляться друг от друга.       Матильда посмотрела на Ваню — прямо, открыто, без тени той вечной усмешки, которая обычно прятала её настоящие чувства.       — Но потом мы нарушили контракт и вернулись к вам. Я сотни раз говорила Пятому, что в уравнении ошибка, но он меня не слушал. — Её голос сорвался. — Он вообще не слушает меня в последнее время.       Бургер остывал. Зелёный чай Ваня так и не попробовала. В зале было тихо. Только дождь за окном напоминал, что время идёт. И что через восемь дней — возможно, раньше — оно может остановиться для всех. Ваня протянула руку и накрыла ладонь Матильды — холодную, дрожащую, такую маленькую. Не сказала ни слова. Просто держала. И в этом молчании было больше утешения, чем во всех речах, которые Матильда слышала за последние сорок пять лет.       Внезапно дверь в «Queen Burger» открылась с металлическим звоном. Матильда даже не подняла головы — мало ли кто заходит в придорожную закусочную в дождливый вечер. Но Ваня замерла. Её пальцы, всё ещё лежащие поверх ладони Матильды, вдруг побелели и сжались.       — Матильда… — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ужаса, что Матильда наконец подняла взгляд.       Пять мужчин в чёрной военной форме. Автоматы. Балаклавы, скрывающие лица. Ни нашивок, ни опознавательных знаков — только глухая, безликая угроза, входящая в зал с чёткой, отрепетированной синхронностью. И все пять автоматов были нацелены на Матильду.       Ваня ахнула — громко, по-детски беспомощно, и дёрнулась назад, будто хотела закрыть сестру собой.       — За прилавок. — голос Матильды прозвучал резко, командным тоном, которого Ваня никогда у неё не слышала. В нём не было страха. Только холодный, рассчитанный контроль. — Живо. И не высовывайся.       Ваня хотела возразить, но ноги уже несли её за стойку, под защиту металлического прилавка. Она упала на пол, прижалась спиной к холодной плите и замерла, молясь всем богам, которых знала.       Мужчины окружили Матильду. Тот, что стоял в центре — видимо, старший — сделал шаг вперёд.       — Если не хочешь, чтобы она пострадала, — кивок в сторону прилавка. — то идти с нами. Они хотят поговорить.       Матильда не двинулась с места. Она сидела на своём барном стуле, держа в руке остывший бургер, и смотрела на них так, будто они были не вооружёнными солдатами, а назойливыми мухами.       — Мне нечего им сказать. — ответила она ровно.       Мужчина вздохнул. В этом вздохе было что-то усталое, почти человеческое.       — Не заставляй меня стрелять в ребёнка и жить с этим всю оставшуюся жизнь.       Матильда усмехнулась. Та самая усмешка — холодная, опасная, та, которая появлялась перед тем, как мир вокруг неё взрывался.       — Не переживай.— сказала она спокойно. — Жить тебе не придётся.       В следующую секунду она отсоединила свою левая кисть отделилась от запястья. Звук был почти не слышен — тихий, влажный чпок. Но мужчины его услышали. Они все смотрели, как маленькая девичья рука отделяется от тела и остаётся лежать на столе, шевеля пальцами.       Матильда схватила степлер со стойки — тяжёлый, офисный, которым скрепляли документы — и прыгнула. Её тело взметнулось вверх, ноги приклеились с потолком, и в следующее мгновение она уже бежала по нему вверх ногами, как паук.       — Огонь! — скомандовал старший, и автоматы застрочили.       Пули разрывали пластиковые столы, дырявили стены, разбивали стеклянные витрины. Но Матильда была быстрее. Она скользила по потолку, перебирая ногами, уворачиваясь от очередей с той лёгкостью, которая даётся только десятилетиями выживания в аду.       Её левая кисть, оставшаяся на столе, вдруг ожила окончательно. Пальцы поджались, ладонь оттолкнулась от столешницы — и маленькая рука побежала по стойке, перебирая пальцами, как сороконожка. Она подбежала к одному из мужчин, прыгнула, забралась по его телу к голове и вцепилась ему в лицо, закрыв глаза.       — Что за… — он заорал и дёрнулся, перестав стрелять.       Тем временем Матильда спрыгнула с потолка — прямо на второго мужчину. Её ноги обхватили его шею, и она с силой откинула его голову назад. Хрустнуло так громко, что даже сквозь стрельбу было слышно. Она оставила скрепку на его шее. Глубоко. Металлический язычок впился в плоть. Мужчина упал лицом вниз и не двинулся.       — Раз. — сказала Матильда спокойно, как считалочка.       Двое других — тот, что был спереди, и тот, что сзади — выстрелили одновременно. Но Матильда прыгнула и уже была на потолке. Пули встретили друг друга — и оба мужчины упали, скошенные собственными очередями.       — Два. Три.       Она спрыгнула. Тело двигалось само — без мыслей, без сомнений, как отточенный механизм. Рука схватила металлический поднос с соседнего столика — и он полетел в четвёртого мужчину, ударив его по лицу, заставив пошатнуться. Матильда подхватила автомат с мёртвого тела, прицелилась, выстрелила. Одна пуля — короткая, точная. И мужчина упал на пол.       — Четыре.       Пятый мужчина, тот, у которого на лице всё ещё висела её левая кисть, наконец стряхнул её. Рука упала на пол, перекатилась и побежала обратно к хозяйке, перебирая пальцами.       Мужчина стоял посреди кафе, тяжело дыша и смотря на своих мертвых напарников. Его автомат дрожал в руках.       — Пощади! — выдавил он. Голос сел от ужаса. — У меня жена и двое детей.       Матильда смотрела на него. В её глазах не было ненависти. Не было жалости. Была только пустота — то, что остаётся после того, как перестаёшь считать, сколько жизней у тебя на счету.       — Пять. — сказала она и нажала на спуск.       В кафе стало тихо. Только где-то капала вода из пробитой трубы. Только пахло жаренным мясом, кровью и холодным кофе. Ваня высунулась из-за прилавка. Её лицо было белым, как бумага. Глаза расширены, рот приоткрыт — она смотрела на сестру так, будто видела её впервые.       — Это… — начала Ваня, но язык не слушался.       — Подожди. — перебила Матильда.       Она бросила автомат на пол. Тот звякнул, ударившись о кафель. Потом нагнулась, подобрала свою левую кисть, которая сиротливо стояла у её ног. Чпок — рука вернулась на место. Матильда шевельнула пальцами, проверяя, но она не остановилась.       Она подошла к стойке, положила ту же левую руку на пластиковую поверхность. И медленно, намеренно, не моргнув глазом, отделила её — на этот раз до локтя. Чпок — громче, чем обычно. Крови не было, ни капли.       Ваня прижала ладонь ко рту, казалось, что её сейчас стошнит. Восьмая чувствовала, как желудок подкатывает к горлу. Матильда запустила пальцы правой руки в открывшуюся рану — не кровоточащую, не болезненную, просто… открытую. Она копалась внутри себя, не морщась, будто искала ключи на дне сумки.       — Что ты… — прошептала Ваня.       — Есть. — сказала Матильда и вытащила маленький металлический трекер.       Она посмотрела на него — маленькую серебряную рисинку, которая следила за каждым её движением. Усмехнулась — горько, устало. Чпок — рука вернулась на место. Матильда вытерла пальцы о джинсы, даже не вытерла, просто смахнула.       — Идём. — сказала она.       Они вышли из закусочной, перешагивая через трупы, через разбитые стёкла и простреленные стулья.       На улице уже не было дождя. Матильда подошла к ближайшей луже, разжала пальцы — и трекер упал в мутную воду, подняв маленькие брызги. Потом открыла дверь машины. Села на водительское сиденье. Ваня — рядом, всё ещё не веря, что это происходит, что она вообще жива.       Матильда завела двигатель. Посмотрела на сестру — и улыбнулась. Просто, обыденно, будто она не убила только что пятерых человек.       — Устроим ночёвку у тебя? — спросила она, и в её голосе не было ни капли безумия, только усталость и, кажется, надежда.       Ваня не ответила. Она просто кивнула — и машина выехала на дорогу, оставляя позади закусочную и.... трупы.