Часть 4

Новый ужасный день. Сегодня, 19 мая. Я сидел на подоконнике в общей гостиной академии, лениво листая старый журнал, который нашёл на полке. За окном моросил дождь, стуча по стеклу — монотонно и успокаивающе. В такие дни особенно остро чувствуешь, что жизнь всё‑таки продолжается, несмотря на все испытания, через которые мы прошли. — Опять витаешь в облаках, Наэги? — раздался знакомый спокойный голос. Я поднял глаза. У входа стояла Кёко, в руках — две кружки. От одной шёл лёгкий пар. — А, Кёко! — я улыбнулся. — Просто… наслаждаюсь тишиной. Редкий момент, когда Монокума не объявляет очередной безумный план. Она подошла ближе и протянула мне кружку: — Зелёный чай. С лимоном. Как ты любишь. — Спасибо, — я взял кружку, согревая пальцы. — Ты всегда знаешь, что нужно. Кёко присела рядом, прислонившись к стене. Мы помолчали немного, слушая дождь и попивая чай. — Знаешь, — я нарушил тишину, — иногда я думаю, как странно, что мы вообще смогли найти что‑то нормальное в этом месте. После всех судов, подозрений, страха… — Но мы нашли, — тихо сказала она, глядя в окно. — И это важно. Я кивнул, сделал глоток. Чай и правда был вкусный — тёплый, чуть терпкий. — Помнишь, как мы впервые догадались, что можем доверять друг другу? — спросил я. — Тогда, в коридоре, после того суда… Ты сказала, что надежда — не просто слово. — Помню, — Кёко чуть улыбнулась. — Ты тогда выглядел так, будто весь мир рухнул. Но всё равно пытался улыбаться. — Ну, — я усмехнулся, — без улыбки ведь никак. Особенно когда рядом ты. Она посмотрела на меня — серьёзно, но в глазах мелькнуло что‑то тёплое. — Ты делаешь мир ярче, Макото. Даже когда он пытается стать чёрно‑белым. Я почувствовал, как теплеет на душе. — Значит, мы идём вместе? И дальше? — Да, — она кивнула. — И дальше. Дождь за окном стал тише. Где‑то вдалеке раздался смех Чибы и голос Аой — они, похоже, затеяли новую игру. Монокума наверняка где‑то рядом, но сейчас это не имело значения. — Ещё чаю? — предложила Кёко. — С удовольствием, — я протянул ей свою кружку. — И, может, найдём что‑нибудь сладкое к нему? — Посмотрим, что осталось в буфете, — она встала, слегка коснувшись моего плеча. — Оставайся здесь. Я скоро. Я снова посмотрел в окно. Капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры. Но теперь они казались не следами дождя, а линиями новой карты — карты нашей жизни, которую мы будем писать вместе. Я думал лишь о том, сколько всего хорошего за это время сделала для меня Кёко, и при этом, она действительно меня вдохновляет. Например, своими поступками, или обычной улыбкой. — Спасибо, что подарил мне тот танец, вчера, — произнесла девушка, подмигнув. Я в этот момент улыбнулся, и даже смутился. Мои щеки явно покраснели, и я пошел с ней в буфет. Давно я не был здесь, в родной академии. Так скучал по ней, пока работал в своем офисе. *** Снова работа. Я сидел за старым письменным столом в небольшом офисе академии — том самом, куда редко кто заглядывает. За окном уже темнело, фонари отбрасывали длинные тени на дорожку, а в комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и редкими каплями дождя, стучащими по стеклу. Перед мной лежал блокнот с потрёпанной обложкой и ручка, которую я нервно крутил в пальцах. На странице уже было несколько строк, но они казались пустыми, неживыми. Дождь стучит по окну, как вопрос без ответа, Тени тянутся вдаль — в них нет секрета. Но где‑то внутри, сквозь туман и сомненья, Светится то, что дарит мне вдохновенье… — Не выходит, — пробормотал я себе под нос. — Слишком вычурно. И не про то совсем. Я откинулся на спинку стула и осмотрелся. Офис выглядел так, будто время здесь остановилось: пыльные папки на полках, старый календарь с прошлогодней датой, потёртый ковёр у стола. На стене висела выцветшая карта академии — та самая, которую мы изучали в самом начале, пытаясь понять, куда нас занесло. Вдохновение не приходило. Я закрыл блокнот, встал и подошёл к окну. Дождь усилился, капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры. В голове крутились обрывки мыслей — воспоминания о том, как всё начиналось, о друзьях, о надеждах, которые мы хранили даже в самые тёмные времена. Неожиданно меня осенило. Я вернулся к столу, открыл блокнот на чистой странице и быстро начал записывать — уже не пытаясь звучать «по‑взрослому», а просто выплескивая то, что было на душе: Капли по стеклу — как следы шагов, Каждый — вопрос, каждый — без слов. Но в сердце живёт не страх, не беда, А вера, что завтра придёт — навсегда. Мы здесь не случайно, не просто так, Сквозь отчаянье — к свету, сквозь мрак. Надежда — не слово, не громкий звук, Она — как этот дождь: вокруг, вокруг… Я перечитал написанное. Строки всё ещё были неровными, неидеальными, но теперь в них чувствовалось что‑то настоящее. Что‑то моё. В коридоре послышались шаги, и я поспешно захлопнул блокнот — не хотелось, чтобы кто‑то увидел мои неуклюжие попытки. Шаги прошли мимо, и тишина снова окутала комнату. Я улыбнулся сам себе. Может, это и не великие стихи, но они помогли мне разобраться в собственных чувствах. Я аккуратно сложил блокнот, положил его в ящик стола и посмотрел в окно. Дождь понемногу стихал, а за тучами, казалось, уже пробивались первые лучи заката. — Завтра будет новый день, — тихо сказал я вслух. — И, может, завтра строки получатся чуть лучше. На душе стало легче. Я выключил лампу, накинул куртку и вышел из офиса, оставив блокнот в ящике — пока что это было только для меня. Стихи, слова, все стало на своих местах. Я наконец-такие понял все это. Все загадки Кёко я точно разгадаю и расскажу ей. Я уверен, что когда-то, она все же откроется мне и сама скажет, что в нее на душе. Я хочу научиться читать ее эмоции, ее настроение. Я хочу узнать ее ближе, ближе чем кого-то еще. Вдруг я услышат какой-то знакомый голос, который я кажется, уже слышал до этого. Я вздрогнул и обернулся. У двери стояла Селестия Люденберг — прямая, с неизменной холодной улыбкой, в своём неизменном чёрном платье. Её взгляд скользил по строкам на странице, будто сканировал их. — Селестия! — я поспешно прикрыл блокнот рукой. — Я… просто тренировался писать. Ничего особенного. Она плавно вошла в комнату, ступая почти бесшумно. — О, не стоит так смущаться, Наэги, — её голос звучал мелодично, но в нём чувствовалась сталь. — Поэзия — это искусство, достойное благородных душ. Хотя, должен признать, твои строки… несколько наивны. — Может быть, — я неловко почесал затылок. — Но я пытаюсь выразить то, что чувствую. Без прикрас. Селестия подошла ближе, склонилась над столом и всё‑таки успела прочесть несколько строк. — «Капли по стеклу — как следы шагов…» — медленно повторила она. — Неплохо. Есть образность. Но тебе не хватает… шика. Величественности. Разве надежда — это просто капли дождя? Нет. Надежда — это буря, которая сметает преграды. Отчаяние — не туман, а непроглядная ночь перед рассветом. Я удивлённо поднял брови: — Ты… правда так думаешь? Она выпрямилась и сложила руки перед собой: — Конечно. Поэзия должна возвышать. Поднимать дух, а не погружать в меланхолию. Позволь, я подскажу пару строк: В буре сомнений, в тени испытаний, Звезда надежды горит без колебаний. Сквозь мрак и отчаянье, сквозь боль и утраты, Мы идём — не сломлены, духом богаты. Я молча перечитал её строки. Они звучали пафосно, даже театрально, но в них было что‑то… завораживающее. — Впечатляет, — честно признался я. — Но это не совсем то, что я хотел сказать. Мне ближе что‑то простое. Настоящее. Без пафоса. Селестия слегка приподняла бровь: — Простота — удел слабых, Наэги. Или тех, кто боится показать глубину своих чувств. Но… — она вдруг улыбнулась чуть теплее, — если тебе так угодно — пусть будет просто. Главное, чтобы слова шли от сердца. Она сделала шаг назад: — Продолжай писать. Возможно, однажды ты создашь что‑то поистине великое. А пока… — она изящно поклонилась, — позволь мне откланяться. У меня ещё много дел. — Спасибо, Селестия, — я искренне улыбнулся. — За совет. И за то, что не высмеяла мои попытки. — Высмеивать творчество — дурной тон, — она подмигнула. — До новых встреч, наш мирный поэт. Селестия вышла, оставив после себя едва уловимый аромат духов и странное ощущение. Я снова открыл блокнот, посмотрел на свои строки, потом — на те, что она сочинила. Да, совсем неплохо… Может, у меня все-таки когда-нибудь тоже получится написать интересное произведение… И стихи. Может, я и правда, рожден стать поэтом.