Адаптация 1.01 – Месторождение зла

POV: №2??? Изволишь зваться богом — будь добр творить чудеса. Примерно такому слогану я стремился соответствовать… Всегда? Нет, не всегда. Скорее, чересчур долго, чтобы сейчас пытаться перестать. Годы и годы, возможно даже десятки лет. Точные цифры я предпочитал не вспоминать. Время это слишком относительная штука, чтобы пытаться её понять, или тем более удержать. Оно меняется и закольцовывается так, что ломает голову и умнейшим, так что куда уж тут мне? «Моё» тело хрустнуло, словно сухой сук под чужой ногой. Отдавая мучительными спазмами, оно напомнило мне, что я всё ещё жив, как минимум технически. Фантомные удары прошлись по всему телу, обливая меня невидимым градом. Сознание медленно распутывало мутный поток мыслей, цепляясь за образы, которые не хотели складываться в единую картину. Воля, как старая, надёжная узда, притупляла отвлекающие факторы: боль, голод, накопившийся в мышцах и костях стресс. Но даже она давала трещины. Я не проронил ни звука. Ни единого. Только тихое, хриплое дыхание непроизвольно вырывалось из груди, будто оттуда вытаскивали проржавевшие гвозди. Я пополз по полу, с которого так и не смог встать, мешали ощутимые проблемы с координацией. Руки дрожали, колени подкашивались, но я тащил себя вперёд по этой свалке пыли, грязи и мусора, которой являлся окружающий меня пол. Пахло плесенью, старым потом и чем-то сладковато-гнилым. Подкатил к себе непримечательную бутылку, грязное стекло, в котором я смог бы увидеть хоть какое-то отражение.  Детали разглядеть было сложно. Но даже в мутной глади было видно: моё лицо — лицо избитого семилетнего мальчика. Разбитые губы, синяки под глазами, ссадины на скулах. Осознанно, мои губы изогнулись в мягкой улыбке, и та отдалась в нервные окончания моего лица очередной порцией болевых ощущений, словно кто-то провёл по коже раскалённой проволокой. Язык прошёлся по зубам. Не досчитался парочки. Осознание этого заставило обнажить оставшиеся клыки в кривом подобии усмешки. Засохшая кровь во рту казалась почти сладкой. Собравшись и скоординировавшись, под звуки собственного хриплого дыхания, я подобрал по себя трясущиеся конечности, и заскрёб ими по стене, создавая себе устойчивую опору чтобы наконец подняться. Мышцы жалобно ныли, но я продолжал стоять, насилуя свой организм. Красться подобно крысе мне было не впервой, да и внутреннее жжение подстёгивало идти дальше, заставляя и дальше скалиться в болезном выражении, но не сдаваться. Шаг. Второй. Не шаркать. Комната сменилась прихожей: узкой, тёмной, с обоями, которые когда-то были бежевыми, а теперь напоминали грязную бумагу. Прихожая закончилась быстро. Наконец, я похромал на кухню. Там задержался подольше. Холодильник гудел устало, как больной зверь. Открыл, внутри только пиво, кажется светлое, в железных банках. На столе — ни крошки. Даже соли нет. Я мог бы скривиться сильнее, но порвал бы кожу на лице резкостью собственной мимики. Вместо этого, тихий, злой выдох. Из этой «едальни» я всё равно вышел сильно нагруженным. Особенно для своего нынешнего состояния.  Плевать. Реальность активно сжималась в одну точку, да и та мутнела, но сейчас необходимо было чуть-чуть потерпеть и выжать себя на абсолютный максимум. Не издавая особых звуков я зашёл в чужую спальню, На кровати сплелись два полуобнажённых тела, от которых невероятно несло перегаром. Подошёл вплотную и… Первый нож вошёл глубоко в глазницу мужчины. Не мудрено: я вложил в удар всю силу своего тщедушного вместилища. Хрустнуло что-то влажное, тёплая кровь брызнула на пальцы. Туша, бывшая «мне» отцом, дёрнулась раз — и затихла. Всё. Мгновение. Но от резкого толчка пьяненькая барышня, лежавшая рядом со свежим трупом, пробудилась. — Чт… — только и успела выдохнуть она. В её глазах мелькнуло непонимание, ужас, какая-то даже детская растерянность. Секундой позже второй нож, также утащенный мной с кухни, вбился и в её глаз. Действительно, зачем придумывать что-то новое, если старое отлично работает? Выдохнув, осел на пол, чувствуя что я выжал из мышц последние соки адреналинового прихода… Тишина. Только гул холодильника из коридора и моё дыхание — частое, рваное, почти истеричное. Я стоял над двумя трупами, глядя на свои руки в чужой крови. Два трупа в первый день? Неплохое начало.  *** Кто я? Вопрос и детский, и поистине философский. Такой, знаете, с доброй мериадой ответов, так что каждый при минимальном желании может подобрать такой, что будет ему максимально по душе. Или не заниматься этим вовсе, коли считает подобные самокопания делом слишком непрактичным и праздным. Для меня же вопрос «идентичности» всегда была одной из краеугольных тем бытия. И ответы мной давались за весь срок моего существования самые разные, от банальных «Я это Я», до формальных «Я это самоощущения моего органа мышления», или даже псевдофилософских типо «Я это стечение невероятного количества обстоятельств, которое произвольно научилось осознавать несущественную их часть». Вообщем, в зависимости от периода жизни, я воспринимал себя совершенно по разному. Сегодня же, в этой новой главе моей долгой жизни, я отрефликсирую собственное существование с весьма… Практичной стороны.  Так кто же я? Существо органическое, рода человеческого, физиологически находящееся в этапе активного физического и умственного развития. Чем я отличаюсь от других представителей этого отрезка жизни? Сильной повреждённостью оболочки, полноценно развитым разумом и наличием широкого спектра паранормальных способностей. Но давайте по порядку… Моё тело было в состоянии весьма удручающем. Под одеждой скрывалась карта боёв без правил: синяки всех цветов радуги, от лилового до ядовито-жёлтого по краям. Пальцы искривлены так, будто их ломали по нескольку раз, впрочем, так оно и было. Несколько рёбер ныли при каждом вдохе, и я подозревал, что парочку из них треснули. Плюс «мелочи», о которых даже вспоминать не хотелось: отсутствие пары зубов (их выбили), хроническое недоедание, из-за которого кости проступали сквозь кожу, и близорукость такая, что мир за пять метров превращался в акварельное пятно. Ничего смертельного, если смотреть со стороны. Но жить в этом теле, всё равно что носить рваную, гнилую, тесную одежду, от которой нельзя избавиться. Всё чешется, давит, колет. Требуется срочная коррекция. Иначе — постоянные мучения. А я не из тех, кто терпит без нужды. О разуме скажу коротко, но без ложной скромности. Объём знаний в моей голове на порядки превышает то, что можно ожидать от мальчишки моего номинального возраста. Я не помню, когда и как я это узнал: анатомию, химию, несколько языков, тактику, психологию, способы вскрытия грудной клетки подручными средствами и многое, многое прочее. Источник этих данных мне не вполне ясен. Возможно, я получил их вместе с инородным опытом, тем самым, который переплавил моё детское сознание во что-то другое. Нет, не то слово… Во что-то инородное. Но это детали. И может мои соображения не стали единомоментно умнее или лучше, но я стал мысли шире, глубже, по иному. Не так, как мыслит обычный, нормальный человек. Холоднее и чётче начал звучать собственный голос в голове, успешно увещевая меня в том, что мораль это не больше чем общая договорённость, которую и не грешно для себя пересмотреть… Улыбка снова наползла на моё безобразное лицо.  Теперь же, самое интересное. Мои способности делятся на мелкие и крупные. Из приземлённых: слегка повышенная прочность тканей, и слабый гидрокинез. По-факту, меня чуть сложнее повредить чем обычного человека и я могу сформировать водяной шарик размером с теннисный мяч и запустить его со скоростью не сильно выше брошенного камня. Поражающий фактор — смехотворный. Разве что лицо противнику освежить.  Но это лишь кисловатая вишенка. Сам торт был объёмнее и гораздо… вкуснее. Второй по силе способностью в моём арсенале было «регенеративное бессмертие». Хотя, скорее это было основной функцией способности, и правильнее её было назвать «над-органическое хранение жизненной энергии, при сохранении возможности её утилизации». Однако, «регенеративное бессмертие» звучит намного лучше, не так ли? Тем не менее сия способность обеспечивала мне широкий спектр преимуществ перед любым обычным человеком по вполне себе скромной цене. Благодаря ней, гипотетически, я мог не уставать, не болеть и даже не есть при таком желании. Более того, в случае получения каких либо повреждений, они мгновенно восстанавливались, напоминая ту самую регенерацию, но фактически являясь просто полным замещение повреждённого участка за счёт жизненной энергии. Оторвут руку? Отращу. Сожгут дотла — соберусь из пепла. Даже если от меня не останется ни атома, я вернусь. Цена же… От неудачного движения, мне в лицо брызнула небольшая струйка крови. Я цыкнул, продолжая вскрывать чужую грудную клетку туповатым кухонным ножом. Стоять всё ещё было слегка тяжеловато, но откладывать работу было нельзя, если начнётся гниение или даже аутолиз, нужный мне орган может стать непригодным для потребления. Пилить кость не специализированным инструментом было удовольствием сильно ниже среднего, но я потихоньку справлялся. Наконец, хрящи поддались. Я запустил руку в тёплую, скользкую полость, нащупал сердце. Оно ещё не остыло. Дёрнул, перерезая последние нити сосудов. Вытащил. Кровь брызнула в лицо: тёплая, солёная, с металлическим привкусом чувствующимся даже в запахе. Эта бордовая драгоценность, результат упорной работы на протяжении целого часа.  Я не стал мыть орган. Не стал готовить. Зачем? С усилием, потому что сердце оказалось слишком большим для моего рта, я запихнул его внутрь. Начал жевать. Мясо было сырым, упругим, волокна разделялись с влажным хрустом. Вкус, солоноватый, чуть сладкий, с оттенком железа и… мандража? Не знаю, не понимаю даже был ли мандраж моим или того, кому это сердце принадлежало. Когда последний кусок скользнул в пищевод, по телу разлилось невероятное облегчение. Не просто сытость. Не просто утоление голода. Это было похоже на то, как если бы все твои суставы хрустнули одновременно, а мышцы, забитые молочной кислотой, вдруг расслабились. Блаженство, от которого темнеет в глазах. Хотелось смеяться. На такое легко явно было легко подсесть! Цена за мгновенное восстановление была довольно мала. Сердце недавно убитого человека. Математически это не имело никакого смысла, ни калорийно, ни чисто по массе, в одном человеческом сердце недостаточно «строительного материала» для подобного восстановление организма, пусть даже и детского. Благо, моя способность не «перерабатывала» сердца в прямом смысле, нет. Моя способность приносила их в жертву, и то лишь в качестве ритуального доказательства чужой смерти. Таково уж было требование моего покровителя.  Во рту отдало неприятным вкусом кальция. Это все мои молочные зубы единоментно лопнули в состояние пыли, тут же сменившись уже на полноценные. Мной предчувствовался ещё и скорый резкий скачок роста, так как я явно был меньше той нормы, до которой должен был дорасти мой организм изначально.  Оптимальное восстановление, мать его. Весело фыркнув, я перешёл уже к женскому телу… … Прозвучало не очень. Не важно! А важно то, что как такого абсолютного предела того запаса жертвенной энергии, что я могу сделать, не существует. Поэтому пожрать ещё одно сердце лишним не будет точно, а потом, можно и ещё с десяточек, ммм!  К сожалению, по факту предел зависит от изначальной массы тела. Каков мой предел? Ну, если обозначить что одно сердце это условный «1», то на данный момент моя недоразвитая тушка может «унести» примерно три таких единицы, учитывая что своё сердце я тоже считаю. То есть, при полном запасе, я могу полностью восстановиться аж два раза.  Правда, это лишь при условии забитой под завязку энергии. Сейчас же, даже с вторым сердцем, которое я почти выковырил, мой запас, максимум, можно было бы оценить на «2.5» единицы. То есть, один раз я полностью восстановлюсь, а во второй раз меня пересоберёт уже без рук и одной ноги. Или с отсутствием большой части кожного покрова и нескольких костей, но уже с двумя ногами. Или просто без двух ног и почек. Вообщем как повезёт. В любом случае, вкусно.  Когда второе сердце было наконец вырезано, я задумался. Моя первая по силе способность тоже требовала сердца. Но не такие, такие она не считывала достойными. Нет, для того чтобы хотя бы попытаться использовать мою главную силу, нужно сердце особенного человека. Похожего на меня, я бы сказал. Где бы такого индивида только найти, а? Задача! Встрехнувшись, я уже с меньшим пиететом впихнул в себе в пасть материнское сердце. Прости уж, матушка, но мой голод уже был утолён. Но не волнуйся, место для тебя у меня внутри найдётся! В конце-концов, у тебя то оно когда-то к сожалению нашлось, и было бы свинством отплатить тебе как-то иначе, не так ли? Через некоторое время, когда с основной деятельностью я покончил, попутно полностью извозюкавшись в крови, я взглянул на творение рук своих... Мягко говоря, картину по этому писать бы я не стал. Не эстетично.  … Хватит. Пора закругляться. Ещё раз фыркнув, я аккуратно скинул обувь и верхнюю одежду. Зашёл на кухню, нашёл там мусорный пакет, вернулся в родительскую спальню. Аккуратно свернув ножи в окровавленную одежду, я вложил их в пакет, не спеша тем не менее его забирать. Дальше оббегал весь дом, приведя себя в опрятный вид, забрав последний нож, и вернувшись за «мусором», я был готов уходить. Дернув ручку дома, я отправился в большой мир. Твой суд начинается, Давид. *** На улице царила весенняя благодать. Яркое, безоблачное небо, на котором светило золотым цветом солнце. В нос бил аромат недавно прошедшего грома, а слух радовало пение вернувшихся с зимовки птиц. Погода сама по себе заставляла хотеть жить.   И в предзнаменовании такого дня, эти две свиньи предпочли нажраться до состояния нестояния. Злая мысль кольнула что-то на задворках сознания. Но это неважно, это всё уже в прошлом. Теперь я силён, и свободен. Снова. И это меня невероятно радовало, добавляя позитивных эмоций в уже и так переполненное ими тело. Хотелось бегать, прыгать и петь, показывая как я люблю этот мир и эту жизнь. Но, к сожалению, сейчас было не время привлекать к себе лишнее внимание. Наоборот, на день-два желательно было залечь на дно и не высовываться, чтобы отвести от себя лишние подозрения, тем самым запустить в исполнение мой план. Какой план? Довольно таки простой, на самом деле! Надо просто пережить эти пару дней на улице, кое-с-кем встретиться, и в идеале оставить о себе правильное впечатление. Дело плёвое, важно лишь правильно разыграть карты и не выдать себя какой-нибудь глупой оговоркой. Но это всё дело близкого будущего, а пока я нахожусь только на первом пункте своей маленькой схемы.  Надо было избавиться от улик. Впрочем, в портовом городе возможностей для этого было буквально «море». Особенно если этот город именуется «Броктон-Бей», американская столица паралюдей, а следовательно и главная пороховая бочка всего восточного побережья. Тут ежедневно случается столько всего, что подобное происшествие не привлечёт так уж много внимания.   Через некоторое время я добрался до доков… Выглядели они, не смотря на сегодняшнюю прекрасную погоду весьма скверно, мягко говоря. Очень мягко говоря. На самом деле это наверное неверно, говорить что они выглядят плохо, нет, на самом деле они выглядели…  Чайки дрались из-за чьей-то выброшенной еды. Когда запах гниющей рыбы, соляры и ржавчины, отходов и фекалий ударил мне в нос, я устало выдохнул.  Весь Броктон-Бей, этот портовый город — это огромная, грязная, вечно пьяная и невероятно честная проститутка. Она не притворяется тем, кем не является. Броктон-Бей, в частности, даже не пытался казаться респектабельным. А доки — это гнилые зубы этой куртизанки: чёрные, кривые, с налётом копоти и соли. Правда в последнее время эти зубы окончательно повыпадали.  Порт не работал. Не работал с тех самых пор, как в девяносто восьмом приняли тот идиотский закон, который добил остатки судоходной индустрии. Теперь доки напоминали кладбище. Буквально. Кладбище кораблей.  Я шёл по набережной, чувствуя, как доски под ногами прогибаются от тяжести, которой в моём теле быть не должно. Пакет тяжело тянул руку вниз. Плечо слегка ныло. Но это была просто привычная боль, не та, о которой стоило беспокоиться Тело выглядело паршиво. Не потому, что я был ранен или болен, способность хорошо сделала своё дело, и зажив на мне всё так, будто ничего никогда и не было. Нет, я был здоров. Абсолютно здоров. Но выглядел… болезненным. Слишком худым для семи лет. Кости проступали сквозь кожу, как у щенка, которого отняли от матери слишком рано. Росту во мне было, смех сказать, едва за метр десять, тогда как нормальные дети моего возраста уже перешагнули эту планку. Генетика? Недоедание? И то, и другое. В любом случае, я выглядел как жертва. И это было идеально. Пакет шуршал. Я тащил его к воде. На пути попался ржавый контейнер, наполовину ушедший в землю. За ним — бетонная плита, расколотая временем и тяжестью грузов, которых здесь больше не было. Я остановился, сделал вид, что завязываю шнурки и огляделся. Кладбище кораблей простиралось до горизонта. Остовы судов, ржавые, покосившиеся, наполовину ушедшие в воду, торчали из залива как пальцы утопленника. Где-то там, в глубине, виднелся контейнеровоз, тот самый, который протестующие затопили в девяносто пятом, когда поняли, что терять уже нечего. Их было около сорока или пятидесяти, эти молчаливые великаны, многие выше некоторых зданий. Сейчас они стояли, как надгробия над мёртвой индустрией. Никто не работал в порту. Никто уже давно. Портовая экономика Броктон-Бей практически умерла. Это было то ещё печальное зрелище… Хм, кажется я уже это говорил? Пройдя ещё некоторое время, я вышел на маленький клочёк каменистого пляжа. Идеальное место для избавления от моей поклажи, — подумал я, аккуратно спускаясь к воде. Пакет раскрылся легко. Внутри него заляпанная одежда из бордовой, уже стала переливаться в блеклый тёмно-коричневый, а ножи покрылись полузасохшими разводами. Обидно было так обращаться с хорошей сталью, которая могла ещё долго прослужить мне в будущем. Но как не была сильна моя любовь к ножам, ненависть к расточительству и слабость к коллекционированию, улики есть улики. Со вздохом раздражения, я приступил к делу. Найденный по пути сюда кирпич был аккуратно помещёно внутрь, дабы придать дополнительный вес пакету, гарантированно потянув его ко дну. Я с трудом зашёл примерно по щиколотку в воду. С небольшим кряхтение я скинул чёрный свёрток в тёмные воды Атлантического океана. Некоторое время подождал, с некоторой грустью наблюдая за тем как тонет последнее напоминание о моё первом «деянии». Всё. Чисто. *** До вечера я бродил по городу.  Вечерний Броктон-Бей — странное место. В каком-то смысле даже романтичное. Полуживой, но не сдавшийся. Кварталы, где ещё теплилась жизнь, сменялись заброшенными складами и заколоченными магазинами. Баннеры на столбах призывали «Поддержи местный бизнес!» — но местный бизнес либо скончался, либо переключился на торговлю чем-то, что не рекламируют на баннерах. Это место навевало какую-то мрачную меланхолию.  Я зашёл в закусочную на углу очередного переулка, купил за мелочь, найденную в карманах чужих штанов, самый дешёвый сэндвич и стакан апельсинового сока. Продавщица, женщина лет сорока с уставшими глазами, посмотрела на меня, но ничего не сказала. В городе привыкли к странным детям.  Присев за одиночный столик, я сразу зажевал безвкусную пищу. В любой другой ситуации есть подобное я бы не стал, разве что от жёсткой голодухи. Но сейчас… Если не буду долго есть, вместо банального появления чувства голода, начнёт истощаться запас сердец. А его слегка сложновато пополнить… Я поднял взгляд на покрытое разводами стекло. Даже самый симпатичный из закатов, который ныне бликами поигрывал на окне, не мог сильно исправить общее ощущение затхлого болота. Н-да, этот город реальное доказательство того, что бездарное управление делает города уродством на лице природы, а не изящным её дополнением, коим они могли бы быть. Жаль, жаль, пейзажи тут действительно замечательные… Покинув закусочную, я приступил к следующему пункту своего плана.  Сейчас нужно было примелькаться. Стать фоном. Но не здесь, в обжитых кварталах, где каждый ребёнок на учёте. А в Доках — там, где через день-два полиция не начнёт задавать вопросы. Я должен был стать тем самым мальчиком, которого видели все, но которого никто не запомнил слишком хорошо. Бродяжкой. Одним из многих. Поэтому я гулял. Без цели, без маршрута, просто переставляя ноги. Сидел на ступеньках заброшенного склада, читал найденную на скамейке газету — ничего особо примечательно, типичный наборчик из интриг, скандалов, расследований. Но как способ скоротать время? Сойдёт. Даже под ночь, доки продолжали жить своей жизнью. Медленной и тягучей, как патока зимой. Вот, чуть поодаль от меня несколько тучных мужчин в оранжевых комбинезонах переговаривались о чём-то своём, покуривая каждый свою сигаретку. Над ними, на низёхоньком ангаре спала дымчатого окраса кошка. А вот совсем в отдалении, кто-то чинил сети на пирсе — странное занятие для места, куда уже лет десять не заходило ни одно судно, но люди цепляются за прошлое. Это я понимал. Шуршащие звуки отлива создавали странную атмосферу уюта. Было лишь слегка прохладно, скорее освежающе, что заставляло довольно прищуривать глаза. Когда наконец тускловатая луна начала «падать», я с тихим хмыком улёгся на скамейку. Остальное время до рассвета я провёл рассматривая мерно исчезающее звёзды.  Благодать  Утро встречало меня туманом. В его мареве город выглядел как что-то почти мистическое. Хотелось спать, и я чувствовал что ещё чуть-чуть и моя сила начнёт меня залечивать. Печальная растрата ресурсов, но спать на улице я несколько опасался. Ладно убьют, это я, хех, переживу, а вот если похитят будет совсем неприятно. Встав и отряхнувшись, я зашагал в нужное место, маршрут к которому благодарю целому дню гуляний я уже знал. Непричёсанные патлы ощущались неприятно и лезли в глаза, но ничего, обязательно потом их сбрею… Оказавшись в пункте назначения, я стал ждать. Подход к профсоюзному офису выглядел древним и обветшавшим, этаким живым памятником брутализму, покрытым наскоро светло-жёлтой краской, чтобы скрыть сколы и трещины. Даже сейчас, ранним утром, когда самое время людям выходить на работу, он выглядел запустевшим и как-будто лишённым какого-либо смысла.  Я занял позицию у стены, прислонившись спиной к холодному бетону. Издали я, наверное, выглядел как мешок с костями — слишком худой, слишком бледный, самое то чтобы играть ребёнка-вампира. Пожалуй, это то что было нужно. Продолжая смотреть в небо… Я ждал. Редкие прохожие бросали на меня короткие взгляды — и тут же отводили глаза. Никому нет дела до чужого ребёнка. У многих из них свои дети, и у каждого свои проблемы. Никто из тех, на кого падал мой взгляд не обладали тем внутренним огнём, которым можно было бы осветить путь другим. А потом я увидел его. Он шёл быстрым шагом, энергично, как человек, у которого есть цель и который привык её достигать. Молодой — на вид лет двадцать пять, может, тридцать. Высокий, худой, с копной тёмных волос, которые ещё не думали редеть. Пока без очков. С ясными зелёными глазами и лицом, которое трудно назвать красивым, но можно назвать приятным. Обычный парень. Рабочие штаны, клетчатая рубашка с закатанными рукавами, потёртая, но не грязная куртка. Ничем не примечательный человек, которого я узнал бы из тысяч.  Дэнни Эберт. Пожалуй, лучшая его версия. Та, у кого ещё была цель. Та которая была способна на что угодно. Ещё не разучившийся верить в лучшее и не тронутый немилосердным к нему возрастом, или испытаниями жизни. Идеальный свидетель моего маленького спектакля. Он заметил меня почти сразу. Не прошёл мимо, как другие. Замедлился. Посмотрел внимательно — не мельком, а по-настоящему, изучающе. Такими живыми глазами, что я не удержался от того чтобы посмотреть в ответ. Мужчина почти остановился. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с настороженностью. И жалость. Быстрая, как вспышка, и так же быстро спрятанная. — Эй, парень, — окликнул он, сворачивая с тротуара и подходя ближе. — Ты чего тут один? Я поднял на него глаза. Сделал их чуть шире, чем обычно. Чуть более испуганными. Чуть более потерянными. — Гуляю. — ответил я тихо. — Гуляешь? — Он присел на корточки, видимо чтобы быть на моём уровне. — Один? В такую рань? И без взрослых? — А они мне не нужны. — буркнул я, нарочно отводя взгляд. Дэнни вздохнул. Я видел, как в нём боролись два желания: не лезть в чужие дела и помочь. И последнее побеждало с разгромным счётом. — Слушай, парень, а сколько тебе вообще лет? — Семь. — Семь? Почти уже взрослый малый. — Он хмыкнул, скорее по-доброму чем иронично. — Ты потерялся? — Нет, — я покачал головой. — Я знаю, где живу. На этом моменте любой другой просто бы кивнул, удволитворившись тем, что хотя бы номинально удостоверился что со мной всё в порядке. Может, излишне ответственный человек бы вызвал полицию, но на этом его участие точно бы закончилось. Действительно, они ведь сделали всё что могли, а именно успокоили свою совесть и особо ничего не потеряли. Вот только стоящий напротив меня человек был из того редкого рода, что не просто хотел быть хорошим человеком, но и делал всё чтобы им действительно быть. Человек с принципами, всюду сущий свой нос. Такой мне сейчас и был нужен. Пока я размышлял, Дэнни уже успел выпрямиться, но совсем не спешил отходить. — Так, ладно. Давай поступим следующим образом. Я провожу тебя домой, убежусь, что дошёл ты целым, и от тебя отстану. Идёт? — Не надо, — я сделал шаг назад, вжимаясь в стенку. — Я сам могу.  — Не сомневаюсь, — голос Дэнни был спокойным, но настойчивым. — Но я всё равно с тобой пойду, даже если ты откажешься. Ведь ты не можешь меня остановить. Поэтому давай ты всё же согласишься и упростишь дело нам обоим, а? — Озорно улыбнулся мне он. Интересная конечно у него тактика убеждения… В любом случае я сделал вид что раздумываю. — К тому же, думаю твои родственники будут меньше ругаться, если предварительно поговорю с ними. Тебе же меньше проблем. — Мужчина весело подмигнул, на что я постарался вежливо улыбнуться. — И ещё, — добавил Дэнни, понижая голос до почти неслышного диапазона. — Мне бы хотелось посмотреть в глаза твоим родителям. Узнать, как они проглядели пропажу маленького ребёнка. — Ладно, —  напоказ сдался я, опуская плечи. — Мой дом недалеко. — Хорошо. — Он кивнул. — Дэнни, — представился он, протягивая руку. — Дэнни Эберт. — Давид, — я пожал его ладонь. Рука у него была тёплой, сухой, с мозолями на пальцах — действительно рабочий человек. — Просто Давид. — Приятно познакомиться, просто Давид, — он улыбнулся — открыто, без тени снисходительности. — Веди. Идти было действительно недалеко, особенно если знаешь путь. Шли мы молча, каждый думал о чём-то своём. Я не был уверен что конкретно сейчас происходило в голове у Эберта, но судя по задумчивому выражению его лица, на которое я периодически поглядывал, особо ничего хорошего в его голову не приходило. Наш маршрут проходил через людные места. Побережье города в целом было густо заселено, а уж в рабочий район, даже если самой работы тут мало, всегда был чем-то у всех на виду. Это не особо играло роли, но добавляло к вероятности успеха моего незамысловатого плана.  Так прошло десять минут, за которые мы добрались до места. Мой «дом», пусть это здание и не достойно было зваться таковым, представлял из себя старенькую двухэтажку, не примечательную ничем кроме своей неухоженности. Лужайка перед крыльцом заросла сорняками. Засохший куст у забора. Шторы задёрнуты. Жалкое зрелище.  — Вот здесь, — сказал я, останавливаясь. Дэнни посмотрел на дом, потом на меня. Вздохнул, и постучался в дверь. Естественно, ему никто не открыл. Мужчина нахмурился. Постучал ещё раз. Ответа вновь не было. Взгляд Дэнни вновь обратился ко мне. — Они могли куда-то уйти? — Не знаю, — я пожал плечами. — Может, спят. Они поздно ложатся. — Поздно ложатся, — повторил он, как эхо, сильнее нахмурившись. И, помедлив, потянул ручку. Конечно же, дверь была не заперта. Изнутри сразу же вырвался едкий запах спирта, заставивший поморщиться нас обоих. В раздражении Дэнни дёрнулся, учуяв всю силу алкогольно смрада, и видимо придя к каким-то своим выводам. — Слушай, Давид, подожди-ка меня здесь, а? Мне нужно немного поговорить с твоими родителями. — Он помассировал пальцами переносицу. — Или сразу позвонить в органы опеки… М-да, Аннет выжмет из меня все соки, допытываясь до деталей очередной истории в которую я умудрился вляпаться. — Еле слышно пробормотал он. Не став ждать моего ответа, он шагнул внутрь. В любом случае я продолжил стоять на крыльце, смотря ему в спину. И вот он минует прихожую, гостинную. Его шаги слегка замедлились лишь когда он понял что в доме слишком уж тихо. — Есть кто? — позвал он. И тут до него дошёл запах. Я не видел его лица — только слышал, как изменилось его дыхание. Стало чаще, рванее. Хах, у него явно неплохо развита интуиция. Жалко, что недостаточно развитая, чтобы избежать встречи со мной. — Господи… — выдохнул он. — Что за…  Он зашёл в спальню. И замолчал. На несколько секунд воцарилась полная, абсолютная тишина. Даже чайки за окном притихли. А потом я услышал, как Дэнни Эберт выдохнул — долгим, дрожащим звуком, похожим на стон. — О, чёрт… — прошептал он. — О, чёрт, нет…  Я стоял на пороге собственного дома, на крыльце, залитом утренним солнцем, и смотрел в открытую дверь. Моё лицо ничего не выражало. Мои мысли были уже далеко не тут. Совсем в другом месте, и даже в другом времени. Акт третий. Занавес. Из дома донёсся звук — Дэнни звонил в полицию. Или в службу спасения. Голос его дрожал, но он держался. Я прислонился лбом к дверному косяку и закрыл глаза. Пора услышать судейский вердикт, Давид.