Канонизация 1.01 – Боль познания

POV: Давид Что вообще такое Знание?  Вопрос — хороший. Настолько хороший, что возвращает к истокам вбивая мои мысли в самые глубокие залы собственной памяти, заставляя перебирать скелет своей жизни с хирургической точностью, ощупывая каждую трещину, каждый скол, каждую гнилую полость внутри. Не смотря на боль и отвращение, упорно продолжая копаться внутри пока не найду ответ на этот, и на другие вопросы. Не менее колкие, не менее ядовитые.  Кто такой Давид? И чем Давид Исаак Морей отличается от того, кем я стал? Одно тело. Одна история. Две личности. До и после. До и после того, как бесценное открытие вскрыло мне череп и влило в мозг нечто, чему нет названия на человеческом языке.  Хах. Снова рефлексия. Грустно и одновременно мерзко — как одно маленькое потрясение способно загонять человека обратно в прошлое, перелистывая страницы, которые давно должны были истлеть, сгнить, превратиться в прах. Но нет. Они всё ещё здесь.  И несмотря на невероятное желание их отринуть, от них откреститься, эти фрагменты содержания моей черепушки были мне всё ещё нужны.  Итак вернёмся к сути. К самому началу пути того, кто сейчас является мной.  Давид Исаак Морей. Мальчик, живший в маленьком мире боли и унижений. Неразвитое, глупое существо, лишённое света. Запертое в клетке родительского дома, где не было даже права на жалкое существование. Не раб и не прислуга. Пустое место. Никто и ничто, без власти, без силы, без возможности вырасти во что-то большее. Я был несчастной, обречённой судьбой, и если не питать иллюзий — до своего девятого дня рождения та судьба бы не позволила мне дожить. Моё тело должно было сгнить в какой-нибудь канаве, и никто бы не заметил. Никто бы не заплакал. Мир не остановился бы, и даже не вздрогнул.  Избегая дальнейшего излишнего драматизма — моя жизнь до Знания была фактически несчастным случаем. Родился случайно. Умер бы также, не зная, что можно существовать иначе. Родителям тела было «абсолютно безразлично» на мою судьбу. Будь они чуть менее трусливы — я уверен, они убили бы меня сами, просто чтобы я им не мешал жрать, пить и совукупляться. Чтобы не напоминал им о том, что у действий есть последствия. Чтобы не был живым укором их собственной ничтожности.  Давид Исаак Морей. Грустное создание, которым я отказываюсь быть. Он не был способен повелевать своей судьбой. Он был обречён. Лаконично говоря, этот мальчик умер. Остался ничем. Мясом. Расходным материалом. Ошибкой природы, которую таки исправили.  Мной, Давидом, его новой инсталляцией. Новой вехой в истории, которой никогда не должно было быть. Человеком, победившим такого Голиафа, как судьба. Давид был всем. И Давид был мной. Следовательно — Я и есть Всё.  Я не был просто новой личностью, построенной на осколках старой. Я был куда больше, чем обычный человек. Куда сильнее, умнее, эрудированней, совершенней и лучше любого представителя Homo Sapiens. Я был тем, кого бы они боялись, если бы знали чем я являюсь на самом деле. Возможно в их глазах я был бы монстром, чудовищем или бедствием, но уж точно не одним из них. И даже если мы говорим о паралюдях — мой потенциал превышал всех прочих, кроме самой верхушки кейповского сообщества. Уже сейчас я понимал, что истинно, а что ложно. Куда идёт этот мир — и своё предназначение в нём. Освободить мир от старых богов и религий. Стать новым Богом. Единственным. Последним. Вечным. Моё прошлое «я», обиженное и сломленное, должно сгнить окончательно, чтобы освободить место для нового. А потом, для нечто большего. Всё это доступно мне благодаря Знанию и Покровителю. Алтарь — материя, ключевой инструмент, позволяющий разрушить этот мир до основания. Знание же — путь. Вымощенная костями дорожка, призванная помочь достичь целей. Чьими костями, неважно. Важно лишь то, что не моими. Дорога по головам которая приведёт меня на самый верх, вот моя жизненная цель и лелемая мечта.  Так чем же в итоге было Знание? Что позволило мне сломать судьбу? Знание есть. И Знание будет высшей формой мысли, абстрактно-логическим конструктом, оперирующим не просто на уровне привычного человеческому, или иной органической форме жизни, бытия. Нет. Оно существует на уровне концепций, смыслов, символов и понятий. Это ключ к информации, к многотысячному опыту существа, жившего в мире куда более продвинутом. Мире, где уже нет уже давно выродившихся людей, где все планеты, звёзды, да даже само Пространство и Время — подконтрольны Разуму. Разуму, который давно перестал быть человеческим. Разуму, который смотрел бы на нас, как мы смотрим на муравьёв под лупой.  К сожалению, я, как запертый в человеческой оболочке субъект, никогда не знавший и не оперирующий на подобном уровне Разума, не способен полностью понять даже малую долю всего опыта, что прожило существо. Даже видя собственными глазами то, что видело оно, я не могу ни описать, ни понять ничего из мной узнанного. Любая попытка перенести информацию из этого высшего вида в что-то человеческого, ментально выглядит как научить рыбу дышать через рот. У людей нет ни органов, ни когнитивных способностей, ни хоть каких-либо понятий чтобы правильно воспринять ту информацию, что содержиться в Знании. В лучшем случае мои попытки будут похожи на странную имитацию. В худшем — на убогую пародию. Из-за этого мой разум лишь частично воспринимает Знание. Фрагментарно, отдельными элементами, конкретной информацией о той или иной деятельности. Я могу вывести в голове конкретный алгоритм действий, просто подумав о чём-то. Пусть знание лишь теоретическое и я не смогу научиться ювелирно орудовать клинком одной мыслью — но это всё равно невероятное подспорье, которым я пользуюсь ежедневно. Которым я вынужден пользоваться, потому что без него я ничто. Снова. Опять. Как и прежде.  Стоит отдельно отметить, что Знание не ограничивается одной лишь теоретической информацией обо всех на свете навыках. Оно также и содержит информацию о будущем этого мира, подробную настолько, что было жутко. Я знал не просто о том, что произойдёт, кто в этом участвует, зачем он это делает, но и мысли людей, фундаментальные механики работы их сил, да даже то как вызвать появление соответствующих сил у нужного индивида! Знание было абсолютно, и не знало промахов! До того самого дня… Но я отвлёкся. В Знании было ещё несколько примечательных вещей. Стоило понимать, что оно было чётко структурировано, каждый навык, каждое досье, каждая сила, всё было разложено по полочкам, всё было выстроено в таком порядке, чтобы быть доступным в максимально оптимальном виде. Следовательно исключался момент ошибки, из-за неудачно сформированной мысли или ментального запроса. Я всегда мог найти то что мне нужно, максимально быстро. К сожалению, у этого была своя цена. Вся информация, все мысли, всё то, что находилось внутри, мной воспринималось лишь подобно фильму. Я не чувствовал себя многотысячелетним существом, полным мудрости и понимания, которое восстанавливает свои знания заново. Я всё ещё был восьмилетней личинкой человека, пусть и повзрослевшей под накачкой в меня данных, необходимых для моего выживания. И как бы я не хотел ассоциировать себя с этим убогим видом, мой мозг всё ещё был мозгом обычного человека. Я был ограничен, и чем дальше, тем больше я понимал насколько именно. Да, специально для этого мне и был предоставлен доступ к Покровителю. В нём имелись возможности для получения почти любого арсенала усилений который можно пожелать. Вот только… Все действительно качественно повышающие уровень моей силы искажения превратят моё тело в нечто нечеловеческое. И как бы я не был силён, но выглядя как монстр, я не добьюсь своей цели… Такое вот безвыходное положение.  А стало оно таким из-за аномалии… Ах, как было бы прекрасно если бы его просто не было… Праздные мечты. Говоря конкретно, моя проблема была как минимум в том, что Знание, до этого являвшееся ультимативным источником информации, всегда корректное и актуальное, ошиблось. А если оно действительно может иметь белые пятна, то вполне возможно, по методу экстраполяции, предположить что и дезинформировать меня оно может. К данному моменту, я например вывел уже несколько вопросов, на которые Знание не ведает ответ. Кто такой Михаэль Лавер? Ноль информации. Как было создано Знание? Ноль информации. Чьи воспоминания используются как основа Знания? Также ноль информации. — И подобных вопросов без ответа набрался уже добрый десяток. Пока что практически влияющим на мою жизнь оставался только вопрос касающийся Лавера, но это не отменяло тот факт, что теперь мне придётся полагаться на другие, куда как меньшее достоверные источники информации. Всё произошедшее стимулировало мою паранойю. Я должен стать, лучше. Ведь Знание выбрало меня! Ведь я был чем-то большим чем все они, и не мог позволить себе такого греха как незнание. Возможно придётся нажать на несколько кнопок, переместить фокус сил с установления моего диктата в детских головах, чтобы залезть в одну конкретную рыжую голову. Мне нужно знать! ̶Н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶-̶н̶у̶ж̶н̶о̶ *** Время в «Доме Святой Маргариты» текло странно. Как патока, которую кто-то забыл на холоде, медленно, тягуче и с ощущением, что ты увяз в ней по самую шею. Но за этой кажущейся статичностью скрывалась работа. Кропотливая, незаметная, но невероятно важная работа по построению моей маленькой империи.  Информация, это валюта. В мире, где грубая сила часто решает всё, знание становится тем рычагом, который позволяет слабому управлять сильным. Я усвоил это давно, ещё в той, первой жизни, и новое существование лишь укрепило эту истину. Каждый разговор, каждый взгляд, каждое слово, оброненное вскользь, всё это кусочки мозаики, из которой складывается картина мира. И как уже было понятно, я искренне ненавидел, когда в моей картине появлялись белые пятна.  Михаэль Лавер был именно таким пятном. Гораздо большим, чем я готов был признать. И я должен был понять, насколько эта трещина опасна и по возможности закрыть её. Я наблюдал за ними. За Михаэлем и Амелией. Брат и сестра, которых по всем правилам моей памяти не должно было существовать вместе. В этой реальности, на этой Земле-Бет, существовала лишь Панацея. Девочка-целительница, сломленная, загнанная в угол, существующая в одиночестве. У неё не было брата. Но он был. И это всё ломало.  Ими были другие дети. Моя маленькая, но уже преданная Паства. Они видели то, что не замечали воспитатели, и слышали то, что взрослые предпочитали игнорировать. Я использовал их, как шахматист использует пешки, чтобы сканировать доску.  Моя комната, как и у почти всех здесь, была спальней на двенадцать человек. Я, Лиам, Лео и ещё несколько молчаливых ребят, которые не болтали попусту. Это был мой штаб. Центр управления. Сегодня я пригласил сюда Рэйчел. Она стояла у двери, ссутулившись, и хмуро смотрела на остальных обитателей комнаты, будто они были врагами, готовыми напасть в любую секунду. Я похлопал рукой по своему матрасу, приглашая её сесть рядом. Она подошла и опустилась на край, сохраняя между нами почтительное расстояние.  — Ну, — Начал я, не повышая голоса. — Рассказывай. Как у тебя дела с Амелией? — Рэйчел фыркнула, скрестив руки на груди. В её взгляде промелькнуло что-то среднее между раздражением и неловкостью.  — Нормально, — Буркнула она. — Да. Она... Она не мешает. Сидит тихо, почти не разговаривает. Очень тихая.  — Хорошо, — Сказал я, мягко улыбнувшись, чтобы она не чувствовала себя допрашиваемой. — Ты молодец, Рэйчел. Я знал, что могу на тебя положиться.  На её лице не дрогнул ни один мускул, но в уголках губ что-то дёрнулось. Удовольствие. Она, как и все здесь,  искала одобрения. И получала его. Только вот, судя по всему, она не воспринимала свою подопечную так же благосклонно, как я.  — Но, — продолжила она после секундной заминки, — Она... странная. Всё время жмурится. Ощущения, будто я её даже не нянькаю, а вожу слепого котёнка. Капризная. Я её один раз за руку взяла, чтобы через лужу перевести, так она отдёрнулась, как будто я хотела её ударить. — Рэйчел помолчала, и в её голосе послышалась затаённая обида. — Я не понимаю, зачем ты просил меня за ней присматривать. Она… как тень. Только хуже. Бесполезная и боязливая. Я не люблю таких.  Её голос прозвучал резче, чем она, вероятно, намеревалась. Я видел, как она сама удивилась этой вспышке. Ей не нравилась Амелия. Очевидно, она считала её слабой. А слабость Рэйчел презирала.  — Ты хорошо справляешься. — Мягко поправил я. — Даже если она не говорит тебе спасибо, она чувствует, что кто-то рядом. Это важно. Для таких, как она, безопасность начинается с того, что рядом есть кто-то, кто просто есть. Ты ведь тоже не сразу прижилась здесь, Рэйчел.  Девочка сжала зубы. Она хотела возразить, но не стала, просто упрямо уставившись в меня. — Я не боюсь. — Только и сказала она.  — Знаю, — Ответил я, и в этот раз в моём голосе почти не было снисходительности. Только констатация факта. — Поэтому ты и помогаешь ей. Ты сильная. А она пока нет. Ты даёшь ей то, чего ей не хватает, — Я сделал паузу, встречаясь с её взглядом. — Это называется защитой, Рэйчел. Ты её защищаешь. Молодец.  Рэйчел снова дернула плечом, но я видел, как она чуть расслабилась. Ей была нужна похвала, даже если она сама этого не понимала. Она была моей тенью, моим острым, но пока ещё неотточенным лезвием. И я знал, что она сделает всё, что я скажу. Но ей, как и всем, нужна была причина, чтобы не чувствовать себя марионеткой. Я давал ей эту причину. Параллельно я перевёл взгляд на Лиама, который сидел на своей койке, барабаня пальцами по колену. Он ждал, когда я обращусь к нему, его глаза метались от меня к Рэйчел и обратно с плохо скрываемым раздражением.  — Лиам, — Сказал я, и он сразу же подался вперёд. — А что ты скажешь про новеньких? — Тот скривился, словно надкусил лимон. Он сидел на своей койке напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с тем скептическим выражением, которое, казалось, намертво приросло к его лицу. Его длинные, чуть подрагивающие пальцы сцепились в замок.  — А что про них говорить? — Начал он с вызовом в голосе. — Девчонка — просто придаток. Тень. «Хвостик» этого Михаэля. Вечно ноет, или молчит, или смотрит так, будто… Аргх, странно вообщем. Я к ней один раз подошёл, просто спросить, как у неё дела, а она аж подскочила. Нервная какая-то.  — Она маленькая. — вставил Лео. Он сидел на соседней койке, поджав под себя ноги, и смотрел на нас с тихой, беззлобной улыбкой. — Переживает. Всем новеньким тут тяжело. — Ей шесть лет, — фыркнул Лиам. — Я в шесть уже знал, как за себя постоять. Все тут знали. А она… — Он дёрнул головой. — Просто слабая.   — А Михаэль? — Спросил я, пропуская его комментарии об Амелии мимо ушей.  — Этот? — Лиам дёрнул плечом. — Странный он. Слишком... правильный. Он даже со мной говорит так, будто я тупой. Будто объясняет что-то ребёнку. Я, между прочим, не глупее него! — Его голос повысился, и он сбился, видимо осознав, что выдал себя. Насколько его это задевает. — Он просто... он смотрит так, будто всё уже знает. И ему скучно со всеми нами. Бесит. — Понизил свой тон долговязый. Лиам не выносил, когда кто-то показывал, что умнее его. А Михаэль, тот был гораздо умнее. Он не вписывался в эту нашу приюсткую иерархию. Он не был слабым, но и не пытался доминировать. Он просто был, и это вызывало у Лиама чувство собственной неполноценности, ведь тот так хотел и не мог. — Понятно. — Кивнул я, делая пометку в голове. Лиам чувствует угрозу. Это полезно.  Лео задумчиво посмотрел на нас, и я заметил, как его взгляд стал более осмысленным. Он всегда казался рассеянным, но иногда в нём просыпалось любопытство.  — Слушай, Давид, — сказал он негромко. — А я заметил кое-что. Неделю назад, когда у меня была температура, я плохо спал. Слышал, как кто-то говорил у входа в спальню воспитателей. Там была какая-то женщина. Не из наших воспитателей. Красивая, со светлыми волосами. Она приходила к Михаэлю. Очень рано, чуть свет. А потом ушла.  Лиам фыркнул и закатил глаза.  — К нему кто-то приходит? Родственница какая? У него вообще есть живые родственники?  — Я не знаю. — Тихо ответил Лео. — Я его не спрашивал. Но она выглядела не как… Ну, не как социальный работник. Она была одета прилично. И лицо у неё было очень серьёзное. Будто она решала какую-то очень важную проблему. А когда она уходила, — он запнулся, — Она выглядела так, будто плакала. Или хотела. Не знаю.  Лиам тут же оживился — И ты молчал?! — В его голосе звучало искреннее возмущение. — Ты мог бы подойти и послушать! Узнать, о чём они говорили! Может, он в какую-то банду влез? Или его хотят усыновить? Чёрт, Лео, ты мог бы узнать и побольше, тупица! .  — Да не кричи ты. И я не тупица! — Огрызнулся Лео, и в его голосе впервые послышались злые нотки. — Я болен был. Я даже стоять нормально не мог. И вообще, я не шпион какой-то. И не твоя собачка, чтобы по твоей команде подслушивать. Ты и сам не больше меня узнал, мистер всезнайка! Ведёшь себя хуже Михаэля, ей богу! — Ах ты, мелкий... — Лиам уже поднялся, готовый перейти к жарким… Ну предположим «дебатам». Дабы не создавать конфликта между моими ближайшими сподвижниками, я встал и придержал Лиама за талию. — Достаточно. Не стоит агрессии, Лиам. — Я покачал головой, недовольно смотря мальчику в глаза. Насупившись, тот всё же сел обратно. — Лео, ты всё правильно сделал. Но в следующий раз, если увидишь что-то подобное, подойди поближе. Узнай, о чём они говорят. Не просто издалека. Это бы очень мне помогло.  Лео самодовольно взглянул на Лиам, от чего у того аж заиграли жевалки. Я же на секунду задумался. Женщина. Блондинка. Посетительница, которая пришла специально к Михаэлю. Слишком много совпадений для обычного приюта в Броктон-Бэй. Кто она? Варианты есть, но не один не отвечает на более важный вопрос. Что эта женщина от него хотела?  Лиам вздохнул и упал на койку, глядя в потолок и, понизив голос, начал говорить. — Всё равно не понимаю, почему ты так зациклен на этом Михаэле. Ну, умный. Ну, странный. В этом городе полно странных. И умных. А ты с ним часами разговариваешь. А на нас времени почти не остаётся.   В моей голове щелкнуло. Видимо мальчик… Ревнует? Или завидует? Считает, что я могу попытаться заменить его кем-то, основываясь на его более высоких интеллектуальных способностях? Что ж, волноваться ему пока не стоит, до того как рекрутировать кого-то, я стремлюсь его понять, а Михаэль мне слишком не понятен. До того как приблежать кого-то, мне нужно узнать его слабости, куда я могу давить, чем заинтересовать, как контролировать. Секреты, мотивы, всё, мне надо было знать всё. Ответил я впрочем не это. — Вы сами справляетесь. — Сказал я, и в моём голосе была едва заметная, но тёплая нотка. Искусственная, но тёплая. — А он интересная задача, не больше, не меньше. — Не глядя на Лиама, фыркнул я. Тот не успокоился, но больше не спорил. Он просто сидел на койке и смотрел на меня, пытаясь понять что может быть скрыто за моим ответом. Я же поднялся и направился к выходу из спальни. Рэйчел поднялась следом. Наше маленькое собрание закончилось.  *** С Михаэлем я общался почти каждый день. Это была тонкая игра, балансирование на грани. Я подходил к нему, когда он читал в библиотеке, или сидел на скамейке во дворе, или просто ждал, пока Амелия закончит с занятиями. Я задавал вопросы: о личных интересах, о том, что он думает о приюте, о его школьных занятиях. Он отвечал мне вежливо, с той же идеальной, отточенной вежливостью, что и я сам. Иногда казалось, что я разговариваю со своим зеркальным отражением, только в другом теле. Он был настолько же собран, насколько же вежлив, настолько же осторожен в словах. Это было... Завораживающе.  Мне нравилось с ним говорить. И это злило меня больше всего.  Он был образован. Философия, история, политика, дипломатия и языки. То чего не мог знать никакой ребёнок. Он не боялся спорить, но делал это мягко, без агрессии, умело подбирая слова, чтобы не обидеть собеседника. В нём чувствовалась та же глубина, та же пугающая взрослость, что и во мне. Однако, были и различия. Он казался... Более мягким. Более человечным. Когда он говорил об Амелии, его голос теплел, а на лице появлялась настоящая, не наигранная улыбка. Он любил её. Он любил кого-то. По-настоящему. И эта искренность в общении с другими была для меня чужой.  Он был загадкой, которую я не мог разгадать. На первый взгляд простой мальчик. И тем не менее, его присутствие ломало всю мою картину мира. Он был там, где его не должно было быть. Делал то что мне мешало. И с каждым днём, часом и минутой, меня это раздражало.  — Ты давно здесь? — Спросил Михаэль однажды, когда мы стояли в очереди за обедом.  — Несколько месяцев. — Ответил я, говоря беззаботно.  — И тебе здесь нравится?  — А кому здесь может нравиться?  Я старался быть человеком без прошлого, и парень это чувствовал, также увиливая от моих вопросов. Попытки выведать что-то напрямую у него уже ни к чему не приводили. Я спрашивал о том, как они попали в приют, намекал на их прошлую жизнь, но Михаэль умело уводил разговор в сторону. И тогда я решил подойти к проблеме с другой стороны.  Однажды, когда я застал Амелию одну в коридоре (Михаэль был на каком-то обязательном занятии), я решил попытать удачу. Она стояла у окна, сжавшись в комок, и боязливо смотрела на тусклое солнце за стеклом. Она выглядела такой же хрупкой и испуганной, как и в первый день. Это была идеальная мишень. Слабое звено. Если Михаэль не говорил, то его сестра, вероятно, не была столь же искусна в уклонении от ответов.  Я подошёл к ней медленно, стараясь не напугать. Она услышала мои шаги и вздрогнула, повернув ко мне бледное лицо. В её зелёных глазах, как обычно полуприкрытых, мелькнула тревога.  — Привет, Амелия, — сказал я, стараясь придать голосу мягкость. — Ты чего тут одна?  Девочка робка повела плечами, не сводя с меня настороженного взгляда.  — Михаэль скоро придёт. — Прошептала она, будто это было заклинанием.  — Я знаю. — Весело улыбнулся я. — Я просто хотел поговорить с тобой.  Она не расслабилась, но и не сбежала. Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, благо рос я не по дням, а по часам, благодаря свой регенерации, и посмотрел ей в глаза.  — Расскажи мне о том, что случилось, — сказал я, переходя к делу. — Как вы попали сюда? Ваши родители... что случилось с ними?  Я знал, что это грубый вопрос, но мне нужно было застать её врасплох. Возможно, она даст мне ответ на то, что так сильно изменилось в этом мире. Но видимо, вопрос мной был выбран крайне, крайне неудачный. Я видел, как её лицо исказилось. Глаза расширились от ужаса, дыхание стало поверхностным. Она начала мелко дрожать, сжимая в руках подол своей футболки, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы.  — Я... я не... нельзя... — забормотала она. — Папа... он... там было так светло... и... и...  Голос её сорвался на всхлип, и она закрыла лицо руками. Её плечи начали вздрагивать, и она, казалось, вот-вот потеряет контроль над собой. Паника захлёстывала её с пугающей скоростью. Я недооценил её травму. Глупо. Я опять ошибаюсь.  — Тише, тише. — Промолвил я, делая шаг назад, чтобы не усугублять ситуацию. — Всё хорошо. Мне очень жаль, я не хотел тебя расстраивать. Забудь. Не думай об этом. — Я пробормотал стандартный набор извинений, надеясь, что они прозвучат искренне. Но внутри меня царил холод. Я всё испортил. Вместо того чтобы получить информацию, я только напугал её, и теперь она будет избегать меня сильнее прочих.  — Ты... тебе не жаль. — Прошептала она, с истеричной уверенностью. — Ты говоришь, но тебе не жаль. Ты… Обманщик! — Она была права. И это меня ошарашило. Как она могла это заметить? Я не позволил своим эмоциям просочиться наружу. Я был идеально спокоен.  Какого чёрта тут происходит? Оперативно скрывшись от девочки, я почувствовал в груди растущую волну ледяной ярости. Последствия будут, я это уже знал. Михаэль воспитанный, даже слишком, он может ничего прямо не сказать. Но он будет знать, что я пытался выведать информацию. А также, этот парень поймёт, что я могу потерпеть неудачу. Он может как проигнорировать, так и радоваться этому. Или считать меня врагом. Я не знал что именно, не знал с кем я имею дело, и это было опасно. К т о   т ы   т а к о й ? *** Я сидел на койке, и эти воспоминания проносились в моей голове, как кадры старой плёнки. Рэйчел уже ушла. Лиам и Лео спали, тихо посапывая в темноте. Я смотрел в потолок, где тусклый свет фонаря за окном рисовал причудливые тени. Я не спал всю ночь. Думал. Михаэль.  Мой план строился на предсказуемости. Я знал ключевые события, знал, кто будет важен, а кто станет пушечным мясом. Я знал, что Тейлор Эберт станет Рой. Что Бойня №9 вновь придёт в Броктон-Бэй. Что Губители будут уничтожать города. И я знал, что Панацея будет одной из центральных фигур в этой трагедии. Но теперь у неё был брат. Это меняло всё. Михаэль, не просто лишняя фигура. Он — переменная, которая может повлиять на всю систему. Если он сможет защитить Амелию, если он сможет изменить её судьбу, то всё, что я знал о будущем, может стать ложью. А если мои знания — ложь, то я теряю своё главное преимущество.  Гнев кипел во мне, как кислота. Холодная, обжигающая ярость, которую я с трудом сдерживал. Я ненавидел неизвестность. Я ненавидел, когда кто-то входил в мою игру без моего разрешения и переставлял фигуры на доске. От этого мне хотелось разбить что-нибудь или сделать больно кому-то.  Михаэль был той самой чужой рукой, которая двигала пешки в моей партии, бесконечно дразня себя. Что ты такое?  И что мне с тобой делать?  Я заставлял себя дышать, успокаивать сердцебиение, держать лицо. Я не мог позволить себе терять контроль. Не сейчас и не здесь.  Я не мог просто избавиться от него. Убить ребёнка в приюте, я не был настолько глуп и пока не обладал достаточным могуществом. Слишком много внимания, слишком много риска. Я должен был наблюдать. Изучать. Понять его слабости и использовать их. И если он окажется угрозой… Я найду способ устранить его, не запачкав рук. Такой способ есть всегда.  Я найду способ.  Я всегда нахожу.  *** Помимо Михаэля и Амелии, в моей жизни появились другие раздражители. Школа, например. Идиотская, бессмысленная начальная школа, которую организовали прямо в здании приюта. Дважды в неделю к нам приезжала учительница, мисс Уилсон, пожилая женщина с усталыми глазами, которая пыталась вбить в головы местных детей основы арифметики и грамматики.  Меня определили в первый класс. Это было унизительно. Я уже знал всё, что она могла преподать. И даже больше. Но в своих документах, в той биографии, которую я лишь слегка отредактировал, у меня не было формального образования. Родители, алкоголики, которые били меня и не заботились о моей учёбе, как будто не могли бы отправить меня в школу. Это было удобно. Я мог использовать это как оправдание своей «отсталости», а потом резко «вырваться вперёд», благодаря врождённому уму. Это добавило бы мне очков в глазах воспитателей, но не испортило бы мою репутацию среди детей. Я должен был быть не вундеркиндом, а просто… Сообразительным. Не слишком умным, чтобы вызывать излишнюю зависть, и не слишком тупым, чтобы быть бесполезным.  На уроках я сидел в заднем ряду и делал вид, что внимательно слушаю. Мисс Уилсон объясняла сложение и вычитание, а я мысленно решал дифференциальные уравнения, которые мне вспомнились из того блока знаний. Когда она вызывала меня, я отвечал медленно, чуть запинаясь, но правильно. Это было достаточно для неё. И достаточно для детей.  Я помогал только лишь «друзьям», Пастве. Я объяснял им материал так, чтобы они понимали, а не зубрили. Это создавало вокруг меня атмосферу взаимопомощи и доверия к моим знаниям. Когда кто-то из «не моих» просил о помощи, я мягко отказывал. Я не говорил «нет» — это было бы грубо. Я говорил «сейчас не могу, я помогаю Лиаму», или «у меня нет времени, спроси у кого-нибудь другого». Это была простая манипуляция, но она работала. Я показывал, что моя поддержка, это привилегия, а не общедоступная услуга. И это привлекало людей. Они хотели быть частью группы, которая получала мою помощь. Они хотели быть в Пастве. Даже если не до конца понимали это.  Паства. Смешное слово. Но подходящие, ведь за собой я веду стадо несмышлённых овец. Но они тоже могли быть полезны. Они давали молоко, шерсть и мясо. И как пастух, я должен был получить с этого максимальную выгоду. Таков был план. Другим фактором отвлечения была семья Эберт. Они стали появляться в приюте всё чаще. Особенно Дэнни. Вместо обычных двух визитов в месяц он приезжал чуть ли не каждую неделю. И каждый раз с ним была Тейлор. Аннет же, наоборот, я видел реже. Она приезжала с ними только один раз за последние два месяца, и то просидела в машине, сказав, что у неё болит голова. Дэнни выглядел встревоженным, когда говорил об этом, но я не настаивал, теперь помня что излишнее давление может отпугнуть от меня людей. В один из таких визитов мы сидели в саду приюта. Дэнни принёс с собой пакет с фруктами и пирожками, и мы устроили небольшой пикник на лавочке. Погода была пасмурной, но тёплой. Тейлор, как всегда, болтала без умолку.   — А у нас в школе был мальчик, который принёс лягушку в класс. — Рассказывала она, экспрессивно размахивая руками. — Она выпрыгнула и запрыгнула на голову учительнице! И она завизжала! А мы все смеялись, и нас потом наказали!  — Ты тоже смеялась? — Спросил я, разыгрывая дружелюбный интерес.  — Конечно! Это же было смешно! — Тейлор захихикала. — Лягушка у неё в волосах сидела, как брошка! А она даже не заметила сначала, ходила такая важная, а все уже давились от смеха! Дэнни засмеялся, качая головой. Вопреки обычному родительскому инстинкту, он стремился превратить любой случай в нудную лекцию.  — Только не говори маме, что вы там смеялись. Она у нас педагог, ей такое не понравится.  — А я и не скажу! — Понизив голос, заговорщически шепнула девочка. — Это наш секрет.  Я улыбнулся, вновь изобразив теплоту. Разговоры с маленьким ребёнком были утомительными, но полезными. Она была доверчивой и открытой, и я мог использовать эту информацию в будущем. Возможно, она пригодится. Хотя хороший вопрос как? Когда Тейлор убежала смотреть на какого-то жука в кустах, Дэнни повернулся ко мне. Его лицо стало более серьёзным.  — Как у тебя дела, парень? — Спросил он тихо. — Только говори правду, хорошо? — Хорошо. — Еле слышно фыркнул я. — Всё нормально. Я привык — Ты не выглядишь счастливым.   — Я и не счастлив. Но я рад, что вы навещаете меня.  — Я тоже рад, что мы можем тебя навещать, — сказал Дэнни и улыбнулся. — Тейлор очень любит тебя. Она всё время говорит о том, как хочет поиграть с тобой. — Он выглядел довольным, тем самым типом довольства, когда человек считает, что творит благое, правое дело. — Ты не жалуешься. Это хорошо, — он вздохнул. — Однако, я хочу, чтобы ты знал. Если тебе что-то понадобится… Ты всегда можешь мне позвонить. Я сделаю, что смогу.  — Благодарю. — Ответил я, и в моём голосе была та же ровная вежливость. Мы  посмотрели на девочку, которая сидела на траве и что-то рисовала палочкой на земле. Она была слишком маленькой, чтобы действительно понимать, что происходит вокруг неё, но она была живой, настоящей. И я понимал, что Дэнни хочет, чтобы я был частью этой жизни. Но я не был частью этого уютного мирка. И мы оба прекрасно понимали, что я никогда ей не буду. — Как Аннет? — Спросил я, и Дэнни замялся.  — Она… она много работает, — Сказал он, и я заметил, что он избегает моего взгляда. — У неё сейчас… Сложный период.  — Она не хочет, чтобы ты приезжал. — В моём голосе не было осуждения. — Я понимаю.  Дэнни вздохнул и покачал головой  — Нет, это не так. Она просто… Знаешь, взрослые тоже бояться, и она да, она боится. — Сказал он, и его голос стал тише. — Она боится, что я слишком сильно привяжусь к тебе. Что я забуду о ней и о Тейлор.  — Ты не забудешь, — Произнёс я то, что мужчина хотел услышать. — Ты хороший отец. Ты не оставишь их.  Дэнни посмотрел на меня с благодарностью, и я почувствовал, что между нами на мгновение возникла связь, о которой я не желал задуматься. Мне это не было нужно. — Ты удивительный, — сказал он и улыбнулся. — Ты знаешь это?  Не дав ответа, я просто кивнул.  Очередной бездарно потраченный день. *** Понадобились лишь сутки, чтобы всё окончательно покатилось в тартарары. Люди забегали, крики воспитателей, опросы и вопросы, присутствие полиции. Произошло то, что я не думал что могло произойти, и я поистине всерьёз задался вопросом того, что я должен сделать. Маленькая переменная, заставившая меня принять решение, которое неизбежно окажет воздействие на судьбу этого мира. Лаверы исчезли. И я их обязательно найду.