Еще немного - 2 часть

--- В самые странные, переломные моменты жизни Ники всегда набирал Эрика. Эта привычка родилась не на пустом месте — она была выкована годами боли, одиночества и потребности в спасительном голосе. Когда он только взял опеку над Аароном и Эндрю, когда эти двое колючих, ещё не умеющих доверять подростков раз за разом отталкивали его, Ники ночами плакал в трубку, всхлипывая что-то на смеси немецкого и английского, а Эрик просто слушал. Иногда молчал, иногда шептал слова утешения, но главное — он был там. Когда Кевин перебарщивал на тренировках до изнеможения, до кровавых мозолей на ладонях, Ники уползал в раздевалку, дрожащими пальцами набирал номер и жаловался на своенравного ферзя, переходя на родной немецкий, чтобы никто не понял, как сильно ему больно. И Эрик всегда находил нужные слова. Когда в команде его игнорировали, когда «Лисы» смотрели сквозь него, будто он был частью мебели, выход был тот же — звонок через океан, чтобы услышать: «Ты нужен мне. Ты важен». Сейчас, после той минутной слабости на корте — после того, как аметистовые глаза Риндо едва не заставили его забыть, кто он и где находится, — Ники не нашёл ничего лучше, чем снова позвонить Эрику. И не ошибся. Голос возлюбленного, тёплый, как шерстяной плед в зимнюю стужу, укрыл его с головой. Эрик не спрашивал лишнего, не требовал объяснений — он просто осыпал Ники комплиментами, такими искренними, что даже через динамик телефона они обжигали кожу, и любовью, такой всепоглощающей, что на секунду Ники забыл, где находится. Боже. Как же Ники хотелось нырнуть в его объятия. Те самые объятия, которые греют, даже если руки Эрика холодны как лёд — этот парадокс он никогда не мог разгадать. Те, которые защищают, а не душат. Те, которые чинят разбитое, а не добивают осколками. Расстояние душило Ники, высасывало силы, оставляя вместо души зияющую пустоту. Вокруг было так много парочек — Кейтлин с Аароном, которые смотрели друг на друга с той умильной нежностью, от которой у Ники одновременно сладко щемило в груди и подступала тошнотворная зависть. Эллисон с Сетом, пусть и вечно ссорящиеся, но всё равно — они рядом. Они могут в любой момент дотронуться, обнять, почувствовать запах. А он? Он променял близость с Эриком пять лет назад. Променял на опеку над двумя неблагодарными маленькими чертятами, которые даже спасибо не сказали как следует. Но, господи, как же он их любит. Даже несмотря на их блядский, невыносимый характер. Несмотря на откровенное пренебрежение, которое они демонстрировали ему годами. Ники вообще всегда идеализировал близнецов — до такой степени, что это граничило с болезненным самообманом. Он вспоминал школу: его вызывали к директору, обвиняли «его детей» в том, что они чудовища, что Аарон сломал нос однокласснику, а Эндрю угрожал учителю ножом. И Ники, тогда ещё совсем молодой, но уже отчаянно преданный, стучал себя кулаком в грудь, кричал, что это другие дети неправильные, злые, провоцирующие, а его Аарон и Эндрю — невиновны. Не могут быть виновны. Они просто… другие. Такие, каких мир не заслужил. Когда появился Кевин — сломленный, одержимый, но гениальный, — Ники сам того не осознавая, принял его как родного. Ещё одного вредного, колючего, но своего. Он научился готовить эту дурацкую полезную еду, взвешивать граммы, считать калории, лишь бы Кевин не таял на глазах от истощения. Он стал для него кем-то между поваром, сиделкой и старшим братом. С появлением Нила сердце Ники сжималось до физической боли. Этот мальчишка — нет, уже не мальчишка — был таким напуганным, таким никому не доверяющим, бесконечно язвительным, но за колючками скрывался дрожащий, замерзший ребёнок. И Ники принял и отогревал его заскучавшее по ласке сердце , которое так долго не получало тепла в ответ. Он лелеял их всех, словно хрупкие вазы, боясь уронить, боясь разбить. Но иногда — всё чаще в последнее время — Ники забывал, что они давно не дети. Что Аарон и Эндрю — взрослые мужчины, которые могут постоять за себя. Что Кевин справится. Что Нил больше не убегает. А Ники… Ники всё ещё чувствовал себя ответственным за весь этот бедлам. После того случая на корте — после того, как Риндо едва не коснулся его, а Санзу произнёс своё пророческое «встретимся позже» — Ники быстро переселили. В дом Эбби. И принялись следить за ним со всех сторон, будто он был не членом команды, а ценным мясом которое нужно изолировать от опасных хищников. На корт его не пускали — официально «для восстановления», но Ники не был дураком. Они боялись, что он снова столкнётся с теми тремя. Боялись, что те трое снова посмотрят на него своими гипнотизирующими глазами. Хотя им всё равно играть в одной команде. Хотя рано или поздно встреча неизбежна. Неделя. Чертова, бесконечная, выматывающая неделя наконец-то прошла. Ники чувствовал себя так, будто его выжали, выкрутили и повесили сушиться на солнце, которое почему-то совсем не грело. Скоро приедет Эрик. Всего на неделю. Всего на семь драгоценных дней, которые пролетят быстрее, чем он успеет сказать «я тебя люблю». Но он приедет. Он будет рядом. Он обнимет своими холодными руками, от которых почему-то становится жарко. Он поцелует в уголок губ и скажет: «Я скучал. Ты справился. Я горжусь тобой». И Ники, прижавшись к нему, вдохнув знакомый запах — кофе, дерево и что-то неуловимо родное — наконец-то выдохнет. Выдохнет всю эту неделю. Все эти странные взгляды. Все эти аметистовые глаза, которые преследовали его даже во сне. Но почему-то сейчас, сидя в углу комнаты Эбби, прижимая телефон к груди, Ники поймал себя на мысли, что думает не только об Эрике. И это пугало его больше всего --- Ники тряхнул головой, словно пытаясь физически вытрясти из себя эти мысли. Глупо. Всё это глупо. Он просто истосковался по Эрику, вот и всё. А эти трое — Ран, Риндо и Санзу — просто новые лица, не больше. Красивые лица, да. С глазами, в которых хочется утонуть, да. Но они чужие. Опасные. Эндрю же сказал — опасные. А Эндрю в таких вещах никогда не ошибается. Ники перевернулся на кровати, уставившись в потолок комнаты Эбби, которую ему выделили на время этого странного лета. Обои здесь были в мелкий цветочек — такие уютные, почти бабушкиные, что контрастировало с его внутренним хаосом. За окном уже стемнело, и где-то вдалеке слышалось стрекотание сверчков. Летняя ночь. Тёплая, тягучая, как мёд. Его телефон снова завибрировал — Эрик прислал очередное сообщение. Ники улыбнулся, не глядя на экран, просто от одного осознания, что тот думает о нём. Он поднёс телефон к глазам: «Я уже в аэропорту. Посадка через час. Ты спишь? Не смей не спать, Ники. Я хочу видеть тебя отдохнувшим, а не с этими твоими мешками под глазами. Скучаю. Целую каждую твою родинку, даже не знаю, где они там все». Ники тихо засмеялся — тем самым счастливым, почти детским смехом, который редко кто слышал. Только Эрик умел вызывать его так легко. «Я сплю, сплю, — соврал он. — Просто закрыл глаза и вижу тебя. Прилетай быстрее. Я скучаю так, что это физически больно. Твои холодные руки мне снятся каждую ночь. Это звучит странно?» «Ты звучишь странно всегда, — ответил Эрик. — И я люблю тебя за это. До встречи, мой Ники. Не вздумай умереть от нетерпения до моего прилёта». Ники улыбнулся ещё шире, отложил телефон и наконец позволил себе закрыть глаза. Сон пришёл не сразу — перед внутренним взором всё ещё мелькали фиолетовые огоньки, которые почему-то отказывались гаснуть. --- Утро встретило его солнечными зайчиками, которые плясали на подушке, и запахом кофе, доносящимся снизу. Эбби всегда вставала рано — даже летом, даже когда тренировок не было. Ники потянулся, хрустнув позвоночником, и поплёлся в душ, стараясь не думать о том, что сегодня ему снова придётся столкнуться с ними. За завтраком Эбби смотрела на него как-то особенно внимательно, поверх чашки с ромашковым чаем. Её глаза — такие же тёплые, как и весь её дом — изучали Ники с той мягкой настойчивостью, которая делала её лучшей медсестрой и… пожалуй, лучшей приёмной матерью, которую у Ники никогда не было и не будет. — Ты хорошо спал? — спросила она, хотя по лицу было видно, что ответ она уже знает. — Как младенец, — бодро соврал Ники, намазывая джем на тост. — Эрик прилетает сегодня. — Я знаю, дорогой. Ты говорил мне раз десять за последние два дня, — мягко улыбнулась Эбби. — И я очень рада за тебя. Но… — Всегда есть «но», — вздохнул Ники, откусывая кусок тоста. Хрустящая корочка рассыпалась на языке, но вкуса он почти не чувствовал. — Но я хочу, чтобы ты был осторожен. С новыми ребятами. Кевин говорит, они… непростые. А ты слишком открытый, Ники. Слишком доверчивый. Ты видишь в людях хорошее, даже когда его там нет. Ники промолчал. Потому что она была права. Потому что он всегда был таким. С близнецами. С Кевином. С Нилом. С Сетом, чёрт возьми, с этим вечно злым гомофобом, с которым он всё равно нашёл общий язык. — Я просто буду собой, — сказал он наконец. — А если кто-то попытается сделать мне больно… у меня есть Эндрю. Эбби покачала головой, но больше ничего не сказала. Только протянула руку через стол и сжала его ладонь. Тёплую, в отличие от руки Эрика . Но тоже родную. --- Стадион встретил Ники привычным гулом. Кевин уже гонял новеньких по кругу, выкрикивая указания на смеси английского и французского, которые никто, кроме него, не понимал. Аарон сидел на скамейке с видом человека, который мечтал провалиться сквозь землю, а лучше — сквозь всю планету. Эндрю и Нил, как всегда, застыли в своей странной, почти телепатической коммуникации. Но Ники заметил их сразу. Троих парней, которые выделялись из общей массы, как три алмаза среди речной гальки. Ран — с его вечной полуулыбкой и длинными косами — что-то говорил брату, жестикулируя с ленивой грацией. Риндо, поймав взгляд Ники, чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. А Санзу… Санзу просто смотрел. Мутными глазами, в которых, как показалось Ники, мелькнуло что-то вроде удовлетворения. «Встретимся позже, Ники» — прозвучало в голове его собственным эхом. Ники сделал глубокий вдох и направился к скамейке, стараясь не смотреть в их сторону. Сегодня он не будет с ними разговаривать. Сегодня он будет сидеть тихо, как мышка, и ждать вечера. А вечером — Эрик. Тёплые объятия и холодные руки. Родной голос. Дом. — Ники, — голос Кевина вырвал его из мыслей. — Ты сегодня с нами? Или будешь отсиживаться на скамейке, как трус? — Я бы сказал «тактик», но да, трус тоже подходит, — огрызнулся Ники, усаживаясь подальше от края. Из-за спины раздался тихий смех — низкий, почти мурлыкающий. Ники обернулся и встретился взглядом с Раном. Тот смотрел на него так, будто знал какой-то секрет, который Ники даже не подозревал. — Ты забавный, — сказал Ран, подходя ближе. — Николас Хеммик, да? Мы уже виделись, но, кажется, не представились толком. — Представились, — сухо ответил Ники, чувствуя, как внутренности сжимаются в тугой узел. — Я всё помню. — О, я не сомневаюсь, — улыбка Рана стала шире. — Такие, как ты, помнят всё. Особенно лица. Ники открыл рот, чтобы ответить, но Эндрю стоял в двух шагах, прожигая Рана своим фирменным взглядом «отойди, пока цел». — Отойди, — безлично произнёс он. — Он не для разговоров. Ран поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сползла с его лица. — Мы просто беседуем, Миньярд. Ничего страшного. — Я сказал — отойди. На мгновение в воздухе повисла такая густая тишина, что стало трудно дышать. Ники даже забыл, как делать вдох. А потом Ран пожал плечами, одарил Ники последним долгим взглядом и отошёл к брату. — Спасибо, — прошептал Ники, когда Эндрю сел рядом с ним. — Не благодари. Просто не разговаривай с ними. Я сказал — они опасны. — Ты всегда так говоришь про всех, — попытался улыбнуться Ники. — И всегда оказываюсь прав, — ответил Эндрю, не глядя на него. — Думай о своём Эрике. Он прилетает сегодня? — Да. — Тогда ради него держись подальше от этой троицы. Понял? Ники кивнул, хотя внутри всё трепыхалось и кричало, что это уже не имеет значения. Потому что сегодня ночью, когда он увидел аметистовые глаза в темноте, он подумал о них не как о врагах. Он подумал о них как о загадке. А загадки всегда притягивали Ники больше всего. День только начинался. И Ники чувствовал, что эта неделя с Эриком — возможно, единственное, что удержит его на плаву в этом безумном лете. Но удержит ли?