***
Фазенда дас Альмас, штат Минас-Жерайс, примерно сорок четыре года назад.
Девочка сидела на корточках у задней стены птичника, перепачканная землёй и чем-то бурым, держа на ладонях мёртвого колибри. Птица была совсем крошечной, но в маленьких руках Бельмиры казалась целым миром. Перья, ещё утром отливавшие изумрудом, потускнели, её голова безвольно свисала, а глаза, столь похожие на черные бусинки, затянула мутная плёнка.
Она не плакала. Слёзы придут позже, как запоздалый удар грома, когда девочку догонит понимание утраты. Сейчас её преследовало только странное, зудящее чувство под рёбрами. Будто что-то внутри неё тянулось к мёртвому тельцу, пробовало его на вкус, искало что-то, но что именно, Бельмира не знала. В моменте она очень сильно зажмурась и представила, как крохотное сердечко снова толкает кровь по жилам, и… что-то происходит.
Птица дёрнулась.
Бельмира мгновенно распахнула глаза. Колибри лежал неподвижно, но грудь, она была уверена — едва заметно приподнялась.
Или же ей почудилось? Девочка снова зажмурилась, сжала птицу чуть крепче, и на этот раз толчок был отчётливым. Крохотное тельце задрожало, крылышки заскребли по ладоням, а из горла вырвался даже не звук — его тень, писк на грани слышимости.
А потом птица открыла глаза. Они были не мутными. Они были чёрными, как маслины, и смотрели прямо на Бельмиру с выражением, которого не могло быть у птицы, — с пониманием.
— Бельмира Витория да Сильва!
Окрик разорвал тишину. Девочка вздрогнула, и колибри в её руках снова обмяк. На этот раз — окончательно. Она обернулась и увидела мать, стоящую в проёме двери. Дона Северина да Сильва, Верховная жрица «Детей Тёмного Леса», возвышалась над ней высокой колонной. На матери было тёмно-фиолетовое платье с высоким воротом, седые пряди туго стянуты в узел, а глаза — такие же тёмные, как у всех да Сильва, — горели холодным огнём.
— Что ты делаешь? — голос матери был спокойным, и от этого становилось только страшнее.
— Я... я не... — Бельмира попыталась спрятать птицу за спину, но поздно. Дона Северина подошла, наклонилась, и её длинные пальцы, унизанные кольцами с тёмными камнями, выхватили мёртвого колибри из детских ладоней.
Она повертела птицу, поднесла близко к лицу, принюхалась и затем медленно улыбнулась. Улыбка была тонкой, как лезвие ритуального ножа.
— Некромантия. В 6 лет. — Северина перевела взгляд на дочь, и в нём промелькнуло что-то, похожее на гордость, но искажённое, как отражение в кривом зеркале. — Я ждала, что дар проснётся позже, но ты превзошла все мои ожидания, minha filha.
Бельмира не понимала половины слов. Единственное что она осознавала, это ее поступок. Она совершила что-то неправильное, ведь её мать улыбалась, а улыбка эта никогда не предвещала ничего хорошего.
— Идём. — Северина бросила птицу на землю, как сломанную игрушку, и протянула дочери руку. — Тётя Эулалия покажет тебе, как правильно обращаться с этим умением.
Бельмира послушно вложила свою перепачканную ладошку в холодную материнскую руку. Уходя, она оглянулась на птицу, и ей, на один краткий, невозможный миг показалось, что колибри снова шевельнулась. Но когда она моргнула, тельце лежало неподвижно.
В тот вечер тётя Эулалия, пахнущая сушёной лавандой и табаком, усадила её на колени в дальней комнате, где на полках теснились банки с заспиртованными тварями и лежали пучки различных трав; и сказала тихо, почти шёпотом:
— Не бойся, pequena. Твой дар — не проклятие. Но матери не говори, что я так сказала. — Она подмигнула и достала из кармана передника чёрный клык на шнурке. — Вот, держи. Это амулет Баргеста. Он будет защищать тебя, если у меня не выйдет.
— А почему ты не сможешь? — спросила Бельмира, сжимая клык в кулаке. Он был тёплым, почти горячим, и от него пахло мокрой собачьей шерстью.
Эулалия не ответила. Только погладила её по тёмным волосам и запела старую колыбельную, слова которой Бельмира запомнила на всю жизнь:
«Спи, моя светлая, спи, моя тьма,
Завтра узнаешь, что значит „одна“.
Тебя лес укроет, а зверь сохранит,
Только не плачь, когда кровь закипит».
Много лет спустя, стоя в пыли аргентинской дороги. Бельмира сжимала тот самый амулет и думала, что тётя Эулалия, как всегда, всё знала наперёд.