Арка I. Глава 1: «Привкус гари»

***

После того как последний автобус растворился в горячем мареве, оставив за собой запах солярки и облако пыли. Бельмира ещё долго стояла у покосившегося указателя. Дорога за её спиной вела в крохотный городок с выцветшей вывеской «Эль-Ретиро». Далеко впереди, за холмами, угадывалась граница с Чили. В обычной жизни она, возможно, и поехала бы дальше, но обычная жизнь для неё закончилась ещё три месяца назад, в ту самую ночь, когда Фазенда Дас Альмас осталась за спиной, а крик двоюродной сестры ещё звенел в ушах. Бельмира поправила шаль и зашагала по просёлочной дороге. Амулет на груди — чёрный клык, горячий даже сквозь ткань, — мелко подрагивал. Баргест не говорил с ней словами, но она научилась различать оттенки его молчания. Сейчас древний пёс не предупреждал об опасности — он ждал. И это ожидание было терпеливым, глубоким. Вокруг расстилалась патагонская степь. Январь в этих краях выжигал траву добела, превращал воздух в дрожащее стекло и заставлял даже ящериц прятаться в тени. Витория шла и чувствовала, как пыль оседает на языке, смешиваясь с привкусом гари — не настоящей, конечно, а той, что осталась глубоко в памяти. Она шла не спеша, но и не медлила. За три месяца скитаний она научилась чувствовать ритм дороги: когда можно позволить себе короткий привал, а когда нужно идти, пока не откажут ноги. Сейчас привал был бы роскошью. Впрочем, тишина вокруг стояла такая, что казалось — сама земля замерла, прислушиваясь к её шагам. Ветра почти не было, только далёкое марево колыхалось у горизонта, и в нём чудились силуэты — не то холмов, не то чего-то иного, более древнего и равнодушного. Баргест внутри амулета перевернулся, словно пёс, укладывающийся поудобнее у очага. Бельмира прижала ладонь к клыку, ощущая, как тепло разливается по груди. Странное чувство — быть не одной посреди чужой земли, даже когда рядом ни души. Интересно, что сказала бы тётя Эулу, если бы увидела её сейчас: запылённую и уставшую? Наверное, ничего бы не сказала. Просто улыбнулась бы своей грустной и всё понимающей улыбкой. «От усталости», — сказала бы она. При мысли об Эулалии что-то внутри сжалось, но она не позволила себе остановиться. Только не здесь и только не сейчас.

***

Ночь побега всё ещё стояла перед глазами — яркая, резкая, словно отпечатанная на внутренней стороне век. Она пахла иначе: ладаном, воском и сырой землей. Бельмира, в канун своего «человеческого» пятидесятилетия, не спала. Она сидела в своей комнате на втором этаже поместья и перебирала в пальцах пузырёк с зельем разрыва. Оно вышло мутным, зеленовато-серым, но тётя Эулалия, проверив состав, только кивнула: «Сработает. Но учти — второго шанса уже не будет». За окном сгущалась тьма. Где-то в главном зале мать заканчивала последние приготовления. Три дня Северина лично руководила процессом: чёрные свечи, заговорённые на подземных ключах, зеркало, закрытое тканью, чтобы жених не увидел невесту раньше срока; чаша с землёй, взятой с семи могил некрещёных младенцев. хотя сама Бельмира ни разу не видела своего «будущего мужа», но её дар, проявившийся ещё в шесть лет над мёртвым колибри, — позволял ощущать его присутствие. Оно было ледяным, бездонным и бесконечно чуждым. Она не могла представить, как проведёт вечность рядом с этим существом. Да и не особо-то и хотела. К полуночи астенда затихла. Бельмира выскользнула из комнаты, сжимая в одной руке пузырёк, а в другой, уже словно ставший частью её самой — амулет Баргеста. Клык был живым теплом, напоминанием о том, что древний страж всё ещё с ней, даже изгнанный ковеном за неповиновение. В коридоре пахло сушёной лавандой — должно быть, тётя Эулу только что прошла здесь, обронив несколько цветков из кармана. Это был знак. Защитные чары вокруг фазенды оплетали усадьбу невидимой паутиной. Витория остановилась на границе, чувствуя, как нити магии покалывают кожу. Мать поставила барьеры такой силы, что прорвать их обычными средствами было не то что невозможно, просто немыслимо. Но она готовилась не один день. Зелье, выпитое одним глотком, обожгло горло холодом, и на мгновение перед глазами вспыхнула серебристая сеть — контуры чар. Паутина дрогнула. Бельмира прошла сквозь неё, чувствуя, как нити задевают лицо, руки, грудь — и растворяются, словно их и не было. Она не оглянулась на дом. Она просто пошла. Сперва через сад, потом через заросли колючего кустарника, затем вниз по склону, прямиком к реке. За спиной осталась вся её, теперь уже прежняя, жизнь: мать, ковен, сестра Роза, которая уже наверняка ненавидела её за этот поступок; и тётя Эулалия — единственная, кто знал, что Бельмира уходит. Она поцеловал её в лоб, прошептав: «Ни в коем случае не останавливайся, pequena. Только не смей останавливаться». И Витория не останавливалась, даже когда услышала крик, а постепенно, ускоряя шаг, перешла почти на бег. Кричала Роза. Её пронзительный и злой голос взвился над эстансией, разрывая мертвую тишину. Потом что-то грохнуло — возможно, дверь, сорванная с петель магией Северины. А затем звуки прекратились. Атмосфера стала ещё более страшной, чем когда был слышен крик. Бельмира бежала к реке, и слёзы текли по её лицу быстрее, чем она успевала их вытирать. Она знала, что больше никогда не увидит свою любимую тётю. И также знала, что она пожертвовала собой не ради её свободы, а ради того, чтобы сбылось предначертанное ей  предсказание.  «Ты встретишь того, кто старше этого леса и старше самой памяти», — вспомнила слова девушка, сказанные много лет назад. — «Он не будет человеком, но человеческого в нём будет больше, чем во всех нас, вместе взятых». Тогда Бельмира казалось, что это просто сказка. С тех пор минуло три месяца.

***

Эль-Ретиро встретил её равнодушием. Название показалось ей смутно знакомым, но она не могла вспомнить, где слышала его раньше. Может, в детстве, в одной из книг из ведьминских архивов? Или в разговорах матери с советом Старших Сестёр? Так или иначе, городок был именно таким, какими бывают все придорожные посёлки на юге: низкие дома с облупившейся штукатуркой, выцветшие таблички, пара лавок, торгующих всем и понемногу, заправка с ручной колонкой и церковь, которую, казалось, построили ещё в те времена, когда вера была единственным, что спасало от одиночества. На единственной площади под фонарём дремал пёс. Да Сильва задержала на нём взгляд — обычный дворняга, худой и ребристый, с облезлым ухом. Ни капли магии. Никакого родства с Баргестом. Но всё равно что-то внутри неё сжалось.  Она сняла комнату в мотеле на окраине. Он был старым, с потрескавшейся краской и жестяной вывеской, с бледным, практически нечитаемым названием.  Портье, седой жужчина мужчина с усталым лицом, изрезанным морщинами, долго рассматривал ее, долго разглядывал её, но вопросов задавать не стал. В этих краях не принято спрашивать у постояльцев, что привело их в захолустье. Номер оказался крошечным. Кровать, застеленная выцветшим покрывалом, тумбочка, пыльный абажур. Бельмира бросила сумку на пол, стащила пропотевшую шаль и долго стояла у окна, глядя, как ветер гонял сухую траву, а солнце садилось за силуэты далёких гор. Она ужасно устала. Устала за все месяцы скитаний, устала за последние часы ходьбы по пыльной дороге, устала от ожидания не пойми чего. Она разобрала вещи. Гримуар в кожаном переплёте — подарок тёти на тридцатилетие. Несколько пузырьков с готовыми зельями: успокаивающие, снотворные, один флакон с эликсиром влияния — на случай, если придётся убеждать несговорчивого собеседника. Мешочек с сушёными травами. И клык, который она сняла с шеи и положила на тумбочку. Он тускло блестел в свете лампы. Витория села на кровать и взяла его в ладони. От него шло тепло — не физическое, а иное, то, что она чувствовала скорее даром, ежели кожей. Баргест был здесь. Древний дух-хранитель, когда-то служивший роду да Сильва, а потом изгнанный за то, что ослушался Верховную жрицу, не пожелав убивать невинного. Эулалия когда-то сказала ей: «Он остался с тобой, pequena. Не в лесу, не в алтаре, а в тебе. Береги его». И Бельмира берегла. Даже сейчас, когда её собственная жизнь висела на волоске. Она легла поверх покрывала и закрыла глаза, практически мгновенно уснув. 

***

На следующее утро она снова вышла в город. При дневном свете местность казалась ещё более унылой. Бельмира купила хлеба и сыра в крохотной пекарне, где пахло корицей и старым деревом, и села на скамейку в тени. Вокруг ходили местные — неспешно и с ленцой, какая бывает только в очень жарких и очень тихих местах. Женщина, торговавшая овощами с лотка, украдкой разглядывала её лицо. Да Сильва привыкла к таким взглядам. Гетерохромия — левый глаз, разделённый на карий и зелёный, — всегда привлекала внимание. В ковене это считалось меткой дара, знаком, что Эшу отметил её дважды. Единственная за двести лет, говорила мать, в ком сошлись две сильные линии. Идеальная невеста. Идеальная жертва. Витория, доев хлеб, вытерла руки о юбку и направилась дальше вперед по главной улице. Амулет на груди слегка потеплел, когда она проходила мимо старой, явно заброшенной лавки с заколоченными окнами. Бельмира замедлила шаг, прислушиваясь к ощущениям. Баргест не предупреждал об опасности, скорее обозначал присутствие чего-то, что заслуживало внимания. Она скользнула взглядом по стене — и остановилась. Афиша. Она выделялась на фоне тусклой штукатурки своей чёткостью и чужеродностью. Чёрно-белая, строгая, с изящным, но тревожным шрифтом. Вверху — изображение циркового шатра, нарисованное тонкими линиями, которые скорее подчёркивали его мрачность, чем праздничность. Ниже — надпись, выведенная декоративными буквами с зубчатыми краями, словно старинная цирковая афиша из фильмов ужасов. «THE FREAK CIRCUS OF HORROR». Девушка замерла. Она не слышала этого названия раньше, но внутри неё что-то дрогнуло. Дар, всегда дремавший под рёбрами, потянулся вперёд, к бумаге, словно пытаясь ощупать её на расстоянии. Подвеска нагрелась сильнее, чем обычно. Она подошла ближе и прочитала остальное.  Бельмира невольно улыбнулась. Цирк. Бродячий цирк, который зачем-то расклеивает афиши в богом забытом городке, где от силы наберётся зрителей на пару рядов. Что за чудаки? Колумбийские акробаты? Или, может, Аргентинские фокусники? Она провела пальцами по краю афиши. Бумага была плотной, чуть шершавой, наклеенной недавно — клей ещё не до конца высох. Значит, цирк здесь. Или совсем рядом. Бельмира хотела развернуться и уйти. Ведь ей не нужен цирк, который не представляет для неё никакой ценности. Есть и дела поважнее, как нужда спрятаться, замести следы, и уехать как можно дальше, лишь бы не быть пойманной. Но амулет на груди теперь не просто грел — он пульсировал, размеренно и сильно, словно сердце большого зверя во сне. — Ты хочешь, чтобы я туда пошла? — прошептала девушка, обращаясь к клыку. Зверь не ответил. Но пульсация не прекратилась. Витория постояла ещё немного, разглядывая чёрно-белый шатёр на афише, потом отвернулась и пошла дальше, восвояси.