Арка I. Глава 2: «Пока не стемнеет»

***

Билетер проснулся в шесть утра. Конечно же, не из-за звона будильника — он не пользовался им принципиально, считая это костылём для тех, кто не умеет договариваться с собственным телом. Он просто открыл глаза в тот момент, когда первый тусклый свет просочился сквозь брезент шатра, и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, и только затем встал. В быту Билетер одевался иначе, нежели на работе. Не то чтобы разница была существенной, он не был человеком разительных контрастов, но синий жакет с жёлтыми пуговицами оставался висеть на вешалке до нужного часа. Сейчас на нём были простые тёмные брюки и белая рубашка с рукавами, закатанными ровно на три четверти. В этом виде он выглядел прямо как человек, хоть таковым и не являлся, достаточно убедительно. Билетер умылся, причесал волосы, застегнул пуговицы на манжетах и, подойдя к рабочему столу, достал из нижнего ящика плоскую кожаную папку. Внутри лежали билеты — сорок штук, отпечатанные накануне вечером на хорошей плотной бумаге. Он пересчитал их дважды, выровнял стопку и убрал обратно в папку. Снаружи лагерь только просыпался. Из кухонного грузовика уже тянуло жареным — Пьеро поднимался раньше всех и начинал готовить, и это было одной из немногих вещей, на которые Билетер мог положиться с абсолютной уверенностью. Шут ещё не вышел из своего шатра. Арлекин исчез ещё ночью — Билетер заметил это по отсутствию характерного звука: когда Арлекин был в лагере, в воздухе всегда витало какое-то едва слышимое движение, беспокойство, словно сам воздух не мог успокоиться рядом с ним. Билетер вышел за периметр лагеря и зашагал в сторону городка. Эль-Ретиро просыпался медленно и без энтузиазма. Утро здесь было делом сугубо частным: ставни на окнах открывались неторопливо, на пороге пекарни лежал кот с видом существа, давно переставшего чему-либо удивляться, а единственная улица пахла пылью и вчерашним днём. Билетер обошёл её от начала и до конца, заходя в те места, где уже было открыто. Сначала — пекарня. Хозяин, невысокий мужчина с мучными разводами на переднике, посмотрел на него с той осторожностью, с какой смотрят на чужаков в маленьких городах. Ведь чужаки появляются нечасто и обычно ничего хорошего с собой не приносят. — Из цирка? — спросил мужчина. — Да, — ответил Билетер. — Представление будет сегодня вечером ровно в семь часов. Он положил на прилавок три билета. Хозяин покрутил один в руках, разглядывая шрифт и изображение шатра на лицевой стороне, потом молча достал кошелёк и протянул деньги. Так Билетер прошёлся по всем точкам, где могли быть люди: мотель, заправка, лавка с хозяйственными товарами, где пахло машинным маслом и сушёным перцем. Он не торопился, но и не задерживался дольше нужного. Говорил коротко, по существу, и принимал деньги с той же аккуратностью, с какой делал всё остальное — не касаясь лишнего и не оставляя за собой ощущения беспорядка.

***

Бельмира не спала. Точнее, спала, но лишь несколько часов, и те плохо и рвано, с тем ощущением поверхностного сна, которое бывает, когда тело очень устало, а мысли всё равно не отпускают. В половине седьмого она окончательно сдалась и, встав с кровати, пошла умыться холодной водой из крана, который немного протекал. После этого Витория открыла гримуар и снова уставилась на ту же страницу, что и вчера. Баргест на тумбочке пульсировал. Терпеливо. — Я слышу тебя, — сказала она вслух по-португальски. — Но это не значит, что я пойду. Бельмира захлопнула гримуар, потянулась за флаконом с водой и выпила половину, после чего посмотрела в окно. За стеклом город медленно оживал — дворняга на площади встал, потянулся и снова улёгся, но теперь в тени. Женщина в переднике подметала крыльцо напротив. Всё было таким обыкновенным, что у Витории на секунду перехватило дыхание. Мгновенное и острое ощущение, когда смотришь на чужую нормальную жизнь и понимаешь, как далеко ушла от своей. — Тц, хорошо, хорошо! Она надела свою уже излюбленную шаль и вышла из дома.

***

В пекарне было тепло и пахло корицей. Бельмира взяла булочку с кофе и собиралась уже сесть у окна, когда дверь за её спиной открылась и вошёл мужчина. Она не обернулась сразу. Сначала почувствовала — дар качнулся в сторону вошедшего, как качается компасная стрелка в сторону севера. Что-то нечеловеческое. Что-то старинное и густое, хорошо спрятанное под внешним спокойствием. Тогда она повернулась. Мужчина был в белой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках — одетый просто, почти неприметно, если не знать, на что смотреть. Волосы тёмные, аккуратно зачёсанные назад. Правый глаз был в тени, а в руках — заметно выделяющаяся кожаная папка. Он говорил с хозяином пекарни — коротко и по существу, параллельно выкладывая на прилавок билеты, и хозяин кивал с таким видом, словно разговор шёл о чём-то совершенно обыденном. Затем мужчина убрал полученные деньги в папку, кивнул ему и уже двинулся к выходу, когда его взгляд скользнул по залу и остановился на ней. Секунда. Он оценивал её с той же экономной точностью, с какой, должно быть, оценивал всё — быстро, складывая в голове информацию по отдельным стопочкам. Бельмира смотрела в ответ спокойно. Не было разницы, пугает это её — или же нет. За три месяца скитаний это стало уже стандартной привычкой, ради её собственного блага. Он подошёл к её столику. — Здравствуйте, сеньорита. Вы остановились в мотеле? — спросил он без предисловий по-испански. — Верно. Затем он положил перед ней билет. Тёмный прямоугольник плотной бумаги с золотой окантовкой с изображением шатра на лицевой стороне. — Представление сегодня вечером, в семь часов, — произнёс он тем же ровным тоном, которым, судя по всему, уже говорил не один раз за сегодняшнее утро, но всё же без той механичности, которая обычно бывает у людей, без конца повторяющих одно и то же. Просто информация, поданная без излишеств. Бельмира посмотрела на билет, затем снова на мужчину. — Сколько? Он назвал сумму. Девушка достала деньги из наружного кармана сумки и отсчитала нужное. Билетер взял купюры и убрал в папку, всё это время между ними не было ни улыбки, ни светской болтовни, и Бельмира поймала себя на том, что ей это не доставляет дискомфорта. Она привыкла к людям, которые говорят много и не по делу — ковен умел делать это просто мастерски, особенно Роза, чьи слова всегда значили не то, чем казались на первый взгляд. — Сеньорита, сохраните его при себе до самого конца, — сказал он, указав на билет коротким движением. А после небольшой паузы, дополнил: — И, прошу, не уходите на середине представления. Вроде бы тот же тон и та же интонация, но Бельмира слышала невысказанную часть: «Это не пожелание, это требование». Она кивнула. — Тогда до вечера, сеньорита. Витория проводила его взглядом, а затем опустила взгляд на билет в руке и неспешно убрала его за пояс, возвращаясь к кофе, который уже начинал остывать.

***

Арлекин вернулся в лагерь около полудня. Он появился со стороны холмов с видом человека, который провёл ночь крайне интересно, но намерен об этом молчать. Естественно, не из скромности, а лишь потому, что молчание дразнит лучше слов. Перескочив через ограждения, он тут же столкнулся с Пьеро, который как раз шёл в обратном направлении с кастрюлей в руках. Они встретились взглядами друг с другом. Пьеро смотрел на того со сдержанным раздражением, которое на его лице с маской читалось как-то по-особому остро. Арлекин же, в свою очередь, смотрел на Пьеро с лёгкой улыбкой, которую, судя по всему, держал наготове специально для таких случаев. — До-о-о-брое утро, — протянул с ехидной темноволосый. Пьеро не ответил. Просто обошёл его, словно тот был предметом мебели, который поставили не туда, куда надо. Арлекин посмотрел ему вслед с видом человека, которого это ничуть не задело, хотя по тому, как он чуть дольше обычного смотрел в спину Пьеро, можно было предположить обратное… Как ни в чём не бывало двинувшись дальше, Арлекин нашёл Шута там, где тот обычно и бывал в утренние часы — перед своим шатром в раскладном кресле, с местной газетой в руках. Это была свежая газета на испанском, и Арлекин мог бы поспорить, что Джестер прочитал её уже трижды. Нет, не потому что не запомнил с первого раза, а потому что читал между строк, ведь там намного больше информации, чем на поверхности.  Клоун в зелёном опустился прямо на землю рядом с ним. Без спроса и без предупреждения, прямо как кот садится на чужое место: с видом полного права на это действие.  Шут сделал глоток утренней порции кофе. — Ну и как тебе городок? — спросил Арлекин, глядя в небо. — Тихий, — ответил фиолетововолосый. — Ты всегда так говоришь, — не унимался Арлекин.  — Потому что они всегда тихие. Пока не наступит вечер, конечно же. Темноволосый усмехнулся. — Я нашёл кое-что весьма интересненькое, — сообщил он, сменив тон с небрежного на тот, каким Арлекино говорил, когда информация была действительно стоящей, а не просто поводом поговорить «о погоде». — В городе есть одна девушка. Она не человек, но и не нашего вида. Пахнет травами, и от неё несёт жизнью и смертью одновременно… как будто внутри есть кто-то ещё помимо неё. Понимаешь, о чём я? Шут не ответил сразу, а лишь медленно перевернул страницу.  Для него это было абсолютной нормой. Он вообще редко отвечал сразу, с ходу. Не потому что думал медленно, а поскольку считал паузу такой же частью разговора, как и слова. За столько лет к этому привыкли уже все участники цирка. Хотя привычка не делала паузы короче. Выражение лица Джестера было таким же, каким оно бывало всегда: спокойным до такой степени, что спокойствие переставало быть просто «чертой характера». Мало что могло вывести его из этого состояния. Арлекин знал это лучше остальных. Чего уж греха таить? Он пробовал это сделать намеренно и не очень, в разные годы и с разной степенью изобретательности, которую только мог себе позволить. Результат, однако же, был неизменным: Шут смотрел на него с той же ровной внимательностью, с какой смотрел бы на грозу за окном. Но это не было равнодушием. Темноволосый понял это не сразу — понадобилось время, чтобы заметить разницу между человеком, которому всё безразлично, и человеком, которому небезразлично ничто из того, что другие считают поводом для паники. Шут замечал всё. Просто делал это немного иначе. Словно опытный навигатор, который видит препятствия и помехи, а затем, учитывая обстоятельства, прокладывает курс. — Продолжай. — Она одна. Без сопровождения и какого-либо прикрытия. — Арлекин помолчал, подбирая слова. — Точно не охотник. Обычно они пахнут страхом под злостью, всегда одно и то же, ску-у-у-чные. Эта же пахнет просто усталостью. — Он пожал плечами. — Любопытный экземпляр.  — Обычно это одно и то же, — подметил Шут, не отрываясь от чтения. — Ну да, — легко согласился темноволосый и бросил взгляд в сторону лагеря.  Джестер наконец опустил газету и перевел взгляд на Арлекина. Во взгляде не было вопроса, только ожидание продолжения. — Я хочу с ней поговорить, — сказал Арлекин.  — Допустим. — Можно? — Только после представления, — ровно произнёс Шут. — И когда людей уже не будет видно. — Он снова поднял газету. — И не делай из этого охоту, Арлекин. Просто разговор.  — Ты меня обижаешь, — ответил тот, показательно состроив обиженную гримасу. — Если бы. — Джестер перевернул страницу. — Знаю я тебя, вот и всё. А это другое, — не моргнув и глазом, спокойно проговорил фиолетововолосый.  — Ночью она сама сюда явится. — Откуда такая уверенность? — Ха, потому что я, даже чисто из любопытства, пришёл бы сюда на её месте. Ответа не последовало. На этот раз страница осталась не перевернута. Арлекин встал, отряхнул пыль с брюк и пошёл прочь, насвистывая какую-то похожую на известную мелодию, неторопливо и почти вразвалку направляясь к своему шатру.

***

К вечеру атмосфера в лагере изменилась. Так происходило в каждом новом городе, и описать это словами было трудно: грузовики и шатры стояли те же, но воздух вокруг уплотнялся, словно предупреждая о чём-то, и становился тяжелее. Зажигались масляные фонари. Труппа расходилась каждый по своему шатру без лишних слов, чтобы подготовиться к выступлениям. Эта часть была сугубо личной, как любой ритуал, в который никто не вмешивается. Билетер переоделся последним. Без лишней спешки он методично застегнул пуговицы жакета снизу вверх, а затем взял в руки маску. Несколько секунд он просто держал её, глядя на контрастные половины: чёрную и белую. Кто-то мог бы искать в этом скрытый смысл, возможно, иронию, но на самом деле для него маска не выражала ничего. Ни-че-го. Именно за это он её и ценил. Билетер надел маску и поправил цилиндр, после чего подошёл к входу за четверть часа до открытия и стал ждать. А ждать он умел превосходно.

***

Бельмира пришла в числе первых, не из нетерпения, а скорее из желания видеть, как собирается толпа, нежели быть в её середине. Территория цирка при свете фонарей ощущалась иной. Жёлтый свет падал на вытоптанную землю и на лица людей, которые стягивались к входу, делая всё немного нереальным — чуть теплее и чуть резче одновременно. У входа стоял Билетер. В выглаженном жакете, маске и идеально пропорциональном цилиндре на голове — одетый с иголочки. И всё-таки она узнала его раньше, чем успела это осознать. Не по одежде и уж точно не по лицу, которое было скрыто за маской. По манере движений: все его действия выполнялись без излишеств, не было той постоянной мелкой суеты, которая выдаёт обычных людей, привыкших удерживать равновесие. Когда очередь дошла до неё, Витория протянула билет. Он взял его двумя пальцами, коротко глянул и вернул обратно. — Всё верно, — сказал он. — Проходите, дорогой гость. И обязательно держите при себе билет для входа на аттракционы. Наслаждайтесь шоу! Она убрала упомянутый предмет за пояс и шагнула внутрь, уже за порогом спиной почувствовав — не даром, просто кожей, тем самым «шестым чувством», которое нарабатывается годами настороженной жизни — что он смотрит ей вслед. Недолго, ровно столько, сколько нужно, чтобы зафиксировать информацию на подкорке. Да Сильва не оглянулась.

***

Изнутри лагерь оказался не тем, что она ожидала. В пределах периметра было тише, чем снаружи. Не совсем тихо — люди переговаривались, но весь этот звук словно проходил через слой чего-то плотного, прежде чем добраться до ушей. Никакой арены. Никакого единого пространства. Вместо этого — несколько разноцветных шатров, располагавшихся в своём, никому неизвестном, кроме них самих, порядке. Все в вертикальную полосу с чёрными вставками, разных размеров, но крыша каждого из них была освещена приятной глазу гирляндой, в то время как на самых макушках из-за лёгкого ветра развивались соответствующе по цвету флажки. Люди разбредались по территории небольшими группами, и было в этом что-то, отдалённо напоминающее лабиринт: не потому что выхода не было, а потому что каждый поворот вёл в своё собственное «уникальное» пространство. Бельмира остановилась сразу после входа и замерла на месте. Дар ударил внезапно — не больно, но ощутимо. Несколько нечеловеческих присутствий в одном месте, каждое уникальное и плотное по-своему. Она несколько секунд просто дышала, прикрыв глаза, заземляясь; а затем, постепенно двинувшись дальше, стала изучать территорию. Ближайший к входу шатёр был малиновым, с золотыми пуговицами-заклёпками вдоль швов. Изнутри его не доносилось ни звука, хотя в остальных слышались голоса и чьи-то сдавленные восклицания — именно эта тишина на фоне общего шума давила больше всего. Бельмира прошла мимо очень быстро. Дальше — красный. Из него тянуло сладким и мясным ароматами одновременно — запах, который на кухне был бы вполне уместным, но здесь заставлял желудок сделать что-то неопределённое. Присутствие тяжёлое и почти физическое, словно застоялый воздух в закрытой комнате. Следующий шатёр, ленты у входа которого двигались даже без ветра, был зелёным и находился слева поодаль. Зелень шатра была насыщенной, почти ядовитой, и запах оттуда шёл неожиданный: ночной жасмин, сладкий и густой, совершенно неуместный посреди патагонского пустыря. Не неприятный, напротив, даже слишком приятный — приторный, с той навязчивостью, которая после первой минуты начинает давить на виски. Справа был фиолетовый — строгий, почти элегантный на фоне остальных, без лишних украшений или ярких вставок. Оттуда веяло чем-то неуловимым и тяжёлым, но иначе, чем в красном шатре — не физическим, а намного глубже и тоньше. Чуть дальше теснились несколько маленьких бело-красных шатров — одинаковых, как братья-близнецы. И наконец крайний — тёмно-синий, натянутый немного дальше остальных и выглядевший самым аккуратным: ткань без каких-либо складок, верёвки натянуты идеально ровно. Из него не шло никакого особого запаха и никакого очевидного присутствия. Это было именно потому, поняла Витория, что хозяин этого места сейчас стоял у входа в лагерь и проверял билеты. Исходя из наблюдений, можно было сказать, что каждый шатёр существовал сам по себе, как отдельный мир с отдельными правилами. Девушка обвела все взглядом, но в итоге не вошла ни в один из них. Не потому что не могла или не хотела — люди входили и выходили. Никто её не останавливал, никто не смотрел. Но было в этом чувстве что-то, чему она не сразу нашла название. После недолгих раздумий Бельмира развернулась и пошла к выходу. Проходя через него, она нутром почувствовала на себе чей-то взгляд, но не придала этому особого значения и просто ушла не останавливаясь. Снаружи было темно и тихо. Витория отошла от пустыря на полквартала и встала у стены чьего-то дома, прислонившись спиной к холодной штукатурке. Руки сами потянулись к карману юбки, доставая уже изрядно мятую пачку «Rothmans Aroma Red» — вишнёвые, последние несколько штук, — и закурила, прикрывая огонёк зажигалки ладонью по привычке. Дым был тёплым и сладковатым, с той вишнёвой нотой, которая никогда не была похожа на настоящую вишню — но к которой она уже привыкла настолько, что другие сигареты даже пробовать не хотелось. Несколько затяжек, и… О нет. Вот оно. Начиналось это незаметно — где-то за грудиной, глубже, чем обычный голод. Не острое и не мучительное — просто настойчивое, как прилив: тихо подходит, также тихо отступает, но с каждым разом становясь чуть ближе. Брухе, по своей натуре, для поддержания сил требовалась жизненная энергия в момент перехода: то, что выделяют умирающие в последние секунды жизни. Это энергия, которую большинство существ просто не умеют брать. Тётя Эулалия называла её о último suspiro — последний выдох, и говорила, что брать его — это не убийство, а своего рода «уборка». Ковен, впрочем, был другого мнения и предпочитал убивать сам. Три месяца в дороге — и три месяца на жёстком пайке: мелкая живность, случайные жертвы. Бельмира умела терпеть, но тело вело свой счёт отдельно от её желаний или намерений. Сейчас оно не говорило, а почти кричало: хватит. Витория поправила рубашку и пошла в темноту. Эль-Ретиро ночью казался меньше самого себя: свет горел только на главной улице, всё остальное тонуло в том особом провинциальном мраке, который бывает только в местах, где люди ложатся спать вместе с курами. Бельмира шла по краю дороги, у заборов, её дар работал тихо и методично: искал, сортировал и отсекал лишнее. Она искала умирающее существо. Не человека — для этого нужны были ритуальные условия, которых у неё сейчас не было. Что-то попроще: возможно, старая собака, больная скотина, что угодно, стоящее на грани и не подозревающее об этом. И девушка почти нашла — старый пёс в дальнем дворе, дышавший тяжело и неровно, когда её дар качнулся совсем в другую сторону. Люди. Компания из нескольких человек, движущихся осторожно, с той нарочитой бесшумностью, которая выдаёт явно не обычных местных жителей, идущих домой. Те шли куда-то с определённой целью. Витория прижалась к забору и прикрыла глаза. Четверо. Все вооружены — она чувствовала металл и серебро в том числе, что само по себе было довольно красноречиво. Охотники. Движутся в сторону пустыря. Бельмира тихо и медленно выдохнула. За три месяца дороги она уже дважды сталкивалась с охотниками — и оба раза успевала уйти раньше, чем те понимали, с кем имеют дело. Умные не лезли к участникам ковена и не трогали существ, которые не давали для этого поводов. Но умные охотники — редкость. Большинство работали по достаточно простому принципу: если нечеловеческое — значит автоматически становится мишенью. Ей надо было бы развернуться и уйти. Но она пошла следом. Они обосновались за полуразрушенным складом в двух кварталах от пустыря — все как один в тёмной одежде, с оружием, которое они даже и не думали прятать. Да Сильва наблюдала из тени, прислушиваясь к обрывкам разговора. Речь шла о Цирке. Обсуждалось, сколько их там, как расставлены шатры, где слабые места в периметре. Один из четырёх раскладывал что-то на земле — карту или же схему. «Охотники за головами», — поняла она. Девушка уже сделала шаг назад, чтобы отступить, как под ногой хрустнула обломавшаяся ветка. Четыре головы аккурат повернулись в её сторону. Секунда тишины. — Эй, — сказал один негромко, почти дружелюбно. Но его тон… таким тоном обычно говорят люди, которые уже приняли решение и просто, забавы ради, тянут время. — Ты откуда такая? Бельмира не ответила. Мужчина сделал шаг вперёд, и фонарь в его руке осветил её лицо — и её глаза, левый из которых никогда не давал ей безучастно раствориться в толпе. — Гляди-ка, — произнёс второй, и в его голосе слышалось то узнавание, которое куда хуже незнания. — Бруха, что ли... — пауза. — Думаешь, она с ними?  — Ага, или за ними следила, — сказал первый. — Но какая разница? Бруха при бродячем цирке — это либо наводчик, либо рычаг. Рычаг. Слово упало спокойно, почти деловито, и именно эта деловитость была страшнее угрозы. Витория отступила на шаг, просчитывая: их четверо, при них оружие из серебра, а она на голодном пайке уже как три месяца — значит, на полную силу рассчитывать не приходится. Баргест под шалью потеплел резко, почти обжигая — не уходи, а сейчас. Двое других двинулись в обход, отрезая ей пути отступления. Профессионально. Бельмира успела швырнуть вперёд первое попавшееся зелье из пояса — просто слепящая вспышка, тётина рецептура на случай крайней нужды была как раз кстати, — и тут же рванула влево, в темноту между домами. Сзади грохотнуло. Затем стали слышны крики и топот. А Витория бежала. Единственное, о чём думала — что переулки здесь незнакомые и ориентироваться ой как трудно, что серебро у них настоящее, и что Баргест сейчас горел так, словно хотел вырваться из амулета и бежать рядом с ней. Она влетела в тупик. Глухая стена, а сзади уже слышались шаги — неторопливые, потому что судя по ситуации торопиться им было уже некуда. — Смышленая, — сказал первый, появляясь из-за угла. За его спиной угадывались ещё двое. — Но не настолько, чтобы обыграть нас. Бельмира прижалась спиной к стене. Пальцы нащупали последний флакон на поясе — зелье влияния, всего одно, и хватит его от силы на одного человека. Она спокойно смотрела на охотников, хотя внутри всё гудело от напряжения.  Клык горел.  Внезапно воздух позади людей изменился. Не запах и не звук — или не только это. Просто что-то в темноте переулка стало другим: острее, как бывает, когда пространство вдруг понимает, что в него входит нечто, для него не предназначенное. Охотник у входа в переулок почувствовал это раньше, чем осознал — Бельмира видела, как напряглись его плечи и как рука потянулась к оружию. Из темноты показался Арлекин. В своём зелёно-чёрном костюме, плаще с золотой отделкой и двухконечным колпаком с колокольчиками на концах, которые не звенели — настолько плавными были его движения. Белая маска с зелёными зрачками блеснула, поймав слабый свет из переулка. Он окинул взглядом тупик, охотников, Бельмиру у стены и расклад дел в целом, делая это с видом человека, который пришёл за одним, а нашёл значительно больше и ещё не решил — радоваться этому или нет. Охотник у входа среагировал первым — поднял оружие. Арлекин даже не посмотрел на него. Но что-то изменилось в его силуэте — не резко, а как будто он просто перестал сдерживаться. Из темноты за его плечами появились тёмные, почти чёрные щупальца, движущиеся с той же ленивой точностью, с которой двигался их владелец. Не щупальца из дешёвого фильма ужасов — что-то гораздо более органичное, и именно поэтому более жуткое. Звук удара, короткий вскрик. Ещё несколько, но уже короче — и тишина. Арлекин одёрнул плащ и повернулся к Бельмире. Колокольчики на шляпе качнулись и смолкли. — Ха, вроде ведьма, а с обычными людьми справиться не можешь. Тем более — с подобным мусором, — сделал укол в сторону Витории темноволосый. Не злобно, скорее с ленивым разочарованием. — Слабова-а-то. — Ага, благодарю за лестные комментарии, — ответила Витория, всё ещё тяжело дыша. Она прижала руку к боку — ничего серьёзного, но серебро успело задеть. И как она могла проглядеть? Арлекин посмотрел на её руку, потом на распластанные тела у выхода из переулка. Все были живы, но ближайшие пару часов точно не должны очухаться. — Серебро, — констатировал он, словно пробуя слово на вкус. — Не повезло тебе. Хотя могло быть и хуже, конечно. Обычное железо ты бы, может, и пережила, а это... Он не договорил. Просто пожал плечами и сделал шаг назад, освобождая проход. — Могла бы и сама, но, наверное, не сегодня. — Да я бы и без тебя справилась! — слегка вспылила девушка. Ей не нравился его тон. Слишком расслабленный и небрежный. — Не сомневаюсь, — усмехнувшись, легко согласился Арлекин. — Но я пришёл раньше, чем «ты справилась». Так что считай это авансом, — показав в воздухе кавычки, проговорил зеленоглазый. — Авансом? — переспросила она. — А ещё что? Я тебя вообще просила об этом? — Не-е-ет, — улыбаясь протянул он с видом человека, который только что выиграл в карты не глядя. — Но я же пришёл не поэтому. Просто было любопытно. Он перевёл взгляд на её шаль, под которой теплел Баргест. Клык в амулете затих, но не успокоился — замер в настороженном ожидании, как зверь, который ещё не решил, стоит ли выходить из норы. — Любопытно, говоришь? — Бельмира выпрямилась и убрала руку от бока. — Чего именно? — Чего именно, чего именно? — передразнил Арлекин. — Тебе всё расскажи, — продолжил в той же манере зеленоглазый. — Ты не человек. Пахнешь лесом, травами и чем-то ещё... — Он чуть склонил голову набок, словно прислушивался к собственным ощущениям. — Долго странствовала и ты тут явно не на экскурсию, верно же? — Многовато трепишься, а ничего должного так и не сказал. — Всего лишь мои наблюдения, — поправил её парень. Витория ничего не ответила, а темноволосый кивнул куда-то в сторону пустыря. — Ты за нами наблюдала сегодня. В лагере была, но потом так быстро убежала — аж пятки сверкали, хотя могла бы зайти в любой шатёр. Испугалась, что ли? Она нутром чувствовала, что он просто берёт её на слабо, пытаясь вывести на эмоции. Так бы и врезала ему по смазливой роже, если бы были на то силы. Бельмира не ответила на его вопрос сразу. Она не была уверена, стоит ли говорить правду этому человеку в маске. — Не знала, чего можно ожидать, — сказала наконец. — Справедливо, — кивнул Арлекин. Он отступил ещё на шаг, пропуская её из переулка на пустую освещённую улицу. — Иди, проветрись и приводи себя в порядок. Если захочешь поговорить — ты знаешь, где найти нас. — Ого, а с чего ты взял, что я захочу? — Ха! — Темноволосый усмехнулся под маской. — Потому что из нас двоих, вопросы остались только у тебя, дорогуша, — почти пропев последнее слово, ответил парень. Она просверлила его долгим взглядом. Затем, цыкнув и демонстративно закатив глаза, Бельмира вышла из переулка. Даже не оборачиваясь, она почувствовала, что этот, как она уже три раза за весь диалог успела мысленно его обозвать — «чёрт патлатый», так и не двинулся с места.  Когда её шаги стихли, Арлекин опустил взгляд на охотников. Те дышали тяжело, с присвистом. Один зашевелился, пытаясь приподняться. — А-а, не советую, — беззлобно сказал Арлекин. — Ты ещё не всё проспал. Он перешагнул через лежавшее на пути тело и растворился в темноте так же бесшумно, как и появился.