Двое против всех

‎Утром Деева встретило похмелье. Ужасно. Полоскало неистово, и воды нигде нету, оставалось только сплевывать содержимое изо рта, от которого тянуло проблеваться еще. Ну и мерзость. Благо раннее утро, никого нигде нету. Андрей через головную боль пытался переварить события вчерашнего дня. Вспомнил и про Петербург, потому что тогда еще пьян не был. И все «прелести» этого города... Ну ведь правильно! А к чему должно быть иначе? Он слышал, что в Петербурге живет сам государь, это естественно и не безобразно, что там хорошо. Значит, Андрею непременно нужно следовать туда! А то, что у него в Сорокино было так, как было... Но ведь это далеко! Государь не может одной ногой быть у них в глуши, а другой — в столице при параде. Думать о Петербурге, конечно, хорошо, но сейчас Дееву лучше хотя бы кваса купить, чтобы перебить этот мерзкий вкус во рту. Его даже не ограбили, что очень удивительно и хорошо.

‎ ‎Вскоре рынки были переполнены, и квасу Деев нашел. Похоже, выглядел он плохо, и несло от него знатно, ведь баба, что налила квасу, поморщилась и явно неохотно налила ему. Пошла она к лешему, думал Деев. Пусть попробует в его шкуре пожить. ‎Сухарей тоже достать смог, всë по старинке. Задерживаться в Москве больше не было никакого желания. Этот город встретил его с распростёртыми объятиями, бросил под ноги бегущих безонов и выкинул обратно. У Андрея были ощущения только такие. Он заметил, что стал более смело спрашивать что-то у прохожих, не боясь, что его арестуют за факт существования. Растёт! ‎ ‎Вышел из города. По тропинке не шел, шел рядом, но среди деревьев. Уже привык и шагал даже вприпрыжку. Как он узнал, был конец августа, а вышел он, между прочим, в апреле. В начале апреля! Если вообще не в конце марта! Какой-то удивительной штуки, что может назвать ему день, у Андрея не было и не может быть, к сожалению. ‎Не стоит описывать его путь первые три дня. Опять спячки на деревьях, привязавшись к стволу, опять идти, даже когда ноги не держат, и, кажется, непременно сломаются пополам. Пара сухарей в день. Он не знал, сколько будет идти, так что есть было намного страшнее, чем умереть с голоду. ‎ ‎Он не считал, который день, но скажу вам: четвертый. Тогда всë под откос. ‎Утро было подозрительно светлым, чистым и ясным, но уже становилось прохладно. Как раз на тот сезон, когда стоит надевать шинели, но застегивать не обязательно. Ближе к обеду стало всë серо, что совершенно было не по духу Андрея. Вновь навалилась тоска, и полностью пропало какое-либо желание идти в какой-то там Петербург. Заката видно не было, но чуть стемнело. И тут... капля на нос. Две. Три. Черт, черт, черт! Этого еще не хватало! Он успел поплавать в грязи во время пути, спасибо, он сыт по горло. Деев растерянно осмотрелся... Говорят, под дождем нельзя сидеть под деревьями, но что еще остается делать? В кустах спокойно не посидишь. ‎Темнело и хлестало всë больше и больше. Андрей сидел на корточках, сняв шинель и накинув ее на голову. Да, особо не помогло, но это хоть что-то. Смог немного укутаться, сухари прижал к себе мертвой хваткой. Нож тоже. ‎ ‎Спать по понятным причинам он едва ли мог, так что вскоре наступила глубокая ночь. Сколько он так сидел? Когда рассвет? Деев услышал что-то рядом... Хруст ветки... Нет... Нет, ветки так не падают. Андрей аккуратно повернул головой по сторонам, так как было непонятно, откуда вообще звук (дождь всë заглушал). Так ничего и не увидел... Потом еще. Еще. Деев сжался в ствол. Кто это? Волк? Медведь? Кабан? Рядом, перед ним, что-то копалось в листве с влажным чавканьем и фырканьем... Что-то... Что-то похожее он слышал. Пригляделся — ‎ ‎Кабан. ‎ ‎Огромный. Не просто огромный, огромадный. Для Деева уж точно, потому что ростом и весом он не вышел, да и тем более, голодает больше, чем успевает дышать. Сердце пропускает удар, когда эта туша поднимает голову и принюхивается, но Андрея вроде бы не видит. Дождь всë смыл, да и Андрей закутан в шинель. Но нож сжимает так, что тот скоро треснет. И руки начинают дрожать неистово, крупной дрожью. На глаза накатывают слезы против его же воли. Во всяком случае, в темноте и дожде их едва ли видно... Но после пары минут ничего не произошло. Андрей видел таких кабанов на рынке, мужики продавали. Только там он мертвый и разделаный, а тут живой и страшный. И несъедобный, черт бы его побрал. Деев смог разглядеть темные провалы глаз, оскал — желтоватые клыки, мокрые, с комьями грязи. Должно быть, это секач. Брачный период еще не должен начаться, ведь сейчас август. Может и не заметит... Пожалуйста... пожалуйста... ‎ ‎Что-то зашуршало, что-то маленькое, полосатое, и что называется поросенок. С визгом тычет Андрею в ногу, а Андрей в ужасе. ‎Так это не секач, а свиноматка?! ‎ ‎Деев видит, как свиноматка замирает. Видит, как наливаются кровью глаза. Слышит рык — низкий, горловой, не похожий на хрюканье. ‎ ‎Времени нет. Мозг отключается. ‎ ‎Андрей взлетает. Нож в зубы вместе с вешочком сухарей. С дерева с криком улетают птицы. ‎ ‎Он хватается за нижнюю ветку — скользкую, мокрую — и подтягивается. Срывается. ‎ ‎— Ммм!! — Рот занят. Падает на колени, слышит, как трещит сухая трава под ним, как кабан ревёт в двух шагах. ‎ ‎Рука сама находит нож, вырывает, Деев был уверен, что вышел себе еще парочку зубов, но нет. ‎ ‎Ветка снова. Теперь он вгоняет лезвие в кору, как топор, так ударил, что почти по самую рукоять, подтягивается, хватается за следующую ветку, выдирает нож (едва смог, но всë же), снова вгоняет. ‎Нож входит в мокрую древесину с влажным чавканьем. ‎Внизу — удар. Дерево сотрясается. Клыки вонзаются в ствол в том месте, где секунду назад была его нога. Хочет перекреститься, но нет. Не может. Но в голове молитвы орут, как в церковном хоре. ‎Андрей не смотрит вниз, нет, не мог. Он лезет. Ветки хлещут по лицу, царапают кожу. Сапоги скользят по мокрой коре, он висит на одной руке, вбивает нож выше, подтягивается. Нащупал во тьме толстую ветку и навалился на нее, тут же обняв ствол руками и ноги... зажмурился... ‎ ‎Свиноматка, сука, не уходит. ‎Она бегает вокруг дерева, тяжело дышит, роет землю, бьет клыками по корням. Андрей слышит и чувствует, как бьет клыками по коре эта бешеная шавка, как фыркает, как поросенок возится где-то рядом. ‎ ‎Дождь льет. Руки трясутся — от напряжения, от страха, от холода, от всего. Нож он все еще сжимает, лезвие черное от сока дерева и грязи. ‎Кабан останавливается. Смотрит вверх. ‎Деев чувствует этот взгляд — тяжелый, злой, нечеловеческий. Ему кажется, что зверь смотрит ему в глаза, хотя в темноте и на такой высоте это невозможно. Плевать. Плевать, его чуть тут с потрохами не раскидали! ‎ ‎Сколько это длится — ‎Деев не помнит. Может, час. Может, всю ночь. Да, наверное, ночь. Хотя кабаниха со своим чадом еще давно свалила. Вдалеке показались лучи рассвета.. ‎ ‎*** ‎ ‎Это же время. Санкт-Петербург. Первый кадетский корпус. ‎ ‎Не рассчитывая на мягкость, Виноградов выволок из темного угла коридора рядового мальчишку. Первый год в корпусе. Не просто корпус, а Первый. Но с первогодками тут разговор короткий: цук. Всегда так было, и всегда на это добрые офицеры глаза закрывали под предлогом, что пусть кадеты разберутся сами, или что там вырастут закаленные крепкие офицеры. Ну-ну... ‎ ‎— С этого вечера, — начал было Виноградов, — ты не посмеешь такое терпеть. От этих хулиганов. Ты не посмеешь терпеть к себе отношение хуже, чем к скоту. Ты теперь под моей защитой. Ты будущий офицер, знай себе цену. ‎ ‎Закончил Яков. Мальчишка помялся. Сколько ему? Лет десять? Около того. Яков в этом возрасте в корпус и был отдан. Ох, и он успел огрести от старших и тумаков от них получить. Ну и жуть... Тогда Виноградов поклялся, что если увидит, то до боли малышей в обиду не даст. Настал этот момент: ‎Поставили обходить казармы, вдруг кто-то посмел читать Руссо в ночь, но нашел куда более интересную картину: зажатый в углу Павлик Терентьев, а над ним 17-ти летние обормоты, которые со «званием» рядового решили воспитывать шпану. Отобрали письмо от матери — маленький Павлик в слезы. Стоять в стороне Виноградов не стал. ‎ ‎Ах, позвольте представить вам: ‎Сержант Первого кадетского корпуса, Виноградов Яков! Знакомьтесь, господа! ‎ ‎Виноградов заставил маршировать обормотов по коридору под счет. Только и было слышно: «Левой-правой! Шаг шире! Вы же хотите быть офицерами? Так покажите, что ваши ноги слушаются вас, а не трясутся от страха. Еще круг! Пока язык не отвалится!». И так было Виноградову за этим приятно наблюдать. Но в мыслях хотелось выжечь каждому на спине «уродец». Яков отдернул себя. Нет, нельзя.  Грех так думать. ‎Когда Яков вдоволь насмотрелся, то отправил обормотов в казармы. Сзади вдруг тихо раздалось: ‎ ‎— Господин сержант... — Терентьев держит двумя ручонками слегка помятое письмо. — А почему вы... почему вы вступились за меня? ‎ ‎Виноградов помолчал. Не из тех, кто любит вываливать свою философию напоказ, но тут придется. ‎ ‎— Армия держится на единстве. Если старшие грызут младших — рота раскалывается на кланы. В бою такой отряд погибнет первым, потому что никто не прикроет спину «врагу» внутри строя. Значит, травля — это не шалость, это саботаж боеготовности и государственная измена в миниатюре. А с предателями церемониться нечего. ‎ ‎Отчеканил Виноградов. Терентьев молча слушал, почти открыв рот. ‎ ‎—... Ступай в казарму. И держит рот на замке, что после отбоя шастаешь... с этими. ‎ ‎*** ‎ ‎Утро обычное. Самое обычное. Унылый горн в 6 утра, и одной рукой за панталоны, другой за мундир. Порой ощущение было именно такое, потому что одевался Виноградов быстро на инстинктивном уровне. Никаких «потягушек». ‎Потом дружненько всем строем шагают в корпусную церковь. Как же без этого? ‎Примерно в семь утренний туалет, когда ты смотришь в мучное зеркало и под зевки рядом пытаешься побриться, не постави себе шрам. Надо успеть не только себя в порядок привести, начистив сапоги так, чтобы они ослепляли всех вокруг, но и младших кадетов: Виноградов и остальные сержанты за их внешний вид головой отвечают. Ох, как же Яков хотел придушить Хрусталëва и Князева, когда у одного дурака не было пуговицы, а у второго грязи под ногтями столько, будто он из пальцев порохом стрельбу затеял. Эти двое вечно что-то вытворяют, порочат бедного Виноградова. ‎ ‎Разобравшись с мелюзгой, наконец-то бегут на завтрак. Чай, белый хлеб с маслом! С маслом! С чего вдруг такая щедрость? Каша... Как без каши? Как там говорят... Щи да каша — сила наша? ‎ ‎Затем шуруют на классы. Третьим была естественная философия, говорили про оптику. Конкретно сегодня — дисперсия. Удивительная штука эта, дисперсия. Совершенно белая полоса проходит через стекляшку и становится разноцветной, словно радуга в небе после дождя. ‎ ‎Вдруг разнеслось от профессора: ‎ ‎«Господин сержант, рассчитайте, на каком расстоянии от линзы с фокусом в 6 дюймов нужно поставить предмет, чтобы получить действительное изображение, увеличенное вдвое». ‎ ‎Ну, легко! У доски на раз-два справился. А по-другому и нельзя, двойка — это что-то аномальное. Кем надо быть, чтобы получить двойку? Наверное, средним сыном в семье Виноградовых. Ох, как же Яков его ненавидел. Брата звали Лев. Учителя приходят домой, только вот Яков то и дело желает высечь ему на лбу собственным тесаком «недоросль!». Сколько раз Лев подставлял брата — тьма. Посему следует, что Яков домой возвращаться никогда не желал и первым бежал в корпус, как только наступал конец августа. А дальше? Дальше Виноградов мечтал... уехать. Далеко. От братьев, от отца. Куда-нибудь... к примеру, на Кавказ. Лишь бы не этот серый город, закутанный в кружева с голубой коëмочкой. ‎ ‎Чуть позже отправился проверять посылки. А именно у тех обормотов, уж очень они его разозлили. Под предлогом «временной конфискации» все сладости и гостиницы обидчиков попали в его руки «до выяснения обстоятельств». Разумеется, часть полетела соседу по комнате: Чухловину, другая часть — Терентьеву. ‎ ‎*** ‎ ‎Виноградов нашел свободную минутку, что было роскошью. Рисовал карикатуру на профессора естественных наук Платона Афанасьевича. Не забыл подрисовать усища и выделить горбинку на носу, превратив нос в картофелину. Сзади в это время подкрался Тимофей Чухловин, Яков жил с ним в одной комнатушке. ‎ ‎— У профессора нос совершенно не такой... — Тимофей бормочет задумчиво. ‎ ‎— Не такой, — Виноградов кивнул, — и что с того? Вы же узнали в моей карикатуре профессора. ‎Повисла пауза. Тимофей подошел чуть ближе, как-то недовольно щурясь. Видимо, ожидал, что раз его назначили сержантом, то относится к нему должно как к гвардейцу. ‎Виноградов в конце концов со вздохом поворачиваться полностью к Чухловину. Нехотя, но видом не показывал, что присутствие юноши его раздражало. ‎ ‎— Чухловин, вы чего-то хотели? Я, между прочим, занят искусством. ‎ ‎— Хотел. Там пожаловала Софи Гейн, просит вас. ‎ ‎Якова как оса ужалила. Софи тут? Неужели ждет его у забора, как в прошлом году? И их ни разу не ловили... ‎ ‎Виноградов даже не успел спросить, где она, Чухловин махнул рукой в сторону заросшей части забора: часовые туда почти не совались. А что там проверять? Кусты? ‎ ‎— Не беспокойтесь, я прослежу, чтобы никто не увидел. ‎ ‎Чухловин бросил вслед. Друзьями Виноградов и Чухловин не были, но и врагами их назвать трудно. Скорее, хорошие знакомые. ‎ ‎Яков оглянулся: вроде бы никого. Почти на цыпочках подлетел туда, чувствуя, как от волнения спину прошиб пот и начало знобить. ‎ ‎С Софи он знаком с самого детства, но с течением времени осознал, что дышит к ней неровно. И, похоже, его милая Софи Гейн тоже была вовсе не безразлична. Это он осознал очень давно, иначе он бы не нарушал устав ради нее. ‎ ‎— Chère Sophie, il serait imprudent de nous rencontrer en ces lieux... ‎ ‎Яков шепчет, тревожно оглянувшись. На французский они переходили, чтобы младшие ябеды не поняли из разговора. Да и потому что Софи француженка. ‎ ‎— Le danger? Qu’importe! Il me tardait tant de vous revoir… J’ai accouru dès que j’ai pu. ‎ ‎Софи прошептала в ответ с легкой улыбкой, которую едва могла сдержать. Лисья хитрая улыбка на нежных чертах лица. ‎Виноградов положил руку на забор и наклонился, дабы было слышно только Софи то, что он говорит. ‎ ‎— Une telle imprudence est punissable, mademoiselle. Je tremble pour vous... et pour moi. ‎Виноградов сглотнул и услышал хихиканье по ту сторону. ‎— Pour que vous ne m’oubliiez pas entre deux exercices. Prenez cette chaîne. Elle est fine, froide... comme mon humeur quand vous tardez à répondre. Cachez-la bien, mon cadet. ‎Ручка Софи легко приподнялась в воздухе: на бледных пальцах лежала цепочка с медальоном. Виноградов осторожно взял ее и принялся рассматривать: ‎Цепочка очень тонкого плетения, сделана из золота. Медальон маленький, плоский, чтобы не выделяться. На нëм выполнен какой-то геометрический узор или что-то вроде «Гильоше»: тонкая, сложная гравировка волн, лучей, сетки. Просто прелесть, какое загляденье. ‎Раздумия Якова прервала Софи своим шепотом: ‎— J'espère qu'il vous plaît… tel que je l'ai choisi. ‎Виноградов не поднимал головы. Потом всë-таки посмотрел, посмотрел своей возлюбленной в глаза. ‎— Il est… parfait, Mademoiselle. Je veillerai à ce qu’il reste discret, comme l’exige ma condition. Votre… attention m’honore. ‎С этими словами цепочка отправилась во внутренний карман. Но тут вдруг подоспел Чухловин. ‎— Извините, что помешал вам... Но нам пора возвращаться. Патрули приближаются. ‎Яков на мгновение обернулся. Потом быстро, на прощание, взял ладонь Софи, что лежала на заборе, и оставил на тыльной стороне короткий поцелуй. ‎—Честь имею, мадемуазель. Je resterai digne de votre confiance. ‎Яков поспешил удалиться с другом. За спиной послышалось: ‎—....Gardez la chaîne près du cœur, et ne laissez personne deviner votre trouble. À bientôt. ‎Так и начался учебный год 1804 года в Первом кадетском корпусе.