Один на один

‎На следующий день выехали в Тобольск. Андрей успел наслышаться о столице Сибири и с нетерпением ждал, когда они туда приедут. Спать на станциях и постоялых дворах было так утомительно и скучно! Ах, как же Андрей хотел поскорее добраться в Тобольск! А какие там облака? Как в Барнауле? Или их делают такие же чистые, как в Москве? Быть может, там нету грязи и злых мальчишек? А Цвиркунов всë томит и томит! ‎После пары дней в пути они въезжают. ‎Первое, что бросилось в глаза: верхний город. Ну, административный центр с Кремлëм. Ну просто загляденье! Кремль белокаменный, единственный в Сибири. В 1804 году он уже не такой величественный, как при Строгановых, часть стен обветшала, но всё равно производит впечатление. ‎В Нижнем городе сплошь деревянные дома, многие покосившиеся, с соломенными или тесовыми крышами. Бедно, тесно, кривые улочки. Всë как и всегда. Но город Андрею казался бесконечным! ‎ ‎Еще за эти дни стало теплее. Андрей не знал ни дату, ни число, но, скорее всего, сейчас либо конец апреля, либо начало мая. Иногда он ехал, накинув шинель на плечи, или вовсе держа в руках, представляете? ‎Чуть погодя они заезжают на ямщицкую станцию в Тобольске. ‎Ямщик только что въехал, лошади устали, он сам без задних ног. ‎ ‎— Ну, Андрюша, сейчас поедим! — треплет мальчика по голове. Деев улыбнулся. Искренне. Он всегда искреннен, в его глазах при улыбке не бывает фальши, ведь делать фальшивую улыбку он не обучен. ‎Тут прибегает смотритель: ‎ ‎— Егорыч! Гони обратно! Курьер из Петербурга, через час выезжать, тройку свежих дают, но ямщик нужен проверенный, а ты только с тракта — тебя и ставят! ‎ ‎Цвиркунов в шоке. ‎— Да я ж с дороги! ‎ ‎А ему: ‎— Царская служба не ждет, бери подорожную и дуй. ‎ ‎Андрей мало что понял, но сразу заметил взгляд Цвиркунова на себе: что-то не так. ‎Взять мальчика с собой в обратный путь Егорыч не может. У него казенное предписание, в санях будет сидеть важный чиновник. Места нет. Чиновник чужой, лишних свидетелей не надо. Цвиркунов должен ехать один. ‎ ‎— Дядька Егорыч, что такое-то? — робко спросил Андрей бледного ямщика. ‎ ‎Цвиркунов хочет что-то сказать — но не может. ‎ ‎— Дюша... — хрипит он и лезет в карманы: кладет целых пять рублей в ручонку мальчишки. ‎— Сынок, я бы рад, но не могу. Сам слыхал. А ты ступай... Попробуй к купцам попроситься, им-то помощники уж точно понадобятся. А я... я не могу. Прости. ‎ ‎Цвиркунов поправляет картуз на голове. Обнимает Деева, да крепко так... Андрей, потупившись, остался стоять с пятью рублями, пока Егорыч уходил... Его бросили? Тут? В этом большом и страшном Тобольске? Совсем одного. ‎ ‎— Дядька Егорыч.. — бледный Деев пробубнил, но в горле застыл ком. Ну нет... Как же это он тут? Он же ничего не знает! Куда дальше? Так он и стоял в ступоре, пока Егорыч не скрылся из виду. Какую-то неизбежность, повседневный ужас и обреченность нагоняли такие привычные звуки города: кто-то смеялся, спорил, ехать на лошади. Цок-цок-цок. Как в Барнауле. Но почему-то Андрею уже совсем не хотелось смотреть на прекрасные облака. Наверное, так и ощущается безысходность. Пока он бродил по городу, то и дело сворачивая с улиц, где были всякие казаки, Деев думал о том, почему он был намного счастливее, когда голодал, чем сейчас с пятью рублями? ‎Пять рублей — это же очень-очень много. Он слышал раньше, что счастье не в деньгах, и, похоже, это чистейшая правда. ‎Деев не чувствовал великого горя, не истерил, просто на него свалилась жуткая пустота. Ему казалось, что его лицо непременно изменилось до неузнаваемости. Теперь не будет никаких постоялых дворов, собак, яищиков и купцов? ‎Небо стало таким же серым. Как в Барнауле. На что оно обозлено теперь? На Цвиркунова? Но ведь он поступил правильно! Куда бы он дел Андрея? Или облака злятся на самого Деева? Но что он сделал? Родился? Но ведь он не просил появления на этом свете. Себе. ‎12-ти летний бродяга с пятью рублями в кармане — это не просто деньги, это катастрофически опасная сумма для пацана. ‎ ‎К вечеру Деев получил калач, моченое яблоко, большую кружку кваса и пирожок с ливером. Ну-с, хоть наелся. ‎А еще ему снова пришлось красть, но на этот раз не еду: нож. Да. Стащил с прилавка нож, когда баба отвернулась налить квасу. Без ножа он долго не протянет, если появятся какие-нибудь «тюменские мальчишки». Но от мысли, что когда-нибудь придется воспользоваться ножом, чтобы защититься, у Деева кровь стыла в жилах. Зарезать кого-то — это же такой грех... Это же страшно! ‎Ну и самое важное — баня. Как же без этого? Хотя когда он был в банях, были одни неприятности. Взять тот же Бийск или когда Егорыч затащил на постоялом дворе под Тюменью и пропарил так, что Деев чуть там и не закончил. Не из злобы, конечно, но не забывайте, что у Андрея спина в полосочку. ‎У того у него рубля 3 осталось, что ли. Деев считать не умеет. Ориентировался только на диалоги по типу: ‎ ‎— Мне хватает? ‎А ему: ‎— Хватает. ‎ ‎И дело с концом. ‎Задержался в итоге в Тобольске он на дня 3. Как из диалогов понял Деев, уже май. А выходил он в начале апреля! ‎Должно быть, Дрогов о нем давно забыл. В любом случае, его ловить явно не собираются. Он же не один такой, кого «полюбил» Иван Сергеевич... Ну, по крайней мере, Деев в это хотел верить. ‎ ‎Особенно страшно было ночевать в закоулках. Андрей почти не мог спать по той причине, что у него в кармане такая сумма и что его могут разбудить не солнечные лучи, а дядя полицейский. И ему, без документов, не сдобровать. Но, похоже, видя чистого мальчугана в солдатской шинели, всем было плевать. Только Андрей один раз солдат встретил, они стояли вдали. Косились как-то на него... Ревнуют шинельку, что ли? ‎В любом случае, раскидав щепотку соли в трепицу и сухари по карманам, Деев пошел дальше в путь. ‎ ‎*** ‎ ‎Конец августа. 1804 ‎ ‎Деев проснулся от ползанья по лицу. Паук! Вскакивает с сена, как угорелый, матая головой. Вроде бы сбросил маленькую тварь... ‎Как тогда, в Сорокино. Только теперь в Москве. ‎ ‎Эти пять месяцев в пути ему снились каждую ночь. Но приключений там хватит на целую книгу. ‎Под Казанью его хотели сжечь сектанты, посчитав своим божеством: закрыли в горящей пустой избе. Андрей чудом вылез с обгоревшими руками. Сейчас остались рубцы на ладошках, руки целы. Работают. ‎Было лето, теперь он мылся в реках. Несколько раз чуть не утонул, причем он умеет плавать. Это было связано с тем, что голод стал его постоянным чувством. Он ощущается как нечто в животе, что всасывает в себя остатки живого. Высасывает силы. Органы. Еду. Он никогда не почувствует насыщения. ‎В Нижнем Новгороде его ограбили. А дороги между городами стали такими однотипными, что он не мог в сознании понять, какая где была. Единственное, что он помнил, так это как сидел на хлипком дереве, где-то между Екатеринбургом и Пермью, прячась от волка. Он искренне был уверен тогда, что умрет. Что ветка сломается и он его разорвут на части. И тогда семья Деевых полностью прекратит своë существование. Но волк ушел. А Андрей спустился только спустя несколько часов, хотя волк, должно быть, давно про него забыл. Леса-то дикие. После такого перестаешь бояться абстрактных угроз. Человек с ножом? Пьяная рожа в кабаке? Угроза изнасилования? Да пошли они. Настоящий ужас — это когда ты понимаешь, что ты — еда, и единственное, что тебя отделяет от смерти, — это тонкая ветка под жопой. ‎ ‎А теперь он тут. В кабаке. Под лестницей. Благо тут висела какая-то ткань, создавая хоть какое-то подобие уюта. Ну или потому что посетителям не понравится то, что первое, что они увидят, зайдя сюда: лестница, а под ней принцесса Андрей Михайлович Деев собственной персоной. ‎Деев вообще не понимал, как сюда попал. Думал, затеряется в большом городе, но как бы не так — наоборот, несмотря на то, что облака простили ему кражи и Андрей научился это делать с мастерством, он голодал сильнее прежнего. И не спроста: тут, в Москве, бродяг гоняли так сильно, что мама не горюй. ‎Деев стал куда более... резким. Ну-с, это неизбежно. А еще тут была Лизка, у нее такая же участь, как у Деева: оба играли в кабаке для посетителей. Только ее инструмент был разбит об стену пьяным мужиком, так что они теперь выступали на пару. Деев играл, а она пела. Сначала получалось так себе, разумеется. Оба самоучки и оба играют совершенно по-разному. ‎Насчет наказаний: почти как у Ивана Сергеевича, разве что розги и кнут сменились кулаками и подручными средствами. Теперь можно выхватить за: ‎Играл громко, играл тихо, попался под руку, чтобы не расслаблялся, не то сыграл, не успел увернуться от кружки, половые не в духе. ‎Насчет половых — это отдельный разговор. Они его холят и лелеют? Нет. Они его гнобят. Заставляют таскать тяжести, отберут еду, пнут ногой, нашлют на него пьяного посетителя для смеха. ‎Раньше тут были не только Деев и Лизка, тут были и другие ребята. У одного сгнили зубы — начался сепсис, другой порезался о ржавый гвоздь — столбняк, третьего пьяный мужик толкнул в грязь — ударился головой о камень, четвертого укусила крыса — бешенство, пятый съел что-то не свежее и сдох через день от поноса. ‎Деев их лично не знал, слышал только по рассказам, что был такой-то такой-то, умер тогда-то тогда-то. ‎А они живучие оказались. ‎Лизка на пару с Андреем была какая-то дикая. И Дееву это нравилось. Не то чтобы она писаная красавица, но Андрей заглядывался, а что он там представлял с ней... Ну, вы понимаете. А еще она оказалась чуть старше Андрея. ‎ ‎Так вот, вернемся к пауку. ‎После того как он сидел в темноте под лестницей и высматривал, куда этот чертов паук упал, он услышал возню сверху. Какой-то глухой визг и ругательства. Ну что опять, пьяный дебош? Достали, спать не дают. Но Дееву стало любопытно. ‎ ‎Лучины слабо, но освещали скрипящую лестницу. Наверху были комнатки для постояльцев. Так уж вышло, что их кабак звали кабаком, а по факту он был какой-то таверной. Впрочем, не важно. ‎Деев глянул вверх, сидя на лестнице. Прислушался. Так это Лизка визжит! Что эти гады с ней творят?! Он хотел было подняться, только дверь дальней комнатки сама с грохотом открылась, и ревущую Лизку вытолкнули в коридор. ‎ ‎— Кострикова! — прошипел Деев вполголоса и на четвереньках заполз на второй этаж. ‎ ‎Девочка валялась на полу, и в тусклом свете Деев заметил, что по её ногам сочится алая кровь, юбка в том же ‎ ‎— Вот ведь... — Сел на пол рядом. — Суки... ‎ ‎Андрей, честно говоря, не знал, как помочь... А вдруг она что-нибудь подхватит и тоже умрет? ‎ ‎— Пойдем... ну... пойдем отсюда, Кострикова... — шепчет Андрей. Как же он жалел, что не пришел раньше. Ну почему он, как идиот, сидел на лестнице и слушал?! ‎ ‎Всë-таки дотащил воющую девочку под лестницу... А что дальше-то? Ну... Надо остановить кровотечение. Мерзко, но придется. ‎Воды он нашел, конечно, тряпку тоже. Помолился, чтобы чистая была. Всякий раз шипел с матами, когда Лизка пищала. Вдруг услышат? Тогда Деев уже ничем не поможет. ‎После этого напоил девочку водкой, чтобы не орала тут, а потом сидел с пустым лицом. Смотрел куда-то в узор ткани. Руки мокрые от воды и крови. Что. Это. Было? Почему? Лизка же не светская львица, чтобы ее так... Да если бы и была, разве можно?! Звери! ‎ ‎Следующие пару дней Андрей не видел Лизку: отвёл ее к кухарке... эээ... Имени ее не знал, все как только можно ее называли. ‎И через неделю он ее тоже не увидел. ‎ ‎Однажды ночью Дееву не мог долго уснуть. У него в щели между бревен в стене были чаевые, что он прятал от хозяина. И тут кто-то постучал... Толстый хозяин спустился и... Андрей не слышал, о чем диалог, но через несколько минут его вытолкнули в окно на улицу и сказали бежать и не возвращаться. ‎— Иди, откуда пришел, падаль! ‎ ‎И всë. Вот такой добрый дядя. ‎Деев скитался по ночной улице. Облаков не было. Открытое небо, звезды. Они не злятся и дают взглянуть на небо. И как выяснил Деев, облака тут совершенно такие же, как у них в Сорокино. Вот это да... А еще он догадался, что это похоже была облава на нищих и беспаспортных, вот его и выгнали. Так это, считайте, хозяин благое дело сделал! А мог бы и сдать! ‎Как бы то ни было, Андрей на выходе из города залез на дерево, привязал себя к стволу, задремал. Что делать — он не знал. ‎На утро Андрей смылся подальше от этого места. Уж не знал, в каком месте Москвы он ходил, но эти улицы он видел впервые. Это хорошо. Значит, от кабака он далеко. Повезло ему, наверное, только с тем, что его выкинули со всеми вещами. Свою шинель он давно посеял на просторах России, где именно — уже и забыл. Но ему всунули в руки что-то другое. Тоже шинель, разве что не солдатская. Тёмно-коричневая, и в ней Деев так же был как пугало. Но главное, что балалайка при нём. ‎Ох, сколько же он в кабаке наиграл и услышал. С запасом того, что он наслушался, может идти и распевать на площади, пока его за матерные частушки не изобьет квартальный. ‎А ведь он в этом кабаке пробыл чуть больше недели! Зря только время потратил. Опыт плохой, так ничему и не научили, кроме как пить. ‎На кремлëвской он решился играть. ‎Не то чтобы там было очень хорошее место, но народу тьма. Даже если квартальные погонят, то просто окунется в толпу и уйдет играть в другое место. ‎Он запахов еды неприятно заурчал живот, вызывая тошноту. Играть тут — настоящая пытка. ‎Но приходилось. Он стоял у стены, чуть качался, напевая очередную белеберду. Деев даже не был уверен, что его в шуме слышно. Как бы то ни было, он был очень рад, когда получил две копейки! Какой-то господин кинул на землю рядом, и Андрей поспешил на них встать — руки заняты работой, а если какой-нибудь человек подбежит забрать его жалкие копейки, то под сапоги ему уж точно не полезет. ‎ ‎После игры поднял добычу, чтоб положить в карман, только вот одна из них как-то по-другому блестела на солнце... Да это же целковый! На лицевой стороне — погрудный портрет Александра I в профиль, в военном мундире и лавровом венке. Очень элегантный, античный стиль. Только вот Андрей вряд ли знал, что это за важный дядька. Какая разница? Он сегодня обедает! Это намного важнее! ‎ ‎Деев долго думал, куда лучше податься — идти в кабаки по понятным причинам не хотелось. Да и то он думал о разном. О том, какой это щедрец ему рубль подбросил, о том, что можно... можно пойти в харчевню. Да, да отлично. Разве что за этими местами особенно важно следит полиция, хотя... если шинель застегнуть, то, должно быть, его ободраный вид никого не смутит. А куда идти вообще? Андрей Москвы наизусть не знал. Эх, жаль, что даже дядька с монеты не сможет ему подсказать. ‎ ‎После долгого поиска Деев вышел из центра и харчевню всë-таки отыскал. Он также слышал, что с серебряным рублем его воспримут как богача. Вот ведь глупые! Да он буквально два дня назад объедки за гостями соскребал! Деев даже позволил себе усмехнуться. ‎ ‎Это был низкий, полуподвальный этаж с закопченными окнами. Вывеска была, но прочитать, что на ней написано, Андрею было не суждено: «Не умеет». ‎Быстрень заскочил внутрь от утренних морозов: ‎Его встретила горница с деревянными столами и лавками. Воздух тяжелый: пахло кислой капустой, луком, махоркой, дешевым мылом и мокрой овчиной. В общем, Деев хотел упасть в беспамятстве, как солдат или кадет летом на жаре в суконном мундире. Деев часто думал, на кой черт они носят столько одежды на себе, если им плохо становится. ‎Еще Андрея удивило, что это место переполнено. Ну надо же! Тут же не император! Чего все сбежались?! Места нема... Ан нет, вон, в уголочек можно протиснуться. ‎ ‎Деев медлить не стал и в своем уголке вскоре сидел с горшочком щей... с мясом! С настоящим мясом! Еще каша, хлеб, квас. ‎Вышло 7 копеек. ‎Ах, Андрей даже не знал, за что взяться. А потом налетел и всë быстро смел. Господи, неужели он ест объедки? Не крадет бублики или хлеб с рынка? ‎Потом Андрей чуть не подпрыгнул на месте, когда напротив уселись какие-то мужики. Извозчики. Что-то там про Петербург говорят, Андрей особо не слушал, отходил от того, что смëл еду за один присест. Шутка, конечно, но со стороны выглядело именно так. ‎ ‎— Там седоки золотые — рублями кидаются. Культура! ‎ ‎Крикнул один из них. Деев прислушался. ‎ ‎— Брось! — отхлебнул водки второй. ‎ ‎— В Петербурге бабы... Залейся! Немки, чухонки всякие... Идут — так плывут, — не унимался первый. ‎ ‎— Лучше бы не байки травил, а что-нибудь дейное рассказал. Братцы, внимайте! — второй махнул мужикам, что сидели поодаль, — Слышь, у Семенова моста полицейский номера проверял — троих в часть забрал, у кого бляха погнута была! ‎ ‎— Тебя в часть, а там пристав записывает в книгу и говорит: «С тебя, милый, пять рублей серебром» — и всë, иди. Никто тебя мордой об забор не тер. Культура! — перебил первый. Второй отмахнулся. Оба пьяные, и это видно. А Андрей смотрел то на того, то на другого. Петербург? В самом деле там деньги берут и отпускают? ‎ ‎— А это правда? — Деев прошептал и наклонился к ним. ‎Мужики переглянулись, заржали. ‎ ‎— Правда! А чего не правда? — первый вдруг начал, — И лошади там на воли ходят, как олени, бери любую. ‎ ‎Второй смотрит на Деева с прищуром, косится на балалайку. ‎ ‎— Сынок, сыграй-ка нам. ‎Андрей помолчал. Отказывать, разумеется, было боязно, так что попытался усесться поудобнее. Толпа загудела. Стало еще страшнее, когда пришлось играть на слух по той причине, что петь те начали «Вниз по матушке по Волге», которую Деев услышать чудом ни разу не смог. Но выкрутиться чудом смог, и вскоре комнату наполнил хохот. ‎ ‎— Уважил! — первый хохочет, — Эй, харчевница! Мужику налить за игру! ‎ ‎Старая тëтка крикнула откуда-то, где Деев ничего не видел. ‎ ‎— А платить кто будет? ‎ ‎— Мы, мы! — еще кто-то кричит. ‎ ‎Потом перед Андреем поставили косушку — четверть шторфа, мутного полугара. Андрей сглотнул. Тут было и без того душно и пахло где-то рвотой, а тут еще и эта ужасно теплая жидкость. Но Деев отпил, поморщился — вроде бы пить можно. А мужикам, видимо, смешно стало, что этот мелкий недотëпа пьет. Разумеется, распивать косушку в одиночку Деев не будет, но всë же. ‎ ‎Наслушался он еще много сказок про Петербург, про столицу, про то, что ему, такому таланту, самое место там. ‎Деев вышел шатающийся, под серьезным градусом, с остатками мелочи в кармане. Ну и балалайкой под рукой. Удивительно, что ограблен он не был. Брел куда глаза глядят... Если вообще глядят. Как и где уснул — не помнит. Утро вечера мудренее...