Глава 1: собачий лай, чужая кровать и утренняя вода.

Аэропорт встретил их запахом жареного теста и дешёвого кофе, а Россия — серым, низким небом, которое нависало над головой так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой, если встать на цыпочки и как следует потянуться. Сатори шёл чуть впереди, сжимая в руке ручку чемодана так, словно от этого зависела его жизнь. Очки на тонкой золотой цепочке мягко покачивались в такт шагам, и каждый раз, когда цепочка касалась его щеки, он морщился — это напоминало ему о том, как сильно он зависит от этих двух стёклышек с диоптриями минус пять, без которых мир превращался в размытое акварельное пятно. За его спиной раздавалось энергичное шарканье кроссовок и непрекращающийся поток комментариев. — Смотри, Сато, смотри! У них тут ларьки с пирожками прямо на улице! Прямо на улице, ты понимаешь?! Не в автомате, не в магазине, а просто — бабушка стоит и продаёт! Это же аутентично! — Такеши размахивал руками так, словно дирижировал невидимым оркестром, его ярко-жёлтая ветровка, которую Сатори про себя называл «канареечный беспредел», развевалась на ветру, а волосы, торчащие во все стороны, напоминали взъерошенного воробья. — О, а вон там мужик в шапке-ушанке! В июне! Сато, ты видел?! В июне! Сатори поправил очки указательным пальцем, прижимая их к переносице, и обернулся. Его взгляд, строгий и немного уставший, скользнул по другу, который уже успел купить у уличного торговца какой-то подозрительный пакетик с семечками и теперь пытался их грызть на ходу, выплёвывая шелуху куда-то себе под ноги. — Такеши, перестань. Ты ведёшь себя как ребёнок, который впервые вырвался из клетки. Мы уже привлекаем внимание, — его голос звучал ровно, но в конце фразы дрогнул. Потому что он заметил. Они действительно привлекали внимание. Провинциальный российский город, куда Такеши забронировал тур, потому что «там самые дешёвые билеты и самое настоящее приключение, Сато, не будь занудой», явно не привык к туристам из Азии. Сатори чувствовал это кожей — тяжёлые, изучающие взгляды, которые прилипали к ним, как банный лист. Молодые парни в спортивных костюмах замолкали на полуслове, провожая их глазами. Женщины с тяжёлыми сумками замедляли шаг и шептались, прикрывая рты ладонями. Дети показывали пальцами открыто, без всякого стеснения, и одна маленькая девочка громко спросила у матери: «Мам, а это кто? У них глаза такие...» — но конец фразы потонул в звуке проезжающего мимо трамвая. Сатори опустил голову и ускорил шаг. Желчь подступила к горлу — не от злобы, а от какого-то глубинного, почти животного дискомфорта, когда ты становишься экспонатом в чужом музее, сам того не желая. Он ненавидел быть в центре внимания. Всю свою жизнь он выстраивал невидимые стены из книг, формул и идеально ровных стопок бумаги на рабочем столе — стены, за которыми можно спрятаться от мира. А теперь эти стены рухнули где-то между пересадкой в Новосибирске и этим богом забытым городом с облупившейся штукатуркой на панельных домах. Такеши, разумеется, чувствовал себя совершенно иначе. Для него внимание было не проклятием, а подмостками. Он всегда был таким, сколько Сатори себя помнил — а помнил он их с самого детства, с тех пор как их матери, подруги ещё со студенческих времён, укладывали их в одну кроватку и фотографировали на допотопный полароид. Две пелёнки, две погремушки, две судьбы, переплетённые так тесно, что распутать этот узел не смог бы никто. — Сато, ты чего сжался, как мышь перед котом? Расслабь булки! — Такеши хлопнул его по спине с такой силой, что очки на цепочке подпрыгнули и чуть не слетели с носа. Сатори рефлекторно схватился за них, и его сердце пропустило удар — на секунду мир перед глазами поплыл, превращаясь в размытые цветные пятна, и только вернув оправу на место, он снова обрёл реальность. — Мы же в отпуске! В России! Это же круто! — Это не круто, Такеши. Это... они смотрят так, будто мы сбежали из зоопарка, — прошипел Сатори, поправляя съехавшую на плечо лямку рюкзака. — О, так давай дадим им то, чего они ждут, — глаза Такеши вспыхнули тем особенным, опасным блеском, который Сатори научился распознавать ещё в средней школе. Этот блеск означал одно: сейчас случится что-то, о чём Сатори будет жалеть как минимум ближайшие три года. Навстречу им шёл мужчина. Крупный, в камуфляжной куртке, с красным обветренным лицом и руками, похожими на две кувалды. Он замер прямо посреди тротуара, расставив ноги на ширине плеч, и уставился на них с выражением такого откровенного, бесцеремонного любопытства, что у Сатори зачесались кончики пальцев — верный признак подступающей паники. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то вежливое и нейтральное, может быть, даже на ломаном русском, который он старательно учил по самоучителю последние два месяца, но Такеши опередил его. Он остановился. Посмотрел мужчине прямо в глаза — дерзко, вызывающе, с той же интонацией, с какой когда-то смотрел на школьных хулиганов, пытавшихся отобрать у Сатори учебник по органической химии. А потом он сел. Прямо на корточки. На грязный тротуар. В своей ярко-жёлтой ветровке, которая теперь собралась складками на пояснице. Запрокинул голову к серому июньскому небу, набрал полную грудь воздуха и... Гав. Это не было похоже на человеческую имитацию. Это был настоящий, глубокий, утробный собачий лай, который эхом разнёсся по тихой улице. За первым «гав» последовал второй, за ним — третий, с подвыванием, с каким-то истеричным визгом, переходящим в рычание. Такеши выкладывался полностью, его худое тело сотрясалось от усилий, а на шее вздулись жилы. Сатори застыл. Его мозг, привыкший к строгим логическим цепочкам, на мгновение завис, пытаясь обработать происходящее. Это не укладывалось ни в одну из известных ему социальных моделей поведения. Он просто стоял и смотрел, как его лучший друг, двадцатичетырёхлетний выпускник университета, обладатель диплома по специальности «Международные отношения», сидит на корточках посреди российского тротуара и лает, как бешеная дворняга. Эффект превзошёл все ожидания. Мужчина в камуфляже отшатнулся назад с такой скоростью, будто перед ним разорвалась петарда. Его лицо, только что выражавшее простое деревенское любопытство, исказилось смесью ужаса и недоумения. Он пробормотал что-то, что звучало как грубое ругательство, перекрестился странным, неуклюжим движением и быстрым шагом скрылся за углом. Старушки, сидевшие у соседнего ларька на складных стульчиках, подскочили с резвостью, которой Сатори никак не ожидал от женщин их возраста. Одна схватилась за сердце, вторая мелко закрестилась, третья юркнула в железную дверь ларька с криком «Господи Иисусе, бешеные!». Молодая мать с коляской, которая до этого стояла и откровенно пялилась, развернулась и побежала прочь, и колёса коляски подпрыгивали на трещинах в асфальте. Через пятнадцать секунд тротуар перед ними был пуст. Такеши поднялся на ноги, отряхнул колени от налипшей пыли и обернулся к Сатори. Его лицо сияло. Буквально сияло — той же хулиганской радостью, с какой он в семь лет разрисовал фломастерами белого кота соседки, чтобы тот «стал тигром». Он тяжело дышал, на лбу выступили бисеринки пота, но улыбка растянулась от уха до уха. — Ну вот. Дорога свободна. И никаких зевак. Ты можешь выдохнуть, ботаник-садист. Сатори смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. За стёклами очков его глаза, тёмные и глубокие, выражали сложную гамму чувств: от запредельной усталости до неохотного восхищения и, где-то на самом дне, искорки смеха, которую он задавил усилием воли. Поправляя очки в сотый раз за день, он сказал только одно: — Ты ненормальный. — А ты зануда. Поэтому мы друзья. Пошли, я замёрз, у меня задница мокрая от этого тротуара, а нам ещё отель искать, — Такеши подхватил свой чемодан, с которого он содрал все опознавательные бирки и налепил вместо них наклейки с аниме-персонажами, и бодро зашагал вперёд. Сатори ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Отель они нашли через сорок минут. К тому времени мелкий дождь, который накрапывал весь день, превратился в уверенный ливень, и оба промокли до нитки. Жёлтая ветровка Такеши потемнела от влаги, а аккуратно уложенные волосы Сатори превратились в жалкие сосульки, свисающие вдоль лица. Очки запотели и покрылись мелкими каплями, и Сатори ориентировался в пространстве почти наощупь, держась за рукав друга. Здание отеля оказалось серым, обшарпанным, с вывеской «Гостиница Центральная», на которой не горели две буквы. Внутри пахло хлоркой и ещё чем-то неуловимым — чем-то старым, советским, что Сатори не мог идентифицировать, но что вызывало смутное чувство тревоги. На стене висели часы с кукушкой, которые показывали неправильное время, а под ними — ковёр с оленями, выцветший до такой степени, что олени напоминали призраков. За стойкой администрации сидела женщина. Её начёс напоминал застывшую волну сахарной ваты — высокий, монументальный, покрытый таким количеством лака, что он, казалось, мог выдержать прямой ядерный удар. У неё были ярко-синие тени на веках и золотые зубы, которые блестели каждый раз, когда она открывала рот. Звали её, судя по бейджику, Галина Ивановна. — Здравствуйте, — сказал Сатори на русском, старательно выговаривая каждую букву. — У нас забронирован номер. Два отдельных номера. Фамилия — Танака и Ямада. Галина Ивановна долго смотрела на них. Сначала на Такеши, который уже успел найти в холле аквариум с одной золотой рыбкой и теперь корчил ей рожи. Потом на Сатори — на его очки, на цепочку, на аккуратно сложенный зонт, который он держал в руке. Потом в монитор компьютера, который выглядел так, будто его выпустили в начале двухтысячных. Потом снова на них. — Танака-Ямада, — повторила она медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ой, система, кажется, сбой дала. У нас тут... м-м... техническая ошибка. Двухместный номер только один. Он уже оплачен вашим агентством, — она постучала длинным накрашенным ногтем по экрану. — Деньги вернуть никак нельзя. Политика отеля. Сами понимаете, бронирование, отмена, все дела... Сатори почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он работал юристом (ну, почти — готовился к сдаче экзамена на адвоката) и прекрасно знал, что такое нарушение прав потребителя, когда видел его. Он уже открыл рот, чтобы начать аргументированно возражать, цитируя соответствующие статьи Гражданского кодекса, которые он предусмотрительно изучил перед поездкой, но Такеши снова его опередил. — Супер! — он буквально подпрыгнул на месте. — Одна кровать? Это как в детстве! Помнишь, Сато, как мы спали вместе на футоне у твоей бабушки? Ты ещё пинался и бормотал во сне! — он схватил ключи со стойки раньше, чем Сатори успел произнести хоть слово. — Берём! Галина-сан, вы чудо! Спасибо! Галина Ивановна, не ожидавшая такой реакции, на всякий случай улыбнулась, сверкнув золотом, и нервно поправила начёс. — Такеши... — начал Сатори, но тот уже нёсся к лифту, гремя ключами, и его мокрые кроссовки оставляли на линолеуме тёмные следы. Номер оказался на четвёртом этаже. Лифт не работал — пришлось подниматься пешком по лестнице, на которой через одну не горели лампочки. Сатори считал ступеньки про себя, чтобы хоть как-то отвлечься от давящей атмосферы. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... На двадцатой он споткнулся и чуть не упал, но Такеши — удивительно проворный для своей хаотичной манеры двигаться — подхватил его под локоть. — Осторожно, Сато. Без очков ты как слепой котёнок. Я тебя не донесу, если что, ты хоть и мелкий, но тяжёлый. — Я не мелкий. У меня средний рост. — Для японца — да. Для русского медведя — ты хомяк. Шевели хомячьими лапками, нам ещё вещи разбирать. Комната, в которую они вошли, повергнув ключ в древний замок с третьей попытки, была... компромиссом. Не совсем ужасная, но и не совсем приличная. Одна большая кровать, застеленная покрывалом в цветочек, который, казалось, помнил ещё Брежнева. Тумбочка с облупившимся лаком. Телевизор на стене — плоский, но подозрительно новой модели, что создавало резкий контраст со всем остальным интерьером. Шкаф для одежды, из которого пахло нафталином, и маленькая ванная комната с чугунной ванной на львиных лапах — единственная деталь, которая Сатори откровенно понравилась. И ещё — окно. Большое, почти во всю стену, выходящее на пожарную лестницу и кирпичную стену соседнего здания. Никакого вида на город, обещанного на сайте. Только кирпичи, покрытые копотью, и ржавая лестница, по которой, теоретически, мог забраться кто угодно. — О боже, — выдохнул Сатори, садясь на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. — Мы умрём здесь. — Не драматизируй, — Такеши уже скинул мокрую ветровку на пол и теперь стоял посреди комнаты в одной футболке с Чебурашкой, которую он купил в сувенирном магазине ещё в аэропорту. Футболка была на размер больше, чем нужно, и висела на его худых плечах мешком. — Смотри, тут есть чайник! И две чашки! И пакетики с чаем. Правда, только чёрный, но это ничего. И... о, смотри, Сато! Тапочки! Он продемонстрировал две пары белых гостиничных тапочек, подняв их над головой, словно драгоценные трофеи. — Тапочки, Такеши. Ты радуешься тапочкам. — Я радуюсь жизни, Сато. В этом разница между нами. Ты видишь кирпичную стену за окном, а я вижу урбанистический пейзаж. Ты видишь старую кровать, а я вижу место, где мы будем спать, как в детстве, и это круто. Ты видишь... — Я вижу, что у нас одна зубная щётка на двоих в ванной, — перебил Сатори, успевший заглянуть в ванную комнату. — И одно полотенце. Большое, но одно. — Ну... будем делиться, — Такеши ничуть не смутился. — Мы же друзья. Лучшие друзья. С пелёнок. Или ты брезгуешь? Сатори ничего не ответил. Он снял очки, аккуратно сложил их и положил на тумбочку. Без очков его лицо становилось более уязвимым, моложе — тонкие черты, длинные ресницы, лёгкая тень под глазами от хронического недосыпа. Он потёр переносицу усталым жестом и вздохнул. — Я не брезгую. Я просто устал. Давай спать, Такеши. Завтра тяжёлый день. У нас завтрак в восемь, и я планирую на него попасть. — О-о-о, Сатори и его планы, — протянул Такеши, падая на кровать и раскидывая руки в стороны. — Ладно, давай спать. Но предупреждаю: я ворочаюсь. — Я знаю. — И могу пинаться. — Я в курсе. — И иногда я разговариваю во сне. — Я помню. Спи, ради всего святого. Они выключили свет. За окном шумел дождь, и капли барабанили по жестяному козырьку пожарной лестницы. Сатори лежал на левой половине кровати, глядя в потолок, который в темноте казался бесконечно далёким. Его тело ныло от усталости, но сон не шёл. Рядом Такеши уже начал ворочаться — сначала перевернулся на левый бок, потом на правый, потом на спину, скинув с себя одеяло. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь занавески, Сатори видел его профиль — острые скулы, растрёпанные волосы, приоткрытый рот, из которого уже начинала тянуться тонкая ниточка слюны. Он спал. Как всегда, мгновенно и бесповоротно, словно кто-то нажал на выключатель. Сатори закрыл глаза и попытался последовать его примеру. Это была ошибка. Следующие несколько часов превратились в испытание. Такеши не просто ворочался — он мигрировал по кровати, словно перелётная птица, меняющая континенты. Сначала его локоть врезался Сатори в бок. Потом колено упёрлось в бедро. Потом он, не просыпаясь, перекатился на половину Сатори и закинул на него ногу с такой собственнической небрежностью, словно Сатори был не человеком, а подушкой для беременных. Сатори терпел. Он считал про себя простые числа, пытаясь успокоить разум. Два, три, пять, семь, одиннадцать... На тринадцатом простом числе Такеши издал какой-то булькающий звук и пустил слюну прямо на подушку Сатори. Сатори, вздрогнув, отодвинулся на самый край кровати, балансируя на грани падения, и уставился в темноту. Где-то в районе трёх часов ночи Такеши принял новую позу. Он лёг на спину, раскинув руки в стороны, и выгнулся дугой. Его футболка с Чебурашкой задралась вверх, обнажая впалый, но парадоксально выпирающий живот — странность его анатомии, которую Сатори замечал и раньше. Худой, почти болезненно худой, с выступающими рёбрами и острыми ключицами, Такеши обладал небольшим, но упрямым животиком, который становился особенно заметен, когда он лежал на спине. Сейчас, в лунном свете, он напоминал довольного котёнка, который объелся рыбы и теперь спит в блаженной сытости. Сатори приподнялся на локте, чтобы получше рассмотреть это зрелище. Несмотря на всё раздражение, он почувствовал, как уголки губ непроизвольно ползут вверх. Это было... мило. По-дурацки, нелепо, абсурдно, но мило. Такеши всегда был таким — полным противоречий. Громкий, но способный на удивительную нежность. Дерзкий, но ранимый. Безалаберный, но всегда оказывающийся рядом, когда это нужно. В этот момент Такеши снова перевернулся, резко, как кит в океане, и его рука описала широкую дугу, которая закончилась ровно на лице Сатори. Это был не удар — скорее, звонкий шлепок, от которого очки, которые Сатори опрометчиво оставил на тумбочке слишком близко к краю, слетели на пол. А мгновением позже мощный толчок бедром отправил самого Сатори в свободный полёт с кровати. Он приземлился на пол с глухим стуком. Ковёр, тонкий и жёсткий, совсем не смягчил падение. В голове зазвенело, а копчик взвыл от боли. — Да чтоб тебя... — прошептал Сатори, сидя на полу и потирая ушибленное место. На часах, которые он мог разглядеть, только подобрав их с пола и поднеся к глазам почти вплотную, было ровно 5:04 утра. Он поднялся. Нашарил на полу очки — цепочка блеснула в темноте, и он схватился за неё, как за спасательный трос. Водрузил очки на нос, и мир снова приобрёл чёткие контуры. Такеши, ничуть не смущённый исчезновением соседа по кровати, раскинулся на освободившемся пространстве, занимая теперь всю кровать целиком. Его лицо было безмятежным, даже счастливым, а из приоткрытого рта вырывалось лёгкое посапывание. Сатори стоял над ним в темноте, сжимая в руке очки, и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Он хотел заорать. Разбудить этого гада, трясти его за плечи, пока он не проснётся, и высказать всё, что он думает о нём, о России, об этом отеле, об одной кровати, об отсутствующем завтраке (потому что в глубине души он уже знал, что завтрак они, скорее всего, пропустят). Но он ничего этого не сделал. Вместо этого он взял свою подушку — ту, что ещё не была обслюнявлена, — и ушёл в соседнюю комнатушку, которая номинально считалась гостиной, но по факту была просто закутком с одним продавленным креслом и торшером без лампочки. Он сел в кресло, обнял подушку и уставился в стену. Спать уже не хотелось. Он просто сидел и смотрел перед собой. Пять утра. Завтрак в восемь. Три часа. Три часа тишины, прежде чем начнётся новый день. Три часа, прежде чем ему придётся будить Такеши, который никогда не просыпается легко и всегда сопротивляется утру с упорством, достойным лучшего применения. Сатори прикрыл глаза, но не заснул — просто провалился в какое-то пограничное состояние, где мысли текли медленно и вязко, как смола. Он думал о том, как Такеши лаял на тротуаре. О том, как администраторша смотрела на них, сверкая золотыми зубами. О том, как дождь барабанил по карнизу. И о том, что, несмотря ни на что, он всё равно рад, что они здесь. Вдвоём. Потому что Такеши — единственный человек в мире, который может довести его до белого каления и одновременно быть единственной причиной, по которой мир не кажется совсем уж серым и бессмысленным. Когда будильник на телефоне завибрировал в 7:45, оповещая о том, что пора вставать и собираться на завтрак, Сатори разлепил глаза и понял, что провёл последние три часа в каком-то странном полусне-полубреду. Тело затекло в неудобном кресле, шея болела, а во рту стоял мерзкий привкус нечищеных зубов. Он встал, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы, и пошёл в спальню. Такеши спал ровно в той же позе, что и три часа назад. Морская звезда. Раскинутые руки, раскинутые ноги, одеяло скомкано где-то в ногах, футболка задрана, живот выпирает. Рот открыт, на подушке — влажное пятно от слюны. Картина маслом. — Такеши, — позвал Сатори, подходя к кровати. Его голос звучал сипло после почти бессонной ночи. — Такеши, вставай. Завтрак через пятнадцать минут. Ноль реакции. — Такеши! Веко дёрнулось, ресницы затрепетали. Один глаз приоткрылся, мутный и совершенно неосознанный, посмотрел на Сатори и снова закрылся. Такеши перевернулся на другой бок, подтянув колени к груди, и засопел снова. Сатори вздохнул. Он знал эту игру. Они играли в неё с самого детства — каждое утро перед школой, каждое утро перед универом, каждое утро перед любым событием, которое требовало от Такеши проснуться раньше полудня. Сатори будит, Такеши делает вид, что просыпается, Сатори отворачивается — Такеши снова спит. И так до бесконечности, пока Сатори не начинал орать, а соседи — стучать по батареям. Он отвернулся к своему чемодану, чтобы достать свежую рубашку на сегодня. За его спиной раздалось сонное сопение. Обернувшись, он увидел, что Такеши снова спит, раскинувшись на спине, и даже поза у него была чуть другая — значит, он точно просыпался, а потом мгновенно вырубился снова. Сатори покачал головой и начал застёгивать пуговицы на рубашке. Когда он снова повернулся — Такеши опять изменил положение. Теперь он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и бормотал что-то неразборчивое. — Такеши! — в третий раз позвал Сатори, и его голос уже заметно дрожал от раздражения. Ответом ему было лишь невнятное «м-м-м» и то, как Такеши натянул одеяло на голову, превращаясь в бесформенный кокон. Что-то внутри Сатори щёлкнуло. Может быть, это была усталость после бессонной ночи. Может быть, стресс после вчерашнего происшествия на улице. А может, просто накопившееся за годы дружбы раздражение на эту бесконечную утреннюю войну. Так или иначе, он сорвался. В два шага он пересёк комнату, схватил Такеши за плечи и рывком поднял его с кровати. Тот охнул, разбуженный резким движением, и уставился на Сатори мутными, совершенно ошалевшими глазами. На тумбочке стоял стакан с водой — Сатори приготовил его с вечера, потому что всегда пил воду перед сном. Не думая, действуя на чистом адреналине, он схватил стакан и выплеснул холодную воду прямо в заспанное лицо друга. — Живо одеваться! — голос Сатори звучал резко, почти истерично. — Я оплатил завтрак, и если мы его пропустим... Он замолчал. Вода стекала по лицу Такеши. Капли висели на кончиках ресниц, дрожали на подбородке, пропитывали воротник футболки с Чебурашкой. Он не кричал, не возмущался, не начинал свою обычную громкую тираду о том, что Сатори — бессердечный садист и тиран. Он просто сидел на кровати, мокрый и ошарашенный, и хлопал ресницами. Его глаза, обычно искрящиеся смехом и дерзостью, сейчас были просто... тёмными. Растерянными. Как у ребёнка, которого несправедливо наказали. И вся злость Сатори схлынула разом, оставив после себя только горький, липкий стыд, который поднялся откуда-то из глубины груди и заполнил всё внутри. Он медленно опустился на кровать рядом с Такеши. Протянул руку к батарее, где с вечера сушилось полотенце — то самое, одно на двоих, большое и мягкое. Полотенце было тёплым, нагретым от чугунных секций батареи. Он взял его, сложил в несколько раз и начал бережно вытирать лицо друга. Промокнул лоб. Провёл по щекам, стирая холодные капли. Осторожно коснулся подбородка, где вода собралась в каплю и никак не хотела падать. Такеши сидел молча. Его плечи, напряжённые в первый момент, постепенно расслабились. Он закрыл глаза и позволил Сатори вытирать ему лицо — доверчиво, беззащитно, как в детстве, когда Сатори ухаживал за ним после очередной драки или падения с велосипеда. — Прости, — тихо сказал Сатори, и его голос дрогнул. — Я не хотел... Просто эта ночь, и ты спишь, и завтрак, и... — он осёкся, понимая, что оправдания звучат жалко. — Прости меня, Такеши. Такеши открыл глаза и посмотрел на него. Вода ещё блестела на его ресницах, но в глубине зрачков уже просыпался знакомый, тёплый огонёк. Он взял полотенце из рук Сатори, вытер шею, плечи, торчащие из растянутого ворота футболки, и, неожиданно для Сатори, усмехнулся. — Всё нормально, — сказал он. Голос был хриплым со сна, но спокойным. — Я тоже должен извиниться. За то, что сбросил тебя с кровати. Я помню, как ты падал. Кажется. Или мне приснилось... В любом случае, прости. Он протянул руку и легонько стукнул Сатори кулаком по плечу — знакомый с детства жест, который означал «мир, дружба, жвачка, проехали». Сатори выдохнул, сам не замечая, что всё это время задерживал дыхание, и вдруг почувствовал, как напряжение последних суток понемногу отпускает его. — Ты невыносим, — сказал он, поправляя очки и чувствуя, как цепочка привычно касается щеки. — А ты зануда. Мы это уже выяснили. Повторение — мать учения, или как у вас, ботаников, это называется, — Такеши потянулся, как кот, выгибая спину, и его живот снова смешно выпирал из-под мокрой футболки. — Сколько у нас времени до того, как твой драгоценный завтрак превратится в тыкву? — Десять минут, — Сатори бросил взгляд на часы и подскочил с кровати. — О боже, десять минут! Такеши, быстрее! Я не шучу! Если мы опоздаем, я тебя... — Что? Водой обольёшь? — Такеши уже вскочил на ноги, сдирая мокрую футболку и шаря в чемодане в поисках чистой. — Не суетись, Сато, всё будет нормально. Они там, наверное, до одиннадцати сервируют. Это же Россия, тут всё неспешно, как кипящий самовар! — До десяти, — сквозь зубы процедил Сатори, пытаясь застегнуть манжеты рубашки непослушными пальцами. — Сайт сказал — до десяти! — О-о-о, священный сайт! — захохотал Такеши, натягивая на ходу футболку (сегодня на ней был изображён медведь с балалайкой — видимо, очередной трофей из сувенирного). — Ладно, ладно, бежим! Дай только зубы почистить! — У нас одна щётка на двоих! — Значит, будешь чистить после меня, ботаник-садист! Они вылетели из номера ровно через шесть минут — взлохмаченные, полуодетые, но по какой-то причине смеющиеся. Сатори, который ещё полчаса назад сидел в тёмной комнате и сверлил взглядом стену, сейчас чувствовал странный, почти невесомый прилив энергии — той особенной, дурацкой энергии, которая всегда возникала, когда они с Такеши попадали в переделки. Они пронеслись по коридору, прогрохотали по лестнице (лифт всё ещё не работал, на двери висела та же криво написанная от руки табличка «ТЭХНИЧЭСКИЕ РАБОТЫ»), промчались мимо стойки администрации, где Галина Ивановна, увидев их, инстинктивно пригнулась, и ворвались в обеденный зал. Завтрак ещё сервировали. За длинным столом с белой скатертью стояли блюда с блинами, пиалами красной икры, розетками со сметаной, мёдом и вареньем. Горячий чай в пузатом чайнике распространял аромат бергамота. Каша — кажется, манная — ждала в супнице, и над ней поднимался пар. Кроме них, в зале никого не было — они оказались единственными постояльцами, которые вообще пришли на завтрак. Сатори замер на пороге, поправляя очки и глубоко дыша. Такеши влетел следом и чуть не врезался в него со спины. — Ну? — Такеши заглянул через его плечо. — Что там? Вкусно пахнет. Сато, пропусти, я голодный! Сатори ничего не ответил. Он просто смотрел на стол, на блины, на икру, на пар от чая, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями усталости, стресса и раздражения, просыпается что-то давно забытое. Предвкушение. Любопытство. И, может быть, даже радость. — Знаешь что, Такеши? — тихо сказал он, оборачиваясь к другу. — Это, наверное, будет самое странное утро в моей жизни. — О, Сато! — Такеши расплылся в широченной улыбке, хлопнул его по плечу и, обогнув, устремился к столу. — Самое странное утро — это только начало! Приключение только начинается! И Сатори, глядя, как его друг накладывает себе на тарелку гору блинов, щедро поливая их сметаной и сверху водружая ложку икры, почему-то подумал, что он, возможно, прав. Это действительно только начало. И почему-то — впервые за последние сутки — эта мысль не вызывала у него дурноты. Он поправил очки, улыбнулся уголками губ и пошёл к столу. Завтрак ждал.