Глава 2: Монахи, драники и щекотка

Утро после памятного завтрака выдалось на удивление спокойным. Солнце, наконец-то пробившееся сквозь вечную серую пелену, заливало номер тёплым, почти медовым светом, и даже кирпичная стена за окном выглядела не такой унылой, как накануне. Сатори стоял перед зеркалом в ванной, методично чистя зубы их общей щёткой, и размышлял о том, что жизнь, в сущности, состоит из компромиссов. Например, он никогда не думал, что будет делить зубную щётку с другим взрослым человеком, но вот он здесь, и мир не рухнул. Из номера доносилось энергичное чавканье. Такеши, уже полностью одетый, сидел на кровати и доедал булочку, которую предусмотрительно стащил с завтрака, завернув в салфетку. — Сато, ты скоро? — прокричал он с набитым ртом. — У нас музей по плану! Ты же сам составил расписание! «Культурная программа», пункт три, подпункт А! Сатори сплюнул пасту, прополоскал рот и вышел из ванной, поправляя очки. На нём была свежая рубашка — светло-голубая, идеально отглаженная, с аккуратно закатанными рукавами. Цепочка очков мягко блестела в утреннем свете, завершая образ молодого человека, который не опаздывает на встречи и всегда платит налоги вовремя. — Я готов. А ты... — он окинул Такеши критическим взглядом. Футболка с медведем уже успела помяться, волосы снова торчали во все стороны, а на щеке красовалось крошечное пятно от сметаны. — Ты выглядишь как человек, который проспал ураган. — Это мой стиль, — гордо ответил Такеши, ничуть не обидевшись. — Естественная небрежность. Некоторым, — он выразительно посмотрел на идеально застёгнутый воротник Сатори, — не помешало бы немного расслабиться. — Я расслаблен. — Твои пуговицы застёгнуты на все три, включая верхнюю. Летом. В России. Ты не расслаблен, ты — ходячий учебник по этикету. Сатори не удостоил его ответом, лишь поправил цепочку очков, которая в этом жесте всегда выдавала его лёгкое раздражение. Такеши, заметив это, широко ухмыльнулся, вскочил с кровати и хлопнул друга по плечу. — Ладно, ботаник-садист, веди нас в свой музей. Что там у нас по плану? Книгопечатание? Звучит так захватывающе, что я, возможно, усну стоя. — Ты не уснёшь. Ты проникнешься историей и культурой. — О, непременно. Прямо до глубины души. Музей книгопечатания располагался в старинном особняке с лепниной на фасаде и массивной дубовой дверью, которая открывалась с тяжёлым, солидным скрипом. Внутри пахло старыми книгами, воском и чем-то ещё — неуловимый аромат времени, который Сатори вдохнул с почти религиозным трепетом. Высокие потолки терялись в полумраке, а длинные ряды витрин с древними фолиантами уходили в глубину здания, обещая часы неторопливого изучения. Такеши вдохнул тот же воздух и громко чихнул. Эхо разнеслось под сводами, и несколько посетителей обернулись с неодобрением. Сатори сделал вид, что не знает этого человека. — Добро пожаловать в музей! — к ним подошёл парень примерно их возраста, в свободном свитере и с бейджиком «Алексей, экскурсовод» на груди. У него было открытое, располагающее лицо и живые карие глаза, которые смотрели на посетителей с искренним интересом, а не с музейной скукой. — Вы, я так понимаю, на экскурсию? О, вы из Японии! Замечательно! Меня Лёша зовут, я сегодня ваш проводник в мир древних книг. — Сатори, — представился Сатори, слегка поклонившись. — Это Такеши. Извините, что он чихнул. Очень громко. — Я вообще очень громкий! — Такеши шагнул вперёд и энергично пожал Алексею руку. — Приятно познакомиться, Лёша-сан! У вас тут классно пахнет. Старыми штуками. Мне нравится! Алексей рассмеялся — легко, открыто, словно они были старыми знакомыми, а не случайными туристами. — Старыми штуками, — повторил он, всё ещё улыбаясь. — Мне нравится эта формулировка. Пожалуй, я украду её для следующей экскурсии. Ну что, пойдёмте? У нас сегодня небольшая группа — вы и ещё пара человек, так что будет почти индивидуально. Экскурсия оказалась на удивление увлекательной. Алексей вёл рассказ не заученно, а с живой, почти заразительной страстью к своему делу, перемежая исторические факты забавными комментариями и неожиданными вопросами. Показывая на огромный старинный печатный станок, занимавший центр одного из залов, он вдруг повернулся к группе и спросил: — Как думаете, сколько времени уходило у переписчика, чтобы создать одну книгу вручную? Представьте: монах в келье, свеча, перо, сотни страниц. Месяцы кропотливого труда. А одна ошибка — и всё. Как, по-вашему, наказывали монахов, если они допускали ошибку при списывании? В группе повисла пауза. Пожилая пара переглянулась, женщина в очках задумчиво постучала пальцем по губам. И тут тишину разорвал голос Такеши: — Э-э-э... руки отрубали? Сатори замер. Его лицо, и без того бледное после бессонной ночи, пошло пятнами. Ярко-красный румянец пополз от шеи к щекам, заливая уши и лоб с такой скоростью, словно кто-то открыл внутри него кран с кипятком. Он хотел провалиться сквозь пол. Хотел, чтобы старинный печатный станок внезапно ожил и раздавил его. Хотел испариться, дематериализоваться, исчезнуть из этого зала и из этой реальности. Алексей, однако, не возмутился. Он моргнул, потом приоткрыл рот, а потом... рассмеялся. Громко, от души, запрокидывая голову. Смех эхом отразился от высоких сводов, и даже пожилая пара, поначалу шокированная ответом Такеши, начала улыбаться. — Ох, — выдохнул Алексей, утирая выступившие от хохота слёзы, и покачал головой. — Нет! Определённо нет! — он отдышался, всё ещё посмеиваясь. — Конечно, руки никто не отрубал. В то время грамотных людей и без того было мало, каждый писец — на вес золота. Но наказание всё равно существовало, и оно было довольно суровым по тем меркам. Провинившихся монахов сажали на хлеб и воду — от двух до пяти дней, в зависимости от серьёзности ошибки. Представляете? Два дня на хлебе и воде за одну помарку. Он помолчал, давая группе осознать услышанное, а потом его взгляд, полный озорства, остановился на Такеши. Алексей склонил голову к плечу и спросил, явно продолжая шутку: — А как думаете, что с вами было бы, если б вас на такую диету посадили? Вы бы выдержали? Такеши фыркнул. Так громко и выразительно, что пожилая женщина вздрогнула. Он уже открыл рот, чтобы что-то ответить — несомненно, что-то дерзкое и громкое, — но Сатори опередил его. Он ещё не до конца оправился от стыда, его щёки всё ещё пылали, но голос прозвучал сухо и ровно, с той особенной интонацией, с какой он обычно зачитывал вслух скучные юридические документы: — Он так и питается. Повисла секундная пауза. Такеши возмущённо развернулся к другу, прижимая руку к сердцу, словно раненый. А Алексей снова расхохотался — на этот раз ещё громче, почти до слёз. — Ох, — простонал он, хватаясь за живот. — Ох, я не могу. «Он так и питается». Это лучшая экскурсия за всю мою практику. Честное слово. Отсмеявшись, он вытер глаза и уже серьёзнее добавил, глядя на Такеши: — Но вообще-то так нельзя. Надо хорошо кушать. Организму нужны силы. Особенно если вы путешествуете. Русская кухня, знаете ли, не прощает легкомысленного отношения. — Я хорошо кушаю! — запротестовал Такеши, всё ещё бросая на Сатори обиженные взгляды. — Просто этот... этот... — он запнулся, подыскивая слова, — этот ходячий учебник считает, что если я не ем три раза в день по расписанию, то я «так и питаюсь»! — А ты ешь три раза в день по расписанию? — приподнял бровь Сатори. — Я ем... когда голодный! — То есть хаотично, в разное время, и обычно это лапша быстрого приготовления. — Лапша — это тоже еда! Алексей, слушая эту перепалку с нескрываемым удовольствием, поднял руки, призывая к перемирию. — Ладно, ладно, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Давайте продолжим экскурсию. Я покажу вам инкунабулы — это книги, изданные до 1500 года, — и тогда, Такеши-сан, вы, надеюсь, проникнетесь достаточным уважением к печатному слову, чтобы не предлагать рубить руки за орфографические ошибки. — Я проникнусь, — пообещал Такеши. — Но за лапшу извиняться не буду. Оставшаяся часть экскурсии прошла без скандалов. Сатори, успокоившись после позора, внимательно слушал рассказы о первых печатных станках, о кириллических шрифтах и о том, как книги перевозили через границы в бочках с маслом, чтобы спрятать от цензуры. Такеши, вопреки собственному прогнозу, не уснул. Он с интересом разглядывал старинные гравюры, задавал Алексею странные вопросы («А сколько весил самый большой фолиант?») и даже, кажется, что-то записывал в заметки на телефоне. Когда экскурсия подошла к концу, и они вышли из музея на залитую солнцем улицу, Сатори вдруг понял, что настроение у него на удивление хорошее. Небо было голубым — настоящим, ярко-голубым, без единого облачка. Ветер доносил откуда-то запах свежей выпечки. Где-то вдалеке играла скрипка — уличный музыкант настраивал инструмент на углу. — Ну что, — сказал Такеши, потягиваясь и хрустя суставами, — культурная программа выполнена. Пункт три, подпункт А — прониклись. Что теперь? Обратно в отель, смотреть кирпичную стену? Сатори сверился с расписанием на телефоне. Следующим пунктом значилось «Обед (свободный выбор)». Он задумался на секунду, а потом, вспомнив слова Алексея о русской кухне, принял решение: — Мы идём есть. Настоящую еду. Не лапшу. — О, я только за! — оживился Такеши. — Я голодный. И я заслужил. Я, между прочим, сегодня узнал, что монахам за ошибки сажали на хлеб и воду, и если бы я жил в те времена, то... — То ты бы уже умер от голода. — Сато! — Шучу. В основном. Пойдём, я видел кафе за углом. Кафе называлось «У бабушки» и оправдывало своё название целиком и полностью — от кружевных занавесок на окнах до меню, написанного мелом на грифельной доске, с характерными круглыми буквами и завитками. Внутри пахло жареной картошкой, сметаной, укропом и чем-то мясным, что заставило желудок Такеши издать громкую, почти звериную трель. — Садись, пока твой живот не спел нам оперу, — сказал Сатори, выбирая столик у окна. — И, пожалуйста, давай в этот раз без происшествий. — Я вообще-то очень спокойный человек. Это вы, ботаники-садисты, вечно нагнетаете. К ним подошла официантка — полная, румяная женщина с пышным пучком волос на голове и выражением лица, которое говорило: «я накормлю вас так, что вы забудете свой дом». Она окинула взглядом двух молодых японцев и немедленно прониклась к ним материнскими чувствами всей глубины своей славянской души. — Мальчики, — сказала она вместо приветствия, — вы голодные. Я вижу. Будете драники. Со сметаной. И с грибным соусом. И ещё борщ. И компот. Всё. — А можно... — начал Сатори, но был немедленно прерван. — Нельзя. Драники. Борщ. Компот. Я принесу. Сидите. И она удалилась на кухню, оставив их в состоянии лёгкого ошеломления. — Мне нравится эта женщина, — заявил Такеши, глядя ей вслед. — Она понимает жизнь. Через пятнадцать минут перед ними стояли тарелки с румяными драниками, политыми густой сметаной, в окружении мисочек с грибным соусом и зеленью. Драники были толстыми, ноздреватыми, хрустящими по краям и нежными внутри, и от них поднимался такой пар, словно они только что покинули сковороду. Рядом исходила ароматом глубокая тарелка с борщом — красным, почти свекольно-фиолетовым, с островком сметаны в центре. Такеши подцепил вилкой драник, поднёс ко рту и откусил. Его глаза расширились. Он замер, перестал жевать, потом проглотил и уставился на Сатори с выражением такого чистого, незамутнённого счастья, что Сатори почувствовал, как у него самого теплеет где-то в груди. — Сато, — прошептал Такеши, и в его голосе звенело почти религиозное откровение. — Это... это гениально. Картошка. Просто картошка. Но какая! Почему мы не знали об этом раньше? Почему в Японии нет такого? — В Японии есть окономияки. И такояки. И вообще много чего. — Это не то. Совсем не то. Это... — он подыскивал слово, — это кулинарный стих. Поэма. Я буду есть это каждый день. Каждый день, Сато! Мы останемся в России навсегда, я женюсь на дранике и буду счастлив. — Ты отвратителен. — Я вдохновлён! Сатори покачал головой и тоже попробовал. Драник действительно был превосходен — простой, сытный, честный вкус, в котором не было ничего лишнего. Он ел медленно, смакуя каждый кусочек, в то время как Такеши молотил свою порцию с такой скоростью, словно за ним гналась стая волков. Борщ последовал за драниками, а борщ — за компотом, и когда трапеза подошла к концу, оба откинулись на спинки стульев в состоянии полного, блаженного насыщения. Официантка принесла счёт. Сатори, взглянув на сумму, отсчитал деньги и добавил сверху щедрые чаевые — значительно больше, чем требовали приличия. Женщина удивлённо посмотрела на купюры, потом на Сатори, и её суровое лицо смягчилось в улыбке. — Спасибо, мальчики. Приходите ещё. — Мы обязательно, — пообещал Сатори с лёгким поклоном. — Было очень вкусно. Передайте повару нашу благодарность. Когда они вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовато-золотистые тона. День прошёл — странный, насыщенный, наполненный смехом Алексея, запахом старых книг и вкусом картошки со сметаной. День, который начался с музейного конфуза, а закончился гастрономическим откровением. — Сато, — Такеши шёл рядом, засунув руки в карманы, и его голос звучал задумчиво. — Спасибо. — За что? — За драники. За то, что заставил меня пойти в музей. За... ну, за всё. Ты хороший друг. Даже когда ты — строгий ботаник-садист. — Я не садист. — Ты вчера окатил меня водой. Ледяной. В пять утра. Сатори замолчал. Потом поправил очки и сказал, не глядя на друга: — Я извинился. — Я знаю. Я не злюсь. Я просто напоминаю, что ты тоже не подарок. Но ты мой не подарок. Мой лучший, самый правильный, самый занудный не подарок. Сатори промолчал. Но уголки его губ дрогнули в улыбке, и он не стал её прятать. Вечер в номере опустился мягко и неторопливо, как занавес после долгого спектакля. За окном сгущались сумерки, окрашивая кирпичную стену в глубокий синий цвет. Такеши, приняв душ, сидел на кровати в своей растянутой футболке (сегодня с Чебурашкой, потому что медведь отправился в стирку) и шумно листал ленту в телефоне. Сатори расположился в продавленном кресле, читая книгу — настоящую, бумажную, из тех, что он всегда возил с собой, потому что запах типографской краски успокаивал его лучше любого лекарства. В комнате было тихо и уютно. Где-то далеко, за стеной, слышался приглушённый звук телевизора из соседнего номера, но он не раздражал — лишь добавлял пространству обжитого тепла. Настольная лампа горела мягким жёлтым светом, выхватывая из полумрака страницы книги и блеск цепочки на очках Сатори. А потом тишина нарушилась. Такеши отложил телефон, слез с кровати и с видом хищника, подкрадывающегося к добыче, приблизился к креслу, где сидел Сатори. Тот поднял глаза от книги — и в следующую секунду оказался в кольце рук, которые сомкнулись вокруг его плеч. — Такеши? — спокойно спросил он. — Что ты делаешь? — Обнимаю тебя, — раздалось в ответ. И действительно — Такеши просто обнимал его. Крепко, по-медвежьи, уткнувшись носом куда-то в макушку Сатори. От него пахло мылом и зубной пастой (их общей, как напомнил себе Сатори), а влажные после душа волосы холодили щёку. — Ты странный. — Я знаю. Они просидели так минуту, может, две. А потом пальцы Такеши, лежавшие на плечах Сатори, шевельнулись и скользнули ниже — к рёбрам, к бокам, к тем местам, где у людей обычно самая чувствительная кожа. Сатори даже не шелохнулся. Он опустил книгу на колени и спросил ровным, почти скучающим голосом: — Ты пытаешься меня щекотать? — Да! — радостно подтвердил Такеши, не прекращая своих манипуляций. — Сейчас ты будешь смеяться! И дёргаться! И умолять меня остановиться! Я знаю, что ты боишься щекотки! Все нормальные люди боятся щекотки! — Ты прав, — всё тем же ровным голосом ответил Сатори. — Нормальные люди боятся. Но ты, видимо, забыл кое-что обо мне. Такеши замер. Его пальцы, всё ещё лежавшие на рёбрах Сатори, перестали двигаться. — Что? — Я не боюсь щекотки, — сказал Сатори и повернул голову так, чтобы видеть лицо друга поверх очков. — Ты знаешь это уже двадцать лет. Мы проверяли, когда нам было четыре. И шесть. И десять. И пятнадцать. Я никогда не боялся щекотки. Ты же знаешь. В глазах Такеши промелькнула целая гамма эмоций: удивление, недоверие, крушение надежд и, наконец, досада. — Ну блин, — сказал он, разжимая объятия. — Я надеялся, что что-то изменилось. Что ты стал более... щекотливым с возрастом. — Щекотливость не приходит с возрастом, Такеши. Это не мудрость и не седина. — Откуда ты знаешь? Ты что, изучал щекотку? — Нет. Но я знаю тебя. И я знаю, — он замолчал, и его губы растянулись в медленной, коварной улыбке, которая совершенно не вязалась с его обычным строгим выражением лица, — что ты сам боишься щекотки. Глаза Такеши расширились. Он попытался отстраниться, но было поздно. Сатори, который никогда не отличался особой физической силой, но обладал точностью и внезапностью человека, хорошо изучившего свою жертву, протянул руку и легонько провёл пальцами по обнажённому животу друга — прямо там, где из-под футболки выпирал тот самый нелогичный, парадоксальный животик. Эффект был мгновенным. Такеши издал звук, который иначе как «визг» назвать было нельзя. Высокий, пронзительный, совершенно не мужской визг, за которым последовал конвульсивный смех. Он дёрнулся, попытался ускользнуть, но Сатори, осознав, какое оружие оказалось у него в руках, не остановился — его пальцы пробежались по животу снова, легко и дразняще. — Нет! Сато! Сато, прекрати! — захлёбывался смехом Такеши, пятясь к кровати. — Это нечестно! Ты не имеешь права! Ты же... ты же не боишься! Ты не должен! — О, так теперь у щекотки есть правила? — осведомился Сатори, поднимаясь с кресла и следуя за отступающим другом. — И какие же? Расскажи мне. — Правило номер один! — взвизгнул Такеши, запнувшись о край ковра и падая спиной на кровать. — Не щекотать того, кто не может щекотать в ответ! — Отклонено. Ты пытался щекотать меня первым. — Правило номер два! — он уже сжимался в комок, прикрывая руками живот и беспомощно хихикая. — Сатори — зануда, а зануды не щекочут людей! — Тоже отклонено, — Сатори стоял над ним, и в его глазах за стёклами очков плясали искорки того самого веселья, которое он так редко позволял себе показывать. — Я сегодня утром облил тебя водой. Моя репутация зануды подорвана. Теперь я — зануда, который обливает людей водой и щекочет их. Он сделал выпад, но Такеши, собрав остатки сил, рванулся в сторону, упал с кровати, запутался в одеяле и, как перепуганный краб, пополз под кровать, волоча за собой импровизированный кокон. Через секунду из-под кровати торчали только его ноги в белых гостиничных тапочках и слышалось приглушённое, всё ещё прерывистое хихиканье. — Я под одеялом! — донёсся его голос, искажённый тканью. — Под одеялом щекотать нельзя! Это международный закон! Женевская конвенция! — Женевская конвенция не регулирует щекотку, — Сатори присел на корточки, заглядывая под кровать. — Регулирует! Всё регулирует! Уйди, садист! Сатори смотрел на сжавшегося под одеялом друга, на его торчащие ноги, на то, как одеяло ходит ходуном от всё ещё сотрясающего его смеха, и чувствовал, как внутри разливается странное, давно забытое тепло. Они были детьми — вот в чём дело. Когда они были вдвоём, они снова становились детьми. Те самые мальчишки, которых матери укладывали в одну кроватку и фотографировали на полароид. Те самые, которые дрались из-за игрушек, мирились через пять минут и засыпали в обнимку перед телевизором. Он и не знал, что Такеши боится щекотки. За двадцать четыре года дружбы эта информация каким-то образом прошла мимо него. И сейчас, глядя на сжавшегося под одеялом друга, он почувствовал не злорадство, а скорее умиление — тёплое, щемящее чувство к этому дурацкому, громкому, дерзкому человеку, который в минуту опасности прятался под одеялом и цитировал Женевскую конвенцию. — Ладно, — сказал он, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — Я тебя помиловал. Вылезай. — Не верю. Ты коварный. Ты улыбаешься коварной улыбкой. Я её слышу. Сатори действительно улыбался. И он ничего не мог с этим поделать. — Я обещаю. Никакой щекотки до конца вечера. Клянусь своими очками. Из-под кровати показалась голова. Взлохмаченная, раскрасневшаяся, с прилипшей к щеке пушинкой от ковра. — Очками? — недоверчиво переспросил Такеши. — Очками, — подтвердил Сатори, коснувшись цепочки. — Ладно, — Такеши выполз из-под кровати, всё ещё завёрнутый в одеяло, и сел на полу, похожий на гигантскую гусеницу. — Ты выиграл эту битву. Но не войну. Я запомню. Я придумаю что-нибудь. Что-нибудь такое... такое, на что ты точно не сможешь не реагировать. — Я буду ждать с нетерпением, — Сатори протянул ему руку, помогая подняться. — А теперь ложись спать. Завтра новый день. У нас пешая экскурсия по старому городу, и я хочу, чтобы ты выспался и не ворчал. — Я никогда не ворчу. — Ты ворчун хуже любого старика, если не выспишься. — Неправда. — Правда. Ложись. Такеши, всё ещё ворча, забрался на кровать, укутался в одеяло и демонстративно отвернулся к стене. Сатори выключил лампу, проверил замок на двери, положил очки на тумбочку — подальше от края, наученный горьким опытом — и лёг на свою половину. Матрас прогнулся под его весом, пружины скрипнули, но уже не раздражали. В темноте было слышно, как за окном шумит ветер и где-то вдалеке лает собака. Сатори закрыл глаза. День был долгим, наполненным событиями, но почему-то сейчас, перед сном, он не чувствовал усталости — только спокойное, ровное удовлетворение. — Сато, — раздался вдруг голос Такеши из темноты. Уже не ворчащий, а тихий, почти сонный. — М-м? — Я рад, что мы поехали в Россию. Что мы здесь. Вдвоём. Несмотря ни на что. Сатори помолчал. Потом ответил, глядя в тёмный потолок: — Я тоже. — Даже несмотря на одну кровать? И одну зубную щётку? — Даже несмотря на это. — Спокойной ночи, Сато. — Спокойной ночи, Такеши. В комнате воцарилась тишина. Через минуту раздалось ровное посапывание. Такеши спал. Сатори ещё некоторое время лежал с открытыми глазами, слушая это знакомое с детства сопение, а потом тоже провалился в сон — без сновидений, глубокий и спокойный. Впервые за несколько дней они оба выспались. Конец второй главы