Глава 3: Река

Утро началось идеально. Солнце взошло рано, залив номер золотистым светом, и даже кирпичная стена за окном, казалось, слегка порозовела от удовольствия. Сатори проснулся первым — без будильника, просто открыл глаза в 7:03 и понял, что выспался. Рядом, раскинувшись на своей половине кровати, спал Такеши. Одеяло сползло на пол, футболка задралась, обнажая выступающие рёбра и тот самый парадоксальный животик. Рот был приоткрыт, на подушке уже расплывалось влажное пятно, и тонкая ниточка слюны тянулась от уголка губ к наволочке. Сатори посмотрел на это и почему-то не почувствовал привычного раздражения. Он встал, умылся, почистил зубы, надел лёгкую рубашку, идеально выглаженную с вечера, и застегнул её на все пуговицы — кроме верхней. Маленькая уступка летней погоде и духу приключений. Очки на цепочке привычно легли на переносицу, и мир обрёл чёткость. — Такеши, — позвал он, застёгивая ремешок часов. — Подъём. У нас пешая экскурсия. — М-м-м, — ответил Такеши, не открывая глаз. — Сколько времени? — Половина восьмого. Завтрак через полчаса. Я хочу успеть. — Ты всегда хочешь успеть. Ты родился с желанием успеть. — А ты родился с желанием всё проспать. Вставай. На удивление, Такеши поднялся без особых протестов. Может быть, дело было в том, что он тоже выспался. Может быть — в том, что воспоминание о вчерашней щекотке ещё висело в воздухе невысказанным предупреждением. А может быть, в том, что драники, съеденные накануне, оставили после себя гастрономическое послевкусие, которое Такеши хотелось повторить. Так или иначе, через сорок минут оба уже сидели в обеденном зале, поглощая кашу, блины и чай, и Такеши, с набитым ртом, оживлённо рассказывал, какой сегодня прекрасный день и как он предвкушает «пеший марафон». — Это не марафон, — поправил Сатори, промокая губы салфеткой. — Это культурная прогулка по историческим местам. Пункт четыре. — Пункт четыре! — радостно подхватил Такеши. — Мой любимый пункт! После пункта про драники! За окнами обеденного зала небо раскинулось голубое и бескрайнее, с редкими облаками, похожими на куски ваты, разбросанные по невидимой скатерти. Деревья шелестели листьями под лёгким ветром, и воздух, проникающий в приоткрытое окно, был наполнен запахом травы, реки и ещё чего-то цветочного, чему Сатори не знал названия, но что заставляло его дышать глубже. Пешая экскурсия начиналась от центральной площади и должна была охватить несколько ключевых достопримечательностей: старую церковь с синими куполами, купеческий дом с резными наличниками и, наконец, природную смотровую площадку на вершине холма, откуда открывался вид на изгиб реки и бескрайние поля за ней. Сатори изучил маршрут заранее, отметил на карте все поворотные точки и даже рассчитал примерное время, которое они затратят. Он любил, когда мир поддаётся планированию. И первые два часа всё шло именно так, как было задумано. Они обошли церковь — старую, белёную, с луковками куполов, сияющих в утреннем свете, как драгоценные камни. Сатори, немного знавший русский, прочитал табличку и перевёл Такеши, что храм был построен в начале девятнадцатого века и чудом уцелел во время всех войн. Такеши, в кои-то веки притихший, долго смотрел на фрески сквозь открытые двери, и его лицо было непривычно серьёзным. Купеческий дом оказался деревянным теремом с кружевной резьбой, окрашенной в голубой и белый. Фотографии вышли прекрасные: Такеши позировал на фоне резных наличников, изображая то купца, то строгого городового, а Сатори, сам того не замечая, улыбался, глядя на его кривляния. А потом они вышли за городскую черту и начали подниматься на холм. Дорога шла вверх, петляя среди луговых трав, и с каждым шагом вид становился всё более захватывающим. Поля, уходящие за горизонт, перемежались рощицами берёз и дубов. Трава была высокой, по пояс, и в ней, среди зелени, синели васильки — яркие, пронзительно-синие, как осколки неба, упавшие на землю. Ромашки, колокольчики и ещё какие-то полевые цветы, названий которых Сатори не знал, создавали пёстрый ковёр, по которому гулял ветер. — Сато! — закричал Такеши, бросаясь в траву с радостью щенка, дорвавшегося до прогулки. — Смотри! Тут целое море! Море цветов! — он упал на спину, раскинул руки и исчез в высокой траве, только его смех доносился, как из глубины. — Я никогда не видел столько цветов сразу! В Японии такого нет! Сатори, стоя на тропинке, смотрел на это и чувствовал, как в груди что-то теснит — не плохое, а скорее, щемящее. Чувство, которое он редко позволял себе испытывать. Простая, чистая радость от того, что его друг счастлив. — Вставай, — сказал он, но без обычной строгости в голосе. — На вершине вид будет ещё лучше. Обещаю. Такеши вскочил, отряхнулся, и они пошли дальше. Васильки провожали их синими пятнами, ветер трепал волосы, и даже Сатори, вопреки всем своим привычкам, расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке. На вершину они вышли около полудня. И это действительно было захватывающе. Холм обрывался крутым, почти отвесным склоном к реке, которая текла внизу — широкая, спокойная, отливающая серебром под полуденным солнцем. Противоположный берег тонул в зелени, а за ним снова начинались поля, уходящие к самому горизонту. Небо здесь, на высоте, казалось огромным — таким огромным, что у Сатори на секунду закружилась голова. Ветер на вершине дул сильнее, трепал полы рубашки и холодил разгорячённую подъёмом кожу. — Вау, — выдохнул Такеши, замирая на краю обрыва. Его голос прозвучал неожиданно тихо — почти благоговейно. — Сато, ты только посмотри. Это... это же бесконечно. — Не бесконечно, — машинально поправил Сатори, но тут же осёкся. — Хотя, возможно, с субъективной точки зрения... — Сато. — М-м? — Заткнись и просто смотри. Сатори замолчал. Они стояли на вершине холма — двое парней из Японии, такие разные и такие неразрывно связанные, — и смотрели на русский пейзаж, который не требовал ни перевода, ни объяснений. А потом Такеши, конечно же, решил подойти поближе. — Я хочу посмотреть на реку, — сказал он, шагая к самому краю обрыва. Трава здесь росла пучками, скрывая неровности почвы. Земля была сухой, но осыпалась под ногами мелкими камешками. — Интересно, она глубокая? Или мелкая? Как думаешь, там рыба есть? — Такеши, — в голосе Сатори прорезалось беспокойство. — Не подходи так близко. Там может быть опасно. Почва нестабильна, эрозия склона... — Сато, ты опять со своими умными словами! «Эрозия склона», — передразнил Такеши, оборачиваясь через плечо и ухмыляясь. — Что может случиться? Я просто гляну одним глазком. Там, кажется, такие классные камешки внизу, у воды! Может, спустимся? — Там нет оборудованного спуска, — Сатори сделал шаг вперёд. — Вернись, пожалуйста. — Да ладно тебе! — Такеши повернулся лицом к обрыву, привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть за край. — О, я вижу берег! Там песок, как на пляже! И... Он пошатнулся. Позже, прокручивая этот момент в памяти снова и снова, Сатори не мог точно сказать, что именно произошло. Рассохшаяся земля под ногой? Случайный камешек, попавший под кроссовок? Порыв ветра, ударивший в грудь? Или просто секундная потеря равновесия, какая может случиться с каждым? Такеши пошатнулся. Его руки взметнулись в воздух, пытаясь ухватиться за пустоту. Глаза расширились — Сатори успел увидеть этот взгляд, полный внезапного, ледяного осознания. А потом земля под ногами Такеши осыпалась, и он исчез. Просто исчез. Один миг он был здесь, на фоне голубого неба, а в следующий — его уже не было. Только шум осыпающейся земли и крик, короткий, оборванный, уходящий вниз, в пустоту. Сатори не помнил, как сорвался с места. Не помнил, как бежал к краю обрыва. Не помнил, что кричал — кажется, что-то бессвязное, одно только имя, которое эхом разнеслось над рекой. Мир за стёклами очков превратился в размытое пятно цвета и движения. Он упал на колени у края обрыва, вглядываясь вниз, и увидел только тёмную воду реки, расходящуюся кругами от места падения. Он не умеет плавать. Эта мысль ударила в голову с чёткостью приговора. Такеши не умеет плавать. Они оба не умеют плавать — вернее, Такеши совсем не умеет, а Сатори держится на воде с трудом, на уровне школьного бассейна. Но сейчас это не имело значения. Сатори сбросил часы, скинул обувь, инстинктивно поправил очки — и прыгнул. Полёт вниз занял, наверное, долю секунды, но Сатори запомнил его как бесконечность. Ветер свистел в ушах. Сердце колотилось где-то в горле. А перед глазами стояло лицо Такеши — его расширенные от ужаса глаза в последний миг перед падением. Вода встретила его ледяным ударом. Она была не просто холодной — она обжигала, сжимала лёгкие, выбивала воздух из груди. На мгновение мир исчез, растворился в мутной зелени речной воды, а потом Сатори вынырнул, хватая ртом воздух, и немедленно начал озираться. Очков не было. Он понял это не сразу — только когда привычный чёткий мир не вернулся после выныривания. Вместо этого всё вокруг было размытым, зыбким, лишённым деталей. Цепочка очков больше не холодила щёку. Они остались где-то там — на дне реки, затерянные в иле и песке. Минус пять. Теперь он был слеп, как крот, посреди холодной реки, а где-то рядом тонул его лучший друг. — Такеши! — закричал он, и голос сорвался на хрип. — Такеши! Ответом был всплеск. Размытое пятно, которое могло быть Такеши, метрах в трёх от него, судорожно билось на поверхности воды. Сатори поплыл — неуклюже, отчаянно, загребая воду так, словно пытался раскопать её до дна. Холод сковывал мышцы, мокрая одежда тянула вниз, а отсутствие очков делало каждый взмах неуверенным. Но он плыл. Он добрался до Такеши через вечность. Рука нащупала мокрую ткань футболки, вцепилась в неё мёртвой хваткой. — Такеши! Такеши, держись за меня! Я здесь! Я тебя держу! Такеши захлёбывался. Он кашлял, плевался водой, его глаза были дикими от страха, а руки беспорядочно молотили по воде, поднимая фонтаны брызг. Сатори, никогда не отличавшийся физической силой, собрал всё, что у него было — всю волю, весь адреналин, всю любовь к этому невыносимому, громкому, единственному человеку — и потащил его к берегу. Берег был близко. Метров пять, может, семь. Но эти метры показались Сатори длиннее марафонской дистанции. Течение тянуло в сторону, мокрая одежда весила тонну, а Такеши, обезумевший от паники, то хватался за него, то снова начинал биться, мешая плыть. В какой-то момент Сатори ушёл под воду, наглотался речной мути и вынырнул снова, кашляя и задыхаясь, но не разжимая хватки. Он не помнил, как достиг берега. Просто в какой-то момент ноги коснулись дна — скользкого, илистого, но твёрдого. Сатори, шатаясь, выволок Такеши на песчаную полосу и рухнул рядом, не в силах больше стоять. Несколько секунд они просто лежали — два мокрых, дрожащих тела на холодном песке, под высоким летним небом. Сатори дышал тяжело, с хрипом, и каждый вдох отдавался болью в груди. Рядом Такеши судорожно кашлял, извергая воду, и его кашель был страшным — рвущимся откуда-то из глубины, сопровождаемым спазмами и всхлипами. — Ты... — начал Сатори, поворачивая голову к другу. — Ты... Он не мог говорить. Просто не мог. Вместо этого он сел, преодолевая боль и холод, и обнял Такеши. Прижал к себе его мокрое, дрожащее тело и замер. Такеши уткнулся носом в его шею и заплакал. Это был не тот громкий, театральный плач, которым Такеши иногда притворялся, чтобы разжалобить Сатори и выпросить лишний час сна. Это были настоящие, рваные, горькие всхлипы, которые сотрясали всё его тело. Его пальцы вцепились в рубашку Сатори с такой силой, словно он всё ещё тонул, словно река всё ещё пыталась его забрать. — Я думал... я думал, всё... — выдавил он между всхлипами, и его голос был таким сломанным, что у Сатори сжалось сердце. — Я не мог дышать... я не мог... Сато, Сато... — Тише, — Сатори гладил его по спине. Медленно, размеренно, как когда-то в детстве, когда Такеши просыпался от ночного кошмара и прибегал к нему в комнату. — Тише. Ты в безопасности. Я здесь. Я с тобой. Он повторял это снова и снова: «Я с тобой, я с тобой». Его рука двигалась по мокрой спине, ощущая под тканью футболки острые лопатки и сотрясающую тело дрожь. Он сам дрожал — от холода, от пережитого страха, от того, что мир вокруг был размытым и чужим, но он не позволял себе развалиться. Не сейчас. Не когда Такеши нуждался в нём. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, минуты. Может быть, вечность. Солнце грело их спины, ветер сушил мокрую одежду, а река, едва не забравшая Такеши, мирно журчала в нескольких метрах, словно ничего не случилось. Первыми их заметили местные жители — пара, гулявшая с собакой вдоль берега. Пожилой мужчина с окладистой бородой и его жена, полная женщина в цветастом платке, подбежали к ним, всплёскивая руками и охая. Сатори не разбирал слов — русская речь сливалась в сплошной поток взволнованных восклицаний, — но интонация была понятна без перевода. — Мальчики, мальчики! Как же вы так! — причитала женщина, набрасывая на плечи Такеши свою шаль. — С обрыва упали? Да как же? Господи, живые хоть! Мужчина, не теряя времени, уже набирал на мобильнике номер скорой. Он говорил быстро и громко, и в его голосе слышалась та же смесь тревоги и решительности, которую Сатори помнил по своему отцу. Их отвели в ближайший дом — старый, деревянный, с резными наличниками, так похожими на те, что они фотографировали утром. Внутри было тепло, пахло дровами и травами, а на плите, облицованной старым кафелем, уже грелся чайник. Их усадили на диван, укрыли пледами. Женщина — её звали Вера Петровна, как позже узнал Сатори, — принесла сухую одежду: старые, но чистые рубашки, немного великоватые, но тёплые. — Переодевайтесь, переодевайтесь, — хлопотала она, подталкивая их к соседней комнате. — Не дай Бог воспаление лёгких. Вы ж мокрые до нитки! Сатори помог Такеши стянуть мокрую футболку. Тот всё ещё дрожал, и его движения были заторможенными, словно он до конца не понимал, где находится. Сатори, бережно вытирая его полотенцем, которое принесла Вера Петровна, видел, что губы Такеши всё ещё синеваты, а кожа бледна до прозрачности. — Подними руки, — тихо сказал Сатори, помогая ему надеть сухую рубашку. — Вот так. Хорошо. Теперь садись. Дыши. Всё позади. — Сато, — голос Такеши был тихим и каким-то не своим. — Ты прыгнул за мной. — Конечно, прыгнул. — Ты не умеешь плавать. — Немного умею. — Ты потерял очки. Сатори коснулся своего лица — привычным жестом поправил несуществующую оправу, и его пальцы встретили только пустоту. Он знал это. Знал с того самого момента, как вынырнул из воды, но сейчас, когда адреналин схлынул, реальность навалилась на него с холодной ясностью. Очков нет. Минус пять. Всё, что дальше его вытянутой руки, — размытое пятно. Даже лицо Такеши сейчас, в полуметре от него, было лишено чёткости — знакомые черты, но словно акварель, которую размыли водой. — Новые купим, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это не важно. — Это важно! — голос Такеши сорвался почти на крик. — Ты без них ничего не видишь! А если бы ты разбился? Если бы ты утонул? Из-за меня! — Я бы никогда не простил себе, если бы утонул ты, — тихо, но твёрдо сказал Сатори. — Так что это не обсуждается. Я прыгнул бы снова. Такеши замолчал. Его глаза, всё ещё красные от слёз, смотрели на Сатори с выражением, которого тот не мог разобрать — из-за отсутствия очков, из-за всего. А потом Такеши снова прижался к нему, и его плечи опять задрожали, но на этот раз беззвучно. Скорая приехала через пятнадцать минут. Фельдшер — молодой парень с уставшим, но добрым лицом — осмотрел обоих, послушал лёгкие, проверил давление, задал стандартные вопросы. Вера Петровна всё это время стояла рядом, прижимая руки к груди и беззвучно шепча то ли молитву, то ли причитания. — Парни, вы в рубашке родились, — вынес вердикт фельдшер, закончив осмотр. — Гипотермия лёгкая, но критичного ничего. Ваш друг наглотался воды, но лёгкие чистые, отделался испугом. Мы вас отвезём в больницу для полного обследования, но, думаю, к вечеру уже будете дома. В больнице — типовом здании советской постройки с длинными, пахнущими хлоркой коридорами — их разместили в одной палате. Койки стояли у противоположных стен, разделённые тумбочкой с пузатым графином и стаканами. За окном, высоким и узким, угасал закат, окрашивая стены в мягкие оранжевые тона. Сатори этого не видел — для него окно было просто светящимся прямоугольником. Но он видел силуэт Такеши на соседней койке, и этого было достаточно. Такеши лежал, поджав колени к груди, и его живот — тот самый, парадоксально выпирающий — тихо урчал. Прошло уже несколько часов с момента их падения, и шок понемногу отпускал, уступая место более простым, телесным потребностям. — Ты голодный, — сказал Сатори. Это был не вопрос. — Немного, — признался Такеши, и его голос всё ещё звучал глухо, но уже не так сломленно, как на берегу. — Я сейчас. Сатори поднялся. Мир вокруг него расплывался — пол был зыбким пятном, стены плыли, а предметы распознавались скорее по памяти, чем по зрению. Он медленно, вытянув руку перед собой, пересёк расстояние до кровати Такеши. Нашарил край матраса, одеяло. Забрался на кровать, приподняв одеяло, и лёг рядом. — Сато? — удивлённо произнёс Такеши. — Что ты... — Подвинься, — спокойно сказал Сатори. Такеши подвинулся, и теперь они лежали на одной кровати — снова, как в отеле, как в детстве, как всегда. Но сейчас это ощущалось иначе. Сатори натянул одеяло, укрывая их обоих до подбородка. Такеши, помедлив, придвинулся ближе и обнял его — робко, неуверенно, словно спрашивая разрешения. Его руки обвились вокруг пояса Сатори, а голова легла на плечо. — Ты замёрз, — прошептал Такеши. — Ты весь дрожишь. — Я в порядке. — Ты тоже дрожишь. Я чувствую. Они замолчали. Тишина в палате нарушалась только урчанием живота Такеши — настойчивым и громким, как напоминание о том, что жизнь продолжается, что тела требуют своего, что шок проходит, а голод остаётся. Сатори положил тёплую ладонь на живот друга поверх одеяла, прямо туда, где урчало громче всего, и мягко погладил. — Сейчас, — сказал он. — Я попрошу, чтобы принесли чаю и что-нибудь вкусное. Он нажал кнопку вызова медсестры — нашарив её на ощупь на стене у кровати. Через несколько минут в палату вошла медсестра — пожилая женщина с усталыми глазами и крашеными в рыжий волосами. Сатори, не различавший её лица, обратился к ней на том ломаном русском, который старательно учил перед поездкой: — Извините, пожалуйста. Можно чай? Горячий. И что-нибудь... — он запнулся, подыскивая слово. — Штрудель? Есть штрудель? Или что-то такое. Сладкое. Ему надо поесть, — он указал на Такеши. — Он голодный. Медсестра, казалось, улыбнулась. Её голос прозвучал тепло и по-домашнему: — Штрудель, говоришь? Откуда же здесь штрудель? Но у нас в столовой яблочный пирог есть, с корицей. И чай, конечно. Сейчас принесу, мальчики. Когда она ушла, Сатори снова лёг и повернулся к Такеши. Тот всё ещё обнимал его, прижимаясь всё теснее, и его дыхание, наконец, стало ровным — не рваным, не судорожным, а спокойным, почти сонным. Они лежали в тишине, и мир за окном палаты постепенно темнел. Сатори, больше не сдерживая порыва, наклонился и мягко поцеловал Такеши в щёку. Раз. Потом ещё раз — в другую. Его губы, сухие и тёплые, коснулись всё ещё бледной, но уже не ледяной кожи. Поцелуй был невесомым, почти эфемерным, как прикосновение мотылька. Такеши замер. Его щёки, только что бледные, начали заливаться краской — он чувствовал, как кожа горит, как тепло расползается от места поцелуя вверх, к ушам, к вискам. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, пошутить, возможно, возмутиться, возможно, спросить, что это было, — но слова застряли где-то по дороге. Сатори же, казалось, даже не заметил его смущения. Его глаза за стёклами — которых не было, но он словно забыл об этом — были полузакрыты, и ресницы, длинные и тёмные, бросали тени на бледные щёки. Он выглядел измученным. Истощённым до предела. Он слишком перенервничал — сначала страх за Такеши, потом прыжок, потом борьба с течением, потом бесконечные часы в больнице. Его тело наконец-то позволило себе расслабиться, и сознание начало уплывать. Такеши смотрел на него, всё ещё красный, всё ещё сбитый с толку, и вдруг понял: Сатори сделал это неосознанно. Не как... не как что-то особенное. Просто поцеловал — так же, как гладил по спине, как укрывал одеялом, как держал за руку. Проявление заботы, которое вырвалось наружу, минуя все его обычные барьеры и строгости. Сатори уже спал. Его дыхание стало глубоким и ровным, лицо разгладилось, и даже без очков, размытый в глазах Такеши, он выглядел тем, кем был всегда: его Сато. Его лучший друг. Человек, который прыгнул за ним в ледяную воду, не умея плавать. Человек, который потерял свои драгоценные очки, без которых мир превращался в акварель, и даже не упрекнул его за это. Такеши вздохнул и чуть крепче обнял спящего друга. Прижался щекой к его макушке, чувствуя запах речной воды, который всё ещё держался в волосах, и закрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он в темноту. — Спасибо тебе, Сато. Медсестра, заглянувшая через десять минут с подносом — горячий чай, два куска яблочного пирога, немного печенья, — увидела, что оба японца спят, тесно прижавшись друг к другу на одной койке. Она улыбнулась, тихо поставила поднос на тумбочку и вышла, погасив свет. За окном шумела река — та самая, что едва не забрала сегодня одну жизнь, но вместо этого подарила обеим жизням новое понимание того, что они значат друг для друга. А над рекой, над холмами с васильками, над старым провинциальным городом раскинулось бескрайнее русское небо, усыпанное звёздами — такими же яркими, как те васильки, что цвели на лугу. Конец третьей главы