Часть 1. Пробуждение

Сначала была тьма. Не та тьма, что приходит с закрытыми веками — густая, вязкая, пропитанная химическим запахом, от которого першило в горле и слезились глаза, даже когда они были закрыты. Он не знал, сколько времени провёл в этой тьме. Час? День? Год? Время утратило смысл, как утрачивает смысл дыхание, когда ты не осознаёшь, что дышишь. Потом появился звук. Низкий, вибрирующий гул, пронизывающий всё тело — от кончиков пальцев до основания черепа. Он пульсировал в такт чему-то, что Александр — тогда ещё не знавший своего имени — принял за биение собственного сердца. Лишь позже он поймёт, что это был ритм полимерного насоса, гонящего вязкую синюю жижу по трубам лаборатории. Свет пришёл третьим. Не яркий, а рассеянный, багрово-синий, пробивающийся сквозь толщу жидкости, в которой он плавал. Жидкость была тёплой, почти горячей, и от неё исходило странное ощущение — будто она не просто обволакивала тело, а проникала внутрь, в каждую пору, в каждую клетку, становясь частью его самого. Он попытался открыть глаза. Веки не слушались. Слиплись, словно их склеили чем-то вязким. Паника, до этого дремавшая где-то на периферии сознания, вдруг рванулась наружу, заполняя всё существо. Он попытался пошевелить пальцами — безрезультатно. Руками — та же пустота. Ногами — лишь слабый отклик, словно конечности принадлежали кому-то другому. Где я? Кто я? Почему я не могу двигаться? Мысли метались в голове, как испуганные птицы, натыкаясь на стены черепной коробки. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий хрип, тут же утонувший в вязкой среде, заполнявшей лёгкие. И тогда боль пришла. Не постепенно, не предупреждая — разом, будто тысячи раскалённых игл одновременно вонзились в позвоночник, расходясь огненными ручейками по всем нервным окончаниям. Он забился в конвульсиях, забыв о том, что не может двигаться. Мышцы, долгое время пребывавшие в стазисе, проснулись разом, сокращаясь хаотично, неуправляемо, причиняя ещё больше страданий. Перед внутренним взором вспыхнули образы — яркие, рваные, бессвязные. Белые халаты. Блестящие инструменты. Лицо мужчины с аккуратной бородкой и холодными, изучающими глазами. Огромное помещение, залитое безжалостным электрическим светом. И снова — лицо, на этот раз женское, молодое, с усталыми глазами и растрёпанным пучком светлых волос. Кто эти люди? Почему он их видит? Это воспоминания или бред умирающего сознания? Боль достигла пика и внезапно схлынула, сменившись странным онемением. Тело больше не бунтовало — оно затихло, словно смирившись со своей участью. Гул вокруг изменил тональность, стал выше, пронзительнее. Сквозь толщу жидкости и закрытые веки он почувствовал, что свет стал ярче. А потом жидкость начала уходить. Он ощутил это кожей — уровень падал медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая голову. Холодный воздух лаборатории коснулся лица, и он судорожно вдохнул — впервые по-настоящему, не через полимерную взвесь. Воздух пах озоном, медицинским спиртом и чем-то сладковато-химическим. От этого запаха закружилась голова, но вместе с дурнотой пришло и облегчение — он дышал. Он жил. Жидкость опускалась всё ниже, освобождая плечи, грудь, живот. Тело, лишённое поддерживающей среды, вдруг стало невыносимо тяжёлым. Ноги подкосились, и он рухнул бы на дно колбы, если бы инстинктивно не вцепился в металлические поручни, о существовании которых даже не подозревал секунду назад. Пальцы, белые от напряжения, сомкнулись на холодном металле. Он висел, дрожа всем телом, и пытался понять, что происходит. Где он? Кто он? Почему он ничего не помнит? Последняя мысль ударила сильнее боли. Он рылся в собственной голове, пытаясь найти хоть что-то — имя, лицо близкого человека, название родного города, — и не находил ничего. Абсолютная, зияющая пустота. Словно его сознание было чистым листом, на котором ещё не успели написать ни строчки. Паника, отступившая было, вернулась с новой силой. — Субъект номер семнадцать выходит из стазиса, — донёсся приглушённый голос откуда-то снаружи. — Показатели нестабильны. Пульс учащён, адреналин зашкаливает. Вера Дмитриевна, проверьте его состояние. Звук собственного обозначения — «субъект номер семнадцать» — резанул слух, но одновременно дал первую точку опоры. Его так называют. Значит, он здесь не случайно. Значит, он часть какого-то... эксперимента? Стеклянная дверь колбы с тихим шипением отъехала в сторону. В проёме стояла женщина в белом халате — та самая, чьё лицо он видел в своих обрывочных видениях. Молодая, лет двадцати пяти — двадцати семи, с усталыми серыми глазами и светлыми волосами, небрежно собранными в пучок на затылке. В руках она держала планшет и небольшой медицинский сканер. Она шагнула внутрь колбы, и её каблуки звонко цокнули по металлическому полу. Александр (тогда ещё не знавший, что его так зовут) попытался отшатнуться, но мышцы не слушались, и он лишь сильнее вцепился в поручни, глядя на неё с ужасом и надеждой одновременно. — Тише, — сказала она мягко, почти ласково. Голос у неё был негромкий, с тёплыми, успокаивающими интонациями. — Всё хорошо. Вы в безопасности. Меня зовут Вера. Я ваш куратор. Она подошла ближе, и он невольно отметил, что от неё пахнет не химикатами, как от всего вокруг, а чем-то едва уловимым — может быть, мылом, может быть, простым человеческим теплом. Этот запах казался чужеродным в стерильной атмосфере лаборатории, но именно он впервые заставил его поверить, что происходящее — реальность, а не кошмарный сон. — Где... — он попытался заговорить, но из горла вырвался лишь сиплый, нечленораздельный звук. Голосовые связки, долгое время не использовавшиеся, отказывались повиноваться. — Не торопитесь, — Вера покачала головой и поднесла к его виску сканер. Прибор тихо пискнул, считывая какие-то данные. — Ваш организм только выходит из длительного стазиса. Речь вернётся через несколько часов, двигательные функции — через день-два. Сейчас главное — отдых и наблюдение. Он хотел возразить, сказать, что не нуждается в отдыхе, что ему нужны ответы, — но тело предало его. Веки налились свинцовой тяжестью, сознание начало уплывать, затягиваясь в воронку забытья. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — лицо Веры, склонившейся над ним с выражением, в котором странным образом смешались профессиональная сосредоточенность и что-то ещё. Что-то, отдалённо напоминающее... сочувствие? --- Он просыпался ещё несколько раз. Эти пробуждения были короткими, рваными, похожими на вспышки света в бесконечной ночи. Он запомнил белый потолок с рядами люминесцентных ламп. Запомнил уколы — острые, но быстро проходящие. Запомнил голоса — мужские, резкие, обсуждавшие «показатели интеграции» и «стабильность психоматрицы», и женский — голос Веры, всегда мягкий, всегда рядом. В одно из таких пробуждений он услышал обрывок разговора. — Профессор Кравцов настаивает на ускорении протокола, — говорил мужской голос, сухой и бесцветный. — Объект С-17 отстаёт от графика. Если показатели не улучшатся в течение недели, он будет признан бесперспективным. — И что тогда? — спросила Вера. Её голос звучал напряжённо. — Вы знаете процедуру. Утилизация с последующей заморозкой биоматериала для следующих итераций. Утилизация. Это слово вонзилось в сознание, как осколок стекла. Он не до конца понимал его значение, но интуитивно чувствовал — ничего хорошего оно не сулит. — Это живой человек, а не расходный материал, — возразила Вера, и в её голосе впервые прорезались жёсткие нотки. — Это объект, Вера Дмитриевна, — холодно поправил мужчина. — И вам следовало бы это запомнить. Ваша излишняя... эмпатия уже была отмечена руководством. Не заставляйте меня докладывать о ней повторно. Шаги удалились. Наступила тишина, нарушаемая только тихим гудением приборов. А потом он почувствовал прикосновение — тёплая ладонь легла на его руку, чуть сжала пальцы. — Я не дам им этого сделать, — прошептала Вера так тихо, что он едва расслышал. — Слышите? Я не дам. Он не мог ответить — веки были слишком тяжёлыми, а язык не слушался. Но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая ещё не утратила способность чувствовать, родилось странное, почти забытое ощущение. Благодарность. И, может быть, что-то ещё. Что-то, чему он пока не знал названия. --- В следующий раз он очнулся окончательно. Это было другое пробуждение — не рваное, не лихорадочное, а спокойное, почти мирное. Он лежал не в колбе, а на обычной больничной койке, застеленной жёстким, но чистым бельём. На нём была простая серая пижама — первая одежда, которую он помнил на своём теле. В углу палаты гудел какой-то прибор, на тумбочке стоял стакан с водой и лежала книга в потрёпанном переплёте. Он моргнул, фокусируя зрение. Палата была небольшой, метров пятнадцать, с единственным окном, забранным решёткой. За окном угадывался серый, пасмурный день — или вечер, или утро, он не мог определить. Времени для него по-прежнему не существовало. Дверь открылась, и вошла Вера. Сегодня она выглядела немного иначе — тени под глазами стали глубже, а в движениях сквозила усталость. Но улыбка, которой она его одарила, была искренней, тёплой. — Доброе утро, — сказала она, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Точнее, добрый вечер. Сейчас девятнадцать сорок две. Как вы себя чувствуете? Он попытался ответить и с удивлением обнаружил, что может. — Словно... меня переехал... грузовик, — прохрипел он, с трудом выталкивая слова. Голос был чужим, низким, с хрипотцей. Но это был его голос. Вера улыбнулась шире. — Это нормально. Вы провели в стазисе почти восемь месяцев. Мышцы атрофировались, нервная система отвыкла от нагрузки. Но восстановление идёт быстрее, чем мы прогнозировали. Восемь месяцев. Эта цифра оглушила его. Почти год жизни, вычеркнутый из реальности. Кем он был до этого? Где жил? Был ли у него дом, семья, друзья? — Я ничего не помню, — сказал он, и в этих трёх словах было столько отчаяния, что Вера на мгновение отвела взгляд. — Это ожидаемо, — ответила она после паузы, и ему показалось, что её голос дрогнул. — Память может вернуться постепенно, а может... не вернуться вовсе. Мы не знаем точно. Процедура, через которую вы прошли, всё ещё экспериментальная. — Какая процедура? — он попытался приподняться на локтях, но мышцы предательски задрожали, и он рухнул обратно на подушку. — Кто я? Почему я здесь? Что со мной сделали? Вера вздохнула и положила планшет на колени. — Я не могу рассказать вам всего, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучало искреннее сожаление. — У меня есть инструкции. Но кое-что — могу. Вы находитесь в исследовательском комплексе «Колыбель». Это филиал «Предприятия 3826» — крупнейшего научно-производственного объединения Советского Союза. Вы — участник экспериментальной программы по интеграции полимерных соединений с человеческим организмом. — Полимерных соединений? — переспросил он, чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль. — Полимеры — это особые вещества, открытые несколько лет назад, — Вера говорила медленно, тщательно подбирая слова, словно объясняла сложную тему ребёнку. — Они обладают уникальными свойствами: могут проводить энергию, изменять структуру материи, взаимодействовать с нервной системой. Профессор Сеченов, руководитель «Предприятия», считает, что полимеры — ключ к будущему человечества. — А я? — он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я — часть этого будущего? Вера помолчала. — Вы — одна из попыток его создать, — сказала она наконец, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на вину. — Но вы — не единственная. И, к сожалению, не все попытки заканчиваются удачно. Он закрыл глаза, переваривая услышанное. Подопытный. Объект. Попытка. Слова звенели в голове, как удары молота о наковальню. Он был не человеком. Он был экспериментом. Расходным материалом, как сказал тот мужской голос. — Как меня зовут? — спросил он, не открывая глаз. — В документах вы проходите как объект С-17, — ответила Вера, и он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Но... я дала вам имя. Он открыл глаза и посмотрел на неё. Вера смотрела в сторону, на книгу, лежавшую на тумбочке, и её щёки чуть порозовели. — Александр, — произнесла она. — Александр Сергеевич. Я подумала... вам нужно человеческое имя. Не просто номер. Александр. Он попробовал это имя на вкус, произнеся про себя. Оно не вызвало узнавания из прошлой жизни — но ощущалось правильным. Словно всегда было его, просто он забыл об этом. — Спасибо, — прошептал он, и это единственное слово вместило в себя больше, чем сотни других. Вера кивнула и, словно смутившись собственной смелости, быстро сменила тему: — Вам нужно восстанавливать силы. Я принесла книгу — не знаю, любите ли вы читать, но... это помогает скоротать время. И ещё, — она полезла в карман халата и достала небольшой прозрачный пакетик с чем-то тёмным внутри. — Чернослив в шоколаде. Здесь с едой не очень, а это... ну, в общем, это вкусно. Она положила пакетик на тумбочку рядом с книгой и встала. — Мне нужно идти. У вас сейчас возьмут анализы, потом обед, потом отдых. Я зайду вечером. Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — Александр Сергеевич, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем раньше. — Что бы вам ни говорили, что бы ни было написано в документах... вы человек. Запомните это. Дверь закрылась, оставив его наедине с тишиной, гудением приборов и странным, тёплым чувством где-то в груди. Он протянул руку и взял книгу с тумбочки. Потрёпанный томик «Трёх товарищей» Ремарка. На первой странице кто-то — может быть, сама Вера — написал карандашом: «Тем, кто ищет себя». Он открыл первую страницу и начал читать. А перед глазами — впервые — на долю секунды вспыхнула едва заметная строка, тут же исчезнувшая: [Инициализация нейро-интерфейса...] Он моргнул — и строка пропала. Галлюцинация? Или что-то другое? Александр отложил книгу и долго смотрел в потолок, пытаясь понять, что с ним происходит.