Часть 2. Первые шаги

Утро третьего дня после пробуждения началось с боли — тупой, ноющей, разлитой по всем мышцам, словно его, ещё сонного, долго и методично избивали палками. Александр застонал, пытаясь перевернуться на бок, и тут же пожалел об этом: прострелило поясницу, заныли плечи, а ноги отозвались такой слабостью, будто их набили ватой вместо костей. Он замер, тяжело дыша, и уставился в белый потолок с рядами люминесцентных ламп. Три дня. Прошло всего три дня с момента, как он открыл глаза в этом мире — стерильном, холодном, чужом. Три дня, а казалось — целая жизнь. Или, наоборот, лишь мгновение в бесконечной череде серых будней, из которых состояло его существование. Он попытался вспомнить сон — тот самый, с балконом и женским голосом, — но образы ускользали, растворяясь в утренней дымке. Оставалось только щемящее чувство потери и странное, почти забытое ощущение тепла. Там, в той жизни, у него было что-то важное. Кто-то важный. Но кто? Лицо женщины расплывалось, голос звучал эхом, а имя... имя никак не приходило. Дверь открылась без стука — здесь никогда не стучали. Вошла Вера с планшетом в руках и неизменным медицинским сканером на поясе. Сегодня она выглядела чуть бодрее, чем вчера, и даже на губах играла лёгкая улыбка. Тени под глазами никуда не делись, но взгляд стал живее, словно она наконец выспалась или получила хорошие новости. Её светлые волосы, как обычно, были небрежно собраны в пучок, из которого выбилось несколько прядей, обрамлявших усталое, но милое лицо. — Доброе утро, Александр Сергеевич, — произнесла она, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Как спалось? — Как будто меня переехал состав, — честно ответил он, не пытаясь скрыть раздражение в голосе. — И потом сдал назад, чтобы убедиться. Вера хмыкнула, поднося сканер к его виску. Прибор тихо пискнул, считывая данные. Она нахмурилась, вглядываясь в показания на планшете, потом её брови удивлённо поползли вверх. — Что там? — спросил Александр, заметив её реакцию. — Хороший признак, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Нервная система восстанавливается и начинает адекватно реагировать на нагрузку. Вчера вы прошли около пятидесяти метров по палате — для человека после восьмимесячного стазиса это колоссальный прогресс. Обычно на такое уходят недели, если не месяцы. А у вас — три дня. И показатели мышечной активности растут с каждым часом. Это... аномально. — Аномально — это плохо? — Для Кравцова — да. Он не любит аномалий. Но для вас... — она наконец подняла глаза и посмотрела на него с каким-то новым выражением, — для вас это может быть шансом. Если вы продолжите восстанавливаться такими темпами, то скоро будете в форме, достаточной для... ну, для более активных действий. Александр посмотрел на свои руки — бледные, с проступающими синими венами, но на удивление крепкие. Он сжал пальцы в кулак и разжал. Движение далось легче, чем вчера. Где-то на грани сознания мелькнула мысль: тело восстанавливается неестественно быстро. Словно что-то внутри помогало ему, подгоняло, лечило. Полимер? Или что-то ещё? — Что с анализами? — спросил он, отгоняя эту мысль. — Кровь, сканирование — они что-то показали конкретное? Вера на мгновение замялась, и Александр успел заметить, как её взгляд метнулся к двери, словно она проверяла, не подслушивает ли кто. Убедившись, что за дверью тихо, она заговорила тише: — Показатели... неоднозначные. Уровень интеграции полимера растёт, но скачкообразно. То вы демонстрируете феноменальный прогресс, то откатываетесь назад. Вчера утром интеграция была 5.1%, к вечеру — 5.3%, а сегодня утром снова 5.2%. Такие колебания нервируют Кравцова. Он привык к стабильности, к предсказуемым кривым роста. А вы... вы — загадка. Имя Кравцова прозвучало как удар хлыста. Александр помнил тот разговор, что услышал сквозь пелену забытья — холодный мужской голос, рассуждавший об «утилизации». Он ещё не видел этого человека вживую, но уже испытывал к нему глухую, инстинктивную неприязнь. — Это плохо? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие. — То, что я непредсказуем? Вера не ответила сразу. Вместо этого она достала из кармана халата маленький прозрачный пакетик и положила на тумбочку рядом с нетронутой книгой Ремарка. Александр заметил, что книга лежала на той же странице, что и вчера — он так и не продвинулся дальше первой главы, слишком поглощённый собственными мыслями. — Карамель, — пояснила Вера. — Лимонная. Помогает от тошноты после процедур. Сегодня будут брать кровь и делать электроэнцефалограмму, может мутить. А ещё я принесла вам кое-что... — она покопалась в кармане и достала сложенный вчетверо листок бумаги. — Это схема упражнений для мелкой моторики. Я нарисовала от руки. Будете тренироваться, когда меня нет рядом. Александр взял листок, развернул. Аккуратным, почти каллиграфическим почерком там были нарисованы линии, круги, зигзаги — упражнения для пальцев. И внизу приписка: «Не сдавайтесь. Вы справитесь. В.» Он почувствовал, как к горлу подступает ком. Маленький знак внимания, ничего особенного — но от него веяло такой простой, человеческой заботой, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал он, и в этот раз слово прозвучало не просто вежливостью. — За всё. За книгу. За карамель. За... это. — Он показал листок. Вера кивнула, и её щёки чуть порозовели. — Не за что. Это моя работа. — Ваша работа — наблюдать за объектом, — возразил Александр. — А это... это другое. Это забота. И я ценю её. Она не нашлась с ответом и, чтобы скрыть смущение, снова уткнулась в планшет. — Итак, вернёмся к вашим показателям, — сказала она деловым тоном. — Нестабильность интеграции для Кравцова — тревожный сигнал. Он может интерпретировать её как признак отторжения полимера или, что хуже, как проявление неподконтрольной мутации. И в том, и в другом случае протокол предписывает... утилизацию. — Утилизацию, — глухо повторил Александр. — То есть убийство. — Да. В палате повисла тяжёлая тишина. Александр смотрел на свои руки и думал о том, что где-то там, в стерильных коридорах, ходит человек, который рассматривает его как расходный материал. Как вещь, которую можно выбросить, если она не оправдала ожиданий. И от этого внутри закипал холодный, расчётливый гнев. — Расскажите мне о нём, — попросил он наконец. — О Кравцове. Что он за человек? Почему вы его боитесь? И почему продолжаете здесь работать, если ненавидите то, что он делает? Вера поджала губы, словно раздумывая, стоит ли говорить. Потом, видимо решившись, заговорила — тихо, почти шёпотом, хотя в палате, кроме них, никого не было. — Профессор Виктор Ильич Кравцов. Заместитель Сеченова по уральскому филиалу. Формально — руководитель «Колыбели». Хирург, биоинженер, один из ведущих специалистов по полимерной интеграции. Ему пятьдесят два года, из них тридцать он посвятил науке. Умён, амбициозен, беспринципен. Для него не существует этических границ — только научный результат. Он искренне верит, что цель оправдывает средства, и любые жертвы — допустимая цена за прогресс. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Александр заметил, как её пальцы нервно теребят край планшета. — Я видела, как он работает. Он может часами стоять над операционным столом, препарируя... образцы. И при этом на его лице не дрогнет ни один мускул. Он не садист, нет. Он просто... не считает объекты людьми. Для него это биоматериал. Сырьё. Как глина для скульптора. И он лепит из этой глины то, что считает нужным. А тех, кто не поддаётся лепке, — отбрасывает. Александр сглотнул. Картина вырисовывалась мрачная, но он хотел знать правду, какой бы горькой она ни была. — А вы? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Вы тоже так считаете? Вы тоже видите во мне... глину? Вера отвела взгляд. Её пальцы сжали край планшета так, что побелели костяшки. — Когда я только пришла в проект, мне казалось, что да, — сказала она глухо. — Я была молодой, амбициозной, только что окончила медицинский с красным дипломом. Меня завербовали агенты «Предприятия», обещали золотые горы: работу над передовыми технологиями, доступ к секретным исследованиям, квартиру, достойную зарплату. Я верила в светлое будущее, которое обещал Сеченов. Полимеры, роботы, «Коллектив» — это звучало как научная фантастика, ставшая реальностью. Я хотела быть частью этого. Мне казалось, что мы делаем великое дело, что жертвы... что они оправданы. Она замолчала, и Александр видел, как тяжело ей даются эти слова. Он не торопил, давая ей время справиться с эмоциями. — А потом? — тихо спросил он. — Потом я увидела, что происходит с теми, кого признают «бесперспективными», — Вера подняла на него глаза, и в них блестели слёзы. — Объект номер двенадцать. Молодая женщина, созданная на основе того же генетического материала, что и вы. Она пережила интеграцию, но полимерная активность была слишком низкой. Она не могла генерировать даже искру. Кравцов признал её бесперспективной. Я думала, её просто усыпят — введут препарат, и она тихо уйдёт во сне. Но он... он решил провести полное вскрытие, чтобы изучить причины неудачи. На живом объекте. Без анестезии — он сказал, что это может исказить показатели. Александр почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Живое вскрытие. Без наркоза. Человека — пусть и созданного в пробирке — резали заживо, чтобы посмотреть, как работает полимер. — И вы... вы не могли ничего сделать? — спросил он, чувствуя, как голос срывается от гнева. — Я пыталась, — Вера покачала головой, и слеза скатилась по её щеке. — Написала рапорт, попыталась оспорить решение, сослалась на этические нормы. Меня вызвали к Кравцову. Он... он сказал, что если я ещё раз посмею ставить этику выше науки, он позаботится о том, чтобы я сама стала объектом следующего эксперимента. И он не шутил. Я видела это в его глазах. Он бы с удовольствием положил меня на операционный стол просто для того, чтобы посмотреть, как я реагирую на страх. Она замолчала, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Александр протянул ей свой носовой платок — казённый, серый, из грубой ткани, но другого не было. Вера взяла его, промокнула глаза. — После того случая я пыталась уйти, — продолжила она глухо. — Написала рапорт о переводе в другой филиал. Мне отказали. Написала второй — пригрозили увольнением с «волчьим билетом». А потом я узнала, что те, кто пытался уйти по-настоящему, просто исчезали. Один лаборант, Сергей, хороший парень, тоже не выдержал здешних порядков. Написал заявление об уходе. Через неделю его нашли в лесу, недалеко от комплекса. Официальная версия — несчастный случай, замёрз. Но я видела его тело перед отправкой в морг. У него были сломаны пальцы. Все десять. Такие травмы не получают, просто гуляя по лесу. Александр сжал кулаки. Гнев, до этого тлевший внутри, разгорался в полноценное пламя. — И вы остались? — спросил он. — После всего этого? — А что мне оставалось? — Вера горько усмехнулась. — Бежать? Куда? «Предприятие» имеет связи по всей стране. Меня бы нашли. Убили бы, как Сергея, или, что хуже, сделали бы подопытной. Я решила, что лучше остаться и хотя бы пытаться помогать тем, кому ещё можно помочь. Подтасовывать результаты, давать объектам больше времени на восстановление, скрывать мелкие аномалии. Это немного. Но это всё, что я могу. Она подняла на него глаза, и в них была решимость. — Например, вас, Александр Сергеевич. Я не дам Кравцову сделать с вами то же, что с двенадцатой. Я не позволю. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей — неуклюже, потому что пальцы ещё плохо слушались. Вера вздрогнула, но не отстранилась. Несколько долгих секунд они сидели молча, соединённые этим простым, но таким важным прикосновением. Александр чувствовал тепло её руки, лёгкую дрожь пальцев и биение пульса — частое, взволнованное. — Я не знаю, кем был раньше, — сказал он тихо. — Не знаю, заслуживаю ли я того, чтобы вы рисковали ради меня. Но я знаю одно: пока вы рядом, я чувствую себя человеком. Не объектом. Не номером. Человеком. И я сделаю всё, чтобы вы не пожалели о своём выборе. Вера сжала его пальцы в ответ, и на её губах мелькнула слабая, но искренняя улыбка. — Вы и есть человек, Александр Сергеевич. И я сделаю всё, чтобы вы им остались. Мы выберемся отсюда. Вместе. — Вместе, — повторил он, и это слово прозвучало как клятва. --- День тянулся бесконечно, наполненный процедурами и упражнениями. После разговора с Верой Александр чувствовал себя странно: с одной стороны, тяжесть от услышанного давила на плечи, с другой — появилась какая-то новая решимость. Он не просто подопытный, ждущий своей участи. У него есть союзник. Есть цель. Есть шанс. Утренние анализы прошли как в тумане. Молодой лаборант с безучастным лицом и затравленным взглядом — Александр невольно задумался, знает ли этот парень, что происходит с теми, кто пытается уйти, и боится ли он так же, как Вера — взял кровь, прикрепил датчики к вискам, велел смотреть на мигающую лампочку и нажимать кнопку, когда она меняет цвет. Александр выполнял всё механически, думая о своём. О Кравцове. О двенадцатой. О Сергее со сломанными пальцами. О брате, чьё имя он носил, но которого никогда не видел. Потом были физические упражнения. Вера заставляла его ходить по палате — сначала с поддержкой, потом самостоятельно. Ноги дрожали, мышцы ныли, каждый шаг отдавался болью в пояснице, но он упрямо делал шаг за шагом. Пятьдесят метров? Сегодня он прошёл все сто, и хотя к концу едва не рухнул, чувство маленькой победы грело изнутри. — Отлично, — похвалила Вера, сверяясь с секундомером. — Вы делаете успехи. Завтра попробуем увеличить дистанцию до ста пятидесяти метров. И добавим упражнения на координацию. После ходьбы были упражнения на мелкую моторику. Александр учился держать ложку, переворачивать страницы книги, писать своё имя на листе бумаги. Последнее давалось особенно тяжело: буквы выходили кривыми, дрожащими, словно их выводил ребёнок, только взявший в руки карандаш. Ручка то и дело выскальзывала из непослушных пальцев, оставляя на бумаге рваные линии. — Ничего страшного, — успокаивала Вера, поправляя его хватку. Её пальцы, тёплые и уверенные, направляли его руку. — Мелкая моторика восстанавливается дольше всего. Через неделю будете писать как раньше. «Как раньше». Александр горько усмехнулся про себя. Он не помнил, как писал «раньше». Он вообще не помнил никакого «раньше». Только обрывки: солнечная комната, балкон, женский голос. И ещё — странное чувство, что он держал в руках что-то маленькое, металлическое, прижимал к уху. Телефон? Он не был уверен. Это слово всплывало в сознании, но что оно означало — он не знал. Маленькое устройство для разговоров на расстоянии? Или что-то другое? Может быть, в той жизни, откуда он пришёл, телефоны выглядели иначе, чем здесь, где всё было пропитано эстетикой середины пятидесятых? Иногда, в минуты затишья между процедурами, он пытался сосредоточиться, нырнуть в пустоту своей памяти и выудить хоть что-то. Лица. Места. События. Он закрывал глаза и представлял ту комнату — с письменным столом, книгой и чашкой чая. Пытался разглядеть детали: какого цвета были стены? Что за книга лежала на столе? Кто была та женщина, чей голос звучал в его снах? Иногда ему казалось, что он видит комнату отчётливее. Светлые обои с ненавязчивым рисунком. Деревянный пол, покрытый потёртым ковром. На столе — не только книга, но и какие-то бумаги, ручка, странный предмет, похожий на рамку с фотографией. Но стоило попытаться вглядеться в лицо на фотографии, как видение рассыпалось, оставляя лишь смутное ощущение тепла и потери. Были ли это его воспоминания? Или просто фантомы, порождённые изголодавшимся по прошлому сознанием? Он не знал. И это незнание разъедало изнутри хуже любой физической боли. И ещё это странное свечение перед глазами. Вчера, когда он читал книгу, на секунду вспыхнула строка: [Инициализация нейро-интерфейса...]. Он решил, что это галлюцинация — побочный эффект экспериментов или последствия долгого стазиса. Но сегодня, когда он пытался писать, перед глазами снова что-то мелькнуло: цифры, проценты, слова, которые он не успел разобрать. Это походило на интерфейс какого-то устройства — полупрозрачные панели, строки текста, — но он не помнил, чтобы когда-либо видел нечто подобное. Разве что... в тех играх, о которых он смутно помнил? Там тоже были интерфейсы с показателями здоровья, маны, навыков. Он не стал говорить об этом Вере. Сначала нужно понять самому. Если это галлюцинация — зачем её волновать? Если нет... что ж, тогда тем более нужно разобраться самостоятельно. Он не хотел, чтобы она сочла его сумасшедшим. Или, что хуже, доложила Кравцову о «психической нестабильности объекта». --- Вечером, когда обязательные процедуры закончились и лаборанты разошлись, Вера снова зашла к нему. На этот раз без планшета, без сканера — просто так. Она села на стул у кровати, поправила выбившуюся из пучка прядь волос и устало вздохнула. В тусклом свете дежурной лампы её лицо казалось осунувшимся, но глаза светились теплом. — Тяжёлый день? — спросил Александр, откладывая книгу, которую безуспешно пытался читать. — Обычный, — она пожала плечами. — Кравцов устроил разнос из-за какого-то отчёта. Кричал, что мы тратим ресурсы впустую, что результаты не соответствуют ожиданиям. Грозился сократить персонал и лично заняться «оптимизацией процессов». Что бы это ни значило. — Из-за меня? Вера помедлила. — Не только. В «Колыбели» ведутся и другие проекты, о которых я не имею права говорить. Но ваши нестабильные показатели его действительно раздражают. Он привык к предсказуемости, к чётким графикам и ожидаемым результатам. А вы... вы — загадка. Загадка, которую он хочет разгадать. — Даже если для этого придётся разобрать меня на части, — мрачно закончил Александр. — Да. Он помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил: — Вера Дмитриевна, а что вы знаете о моём происхождении? О том, откуда я взялся? Вы говорили про «генетический материал». Чей он? И почему я... такой? Вера замялась, и Александр видел, как в её глазах борются профессиональная осторожность и желание помочь. — Я не уверена, что имею право... — Пожалуйста, — перебил он мягко, но настойчиво. — Я должен знать. Это моя жизнь. Моё тело. Моё прошлое — даже если оно украдено. Я имею право. Она вздохнула, откинулась на спинку стула и заговорила — медленно, тщательно подбирая слова. — Хорошо. Но то, что я скажу, должно остаться между нами. Если Кравцов узнает, что я раскрыла вам детали проекта... вы уже слышали, что он делает с теми, кого считает предателями. — Не узнает. Обещаю. — Ваш генетический материал... он взят у одного человека. Военного. Майора специального подразделения, работающего непосредственно на профессора Сеченова. Элитный боец, прошедший через полимерную интеграцию и сохранивший рассудок. Один из немногих полностью успешных проектов. — Как его зовут? — Нечаев. Сергей Алексеевич Нечаев. Позывной — П-3. Он — гордость «Предприятия», личный агент Сеченова. Выполняет самые сложные и секретные миссии. Александр замер. Нечаев. Та же фамилия, которую дала ему Вера. Значит, это не случайность. Она не просто придумала ему имя — она дала ему имя его донора, его генетического близнеца. — Он... мой брат? — спросил он, чувствуя, как перехватывает горло. — Генетически — да. Вы созданы на основе его ДНК. Вы — его клон, если говорить грубо. Или, если хотите, брат-близнец, рождённый в пробирке на несколько лет позже. Но я не знаю, знает ли он о вашем существовании. И если знает, то как к этому относится. Возможно, он вообще не в курсе. Проект «Феникс» был строго засекречен даже внутри «Предприятия». Александр откинулся на подушку, глядя в потолок. Брат. Где-то там, в большом мире, жил и сражался человек, с которым он делил генетический код. Человек, который, возможно, даже не подозревал о его существовании. Или подозревал, но не считал нужным вмешиваться. Или, что ещё хуже, считал его лишь расходным материалом, как и Кравцов. — Я хочу с ним встретиться, — сказал он тихо. — Когда-нибудь. Когда выберусь отсюда. Хочу увидеть его лицо, услышать его голос. Понять, кто я такой на самом деле. Вера ничего не ответила. Только её рука на мгновение коснулась его плеча — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло и поддержку. — Вам нужно отдыхать, Александр Сергеевич, — сказала она, поднимаясь. — Завтра новый день. Я зайду утром. И... постарайтесь не думать о плохом. У нас всё получится. Она вышла, оставив его одного. Александр долго лежал без сна, глядя в потолок и думая о брате, о Кравцове, о своём будущем. А потом, уже проваливаясь в дрёму, снова увидел перед глазами ту самую строку: [Инициализация нейро-интерфейса...] Она исчезла так же быстро, как появилась. Но на этот раз Александр был уверен: это не галлюцинация. Что-то внутри него пробуждалось. Что-то, связанное с полимером. И завтра он во что бы то ни стало выяснит, что это. --- Ночью ему снова приснился сон. На этот раз ярче, отчётливее, почти реальный. Он стоит на балконе. Вокруг — город, огромный, незнакомый, но вызывающий странное чувство ностальгии. Высокие здания из стекла и бетона, широкие проспекты, и где-то внизу — люди, крошечные, как муравьи. Небо над городом окрашено закатом в оранжевые и розовые тона. В руке у него — что-то маленькое, металлическое, с тёмным экраном. Он подносит это к уху, и раздаётся голос — женский, тёплый, родной: — Ты где пропадаешь? Я уже начала волноваться. Обещал быть дома час назад. Он улыбается, и в груди разливается тепло. — Прости, задержался на работе. Уже еду. Суп на плите? — Суп на плите, котлеты в холодильнике. И дочь спрашивает, когда папа придёт читать сказку. Она сегодня нарисовала для тебя рисунок — сказала, что это наша семья. Я повесила его на холодильник. Он смеётся. — Скоро буду. Очень скоро. Люблю тебя. — И я тебя. Ждём. Он убирает устройство в карман и смотрит на город. Солнце садится за горизонт, и в окнах домов загораются огни. Где-то там, в одной из этих стеклянных коробок, его ждут. Жена. Дочь. Дом. Семья. Он счастлив. Александр проснулся с мокрыми глазами. Он лежал, глядя в потолок, и пытался удержать ускользающий образ. Жена. Дочь. Дом. У него была семья. Там, в прошлой жизни. Он был мужем. Отцом. Человеком. И он не помнил их имён. Не помнил, как они выглядели, кроме смутных силуэтов. Не помнил, что с ними стало. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев — на тех, кто отнял у него память, кто превратил его в объект, кто лишил его всего, что было дорого. Он найдёт их. Он вспомнит. И он вернёт себе свою жизнь — или построит новую. Назло Кравцову. Назло системе. Назло всему. С этой мыслью он снова закрыл глаза и на этот раз уснул без сновидений — крепким, восстанавливающим сном.