Пролог

Небо клубилось черными тучами и подул холодный ветер с моря, когда на улице мальчишки-газетчики закричали, что в порт зашел новый корабль. В нашем прибрежном датском городке это хоть и было будничной обыденностью, но эту новость никто не забывал упомянуть вслух. Жены ждали мужей с жалованием, сыновья ждали отцов и братьев, трактирщики ждали всех вместе с их деньгами. В Эсбьерг приходило много кораблей, и постоянно кто-то кого-то ждал. Я служила приказчицей в лавке неподалёку от порта, и узнавала о том, какой корабль ушел и какой корабль пришел скорее не по крикам мальчиков-газетчиков с улицы, которые все бежали в порт продавать газеты морякам, а потому, что на шапках матросов обычно были ленты с названиями шхун. Если бы я работала в центре города, или вообще сидела бы у себя дома, вряд ли меня касались все эти новости. Скорее, я бы обхаживала богатых холёных горожаночек, продавая им тонкую шерсть на платья, шелковые платки и шкуры на воротники, сама не имея средств надеть всё это. Я родилась в семье моряков, мой дед и отец были штурманами, морскими навигаторами, и мне дали хорошее образование, но не дали никакого приданого. За сукном, за табаком, за мылом и прочим периодически заходили моряки. Среди обычных горожан, фермеров и ремесленников их было сразу видно. Лица всех этих людей были разными, но большинство объединяло нечто общее, кроме морской походки и обветренных глаз. Заходили расхлябанные мальчишки со скотскими привычками сморкаться на пол одним выстрелом, зажав пальцем одну ноздрю. Их приходилось одёргивать, но чаще старшие товарищи давали им заслуженный пинок. Заходили старики и просто мужчины. Порой мне казалось, что я прожила в этой лавке сотню лет, и видела сначала невоспитанного юношу, спустя время юноша зашел ко мне уже неотёсанным мужчиной, который старался держаться прилично, а затем напоследок вернулся, чтобы показать мне, какой из него вышел отменный дед, которому уже позволительно вести себя не очень прилично. Работа на море всегда очень тяжела и груба, я не видела моряков хилых и слабых, и даже если передо мной стоял жилистый старик, худой как сушеная треска, то я не сомневалась — силы в нем не меньше, чем в молодом мужчине. У них у всех была тяжелая, развалистая походка, совсем не похожая на походку лощёных джентльменов в котелках и узких фраках с длинными фалдами, которые перемещались в пространстве как коты. Иначе стройные и изящные тела джентельменов и не могли перемещаться, как не могли перемещаться иначе медведеподобные фигуры моряков. Их широкие спины и крепкие руки всегда были облачены в просторную и теплую одежду, делавшую их ещё шире, ещё крепче. Эти грубые вязаные свитера, эти куртки с большими отложными воротниками сидели на них, как толстая, пушистая, тяжёлая шкура. От них пахло резко и неприятно, и опрятными я их видела только если это были местные моряки, и заходили в лавку перед отплытием прямо из дома — после того, как их обстирают и отмоют их жены. У моряков были некрасивые, страшные в своей силе лапы, которые с трудом справлялись с мелкой работой, поэтому чаще всего моряки просто протягивали мне в своих черствых ладонях несколько монет, чтобы я сама выбрала из них нужную сумму за покупку. Делая это, подушечками пальцев я ощущала мозоли на их коже - их руки были шершавые и твёрдые, как дерево. Но у лощёных джентельменов, которые закрывали платками носы, когда в лавку одновременно с ними заходили моряки, не было того настоящего мужества, которым обладали последние. Бывалые моряки могли рассказывать морские байки, но они никогда не балаболили впустую в каких-то странненьких, как будто бы умных рассуждениях о мужестве, возвышенности чувств и идей, и символах чести и дружбы, как это делали джентельмены, желая в моих глазах выглядеть героями из приключенческого романа. Только я не понимала, неужели им так важно, чтобы какая-то девушка, которую они видят в первый и последний раз, сочла их настоящими мужчинами? Сразу становилось ясно, что у них никогда не хватит духу намеренно оказаться там, где всю жизнь проводят моряки, и по настоящему пережить бедствия на море и среди озверевшего мужичья. Им только и оставалось, что пытаться хотя бы на минутку сойти за бывалых морских волков. Вот и вся суть их навязчивых распинаний, пока я заворачивала их мелкие покупки в газету. Однажды, несколько лет тому назад, в лавку за табаком зашел Ларсен. Я не знала тогда, кто он, откуда он. Но с той секунды, как звякнул дверной колокольчик, и он зашел в магазин, он произвёл на меня очень странное впечатление. Этот высокий и красивый мужчина был отлично одет, на нём была хорошо пошитая куртка, брюки, выглядывал белый новый воротничок рубашки. Казалось, его только что подстригли и как следует выбрили ему лицо. Он казался чистым и опрятным, но одежда джентельмена сидела на его мощных плечах… Как медвежья шкура. В его стройной и сильной фигуре не было абсолютно никакого джентельменского изящества. Когда он взял с полки какую-то вещь, я увидела его руки. Это были руки работяги, грубые и сильные. Я уже не была уверена в том, кого видела перед собой. Разглядывая прилавок, он заговорил со мной на норвежском. Этот язык я понимала не очень хорошо, а ему, видимо, хотелось восстановить свой навык говорить по-датски, ведь норвежцам было нетрудно приспособиться говорить так, чтобы датчане их понимали. Он мучил меня четверть часа, поглядывая в газету и спрашивая о каких-то городских новостях, и наверное, ушел бы сразу, как я завернула бы ему его кофе и табак, пока он случайно не увидел у меня на прилавке словарь английского языка и том «Капитала». — Вы учите английский, девушка? — спросил он по-английски, и его цепкий, упорный взгляд осветился любопытством, — так почему же вы столько времени не признавались в этом? Его внимание теперь перешло от товаров ко мне. Он подошел и встал напротив, и его большая тень легла на меня. Я почувствовала, как меня окутал запах одеколона, которым цирюльник сдобрил щёки этого мужчины. Пожалуй, если бы между нами не было бы прилавка, я бы постаралась отойти в сторону от этого бога-громовержца и густого облака его одеколона, на котором он плыл по воздуху. Поскольку он не ленился держать осанку и расправлять плечи, именно манера держать себя венчала общее впечатление от его фигуры, внушавшей искреннее желание уступить и подчиниться. Хоть он и был чисто выбрит, но мне показалось, что борода украсила бы его лицо, казавшееся голым под чёрными, тяжеловесными бровями, густыми и красивыми, как мех соболя. Из-под бровей смотрели большие и яркие, серые глаза, окруженные морщинами, которое выжгло на коже солнце. Но он был белокож, как настоящий северянин. — На окне у входа висит табличка, что здесь говорят по-английски. Вы могли сразу заговорить на нём, а не по-норвежски, ведь из-за этого мне показалось, что это единственный язык, который вы знаете. — Что же, я думаю, вам ничего не стоит извинить мне мою невнимательность. Хотя бы потому, что я дам вам практику в разговоре по-английски. Я впервые вижу женщину, которая со словарём разбирает «Капитал». Это вам хозяин лавки навязал такое специфическое чтение? — Нет, я сама выбираю себе книги. Он вскинул тяжёлые, тёмные брови. — Вот как? Чем продиктован такой выбор? — Такой уж у меня круг интересов, — сказала я, убирая книгу под прилавок. Когда я заложила страницы закладками, и приготовилась записать в журнал покупки этого господина, я обнаружила, что он не отрываясь следил за моими руками. — Я бы с удовольствием узнал, чем может быть занята ваша белокурая головка, если «Капитал» — это не всё, чем вы интересуетесь. Это сложное чтение. Вы считаете, что способны понять достаточно? Меня внутренне скривило от такой прямолинейности. Возможно, я была бы с ним приветливее, но я не знала, куда мне деться от его упорного взгляда. Я чувствовала себя мотыльком, которого прикололи к столу булавкой. — Кофе и табак — это всё, на что вы сейчас потратите часть своего капитала? — Тоном я дала понять, что не хочу вступать с ним в обсуждение. — А вы несловоохотливы. — Болтливость — это ведь дурная черта в женщинах? — снова встретившись с ним взглядом, я тут же отвела глаза в сторону, стараясь не смотреть на него. — Желаете мне понравиться, избегая проявления дурных черт? Вам не стоит для этого трудиться, — сказал он тихо, с приятным спокойствием в голосе. Он добился того, что мои щёки от прильнувшей горячей крови запекло, как будто я слишком близко подошла к костру и жаркий воздух прикоснулся к моему лицу. Прозвучал его довольный вздох. — Как вы быстро смущаетесь. С такой стыдливой скромностью вы не заработаете много, — сказал он, медленно выкладывая на прилавок две кроны, — Успешные коммерсанты не имеют стыда и не имеют совести. Я быстро сделала ему свёрток и отдала покупки. По его лицу пробежала какая-то снисходительная, неприятная улыбка — он усмехнулся и не торопясь вышел. Тогда ещё для меня он был одним из многих, кто приходит и уходит. Я хотела быть уверена, что больше его не увижу.