Глава I

Он был прав, что с моей стыдливостью и скромностью мне не сделать больших денег. В те годы я была ещё очень юна и во мне сказывалось доброе лютеранское воспитание. Меня воспитывали будущей ласковой, доброй и справедливой женой, хозяйкой хорошего и приличного дома, и возможно, я бы никогда не встретилась с Ларсеном, если бы не погиб мой жених. Во время последнего плавания мой дед нашел для меня молодого штурмана. Дедушка позвал его к нам в гости сразу, как они вернулись после совместного рейса в море, и этот сильный мужчина с пшеничной бородой и светлыми, как белый лён, волосами, был представлен мне как Иоганн Свенсен. Я помню, каким ласковым был его взгляд; кротким, какой бывает у добрых и скромных великанов. Иоганн сочетал в себе благородное простодушие и сдержанное достоинство, и клянусь Богом, я сама поверила, что буду с ним счастлива. Целый месяц штурман Свенсен ходил к нам обедать и ужинать. Сады цвели в то время, и мне до сих пор снится, как я в сумерках провожала его до калитки, над которой раскинула облачно-белые ветви цветущая вишня. Мы останавливались по обе стороны этой калитки, и белые лепестки летели на нас, как снег. Он коротко кланялся мне, прежде чем уйти по покрытой синеватой дымкой улице. Провожая взглядом его удаляющуюся широкую спину и красиво подбритый затылок, уже в тот момент я думала, что вижу красивую грёзу, что нас нарисовал художник. Наверное, поэтому я так ярко помню те вечера, те образы. Иоганн пообещал, что вернётся из своего следующего плавания, и мы сразу сыграем свадьбу. Но он не вернулся, а через пару месяцев, когда мы связались с его родителями, стало известно, что он сгинул в море. С тех пор на мне была дурная примета — мой жених, как и мой отец, пропали в плавании, и я считалась невестой, которая приносит несчастье. Когда я узнала о том, какие обо мне разносят суеверные сплетни, я поняла, что больше мне нечего делать, кроме как попытаться самой устроить свою жизнь. Кроме меня в городе полно было невест, на которых не было дурной приметы.И я пошла работать в лавку. Мне нетрудно было найти хозяйку, которая держала дело мужа, пока тот был в рабочих разъездах, и поступить к ней на службу. Взрослым, замужним дамам, которые уже ожидали внуков, несказанно нравилось видеть меня в моём траурном платье — почему-то вид чёрного сукна и скромно убранных волос приходился им по вкусу. Они видели моё несчастье, и им становилось спокойнее на душе, ведь в сравнении со мной у них всё было хорошо — муж, дети, внуки. И лавка. Целый год я просто копила своё жалование. Во время траура мне было не на что тратить деньги. Хоть мой вид был схож с тем, который называют «отпечатком нужды», но доходы моего деда, которые он положил в банк под процент, позволяли нам жить, особо ни в чём не нуждаясь. Бельё у нас забирала прачка, к нам приходила кухарка. Мы жили вдвоём, так что особенно больших трат нам не приходилось делать. А я копила, и за год у меня набралось семьсот крон. И как только у меня в руках оказалась уже какая-никакая приличная сумма свободных денег, которыми я могла распоряжаться сама, во мне проснулась какая-то неведомая доселе жажда. Я захотела удвоить этот маленький капитал, и удвоить быстро. Тогда я не могла понять, что именно вдруг перевернулось внутри меня, и какое название носила та лихорадка, которая заставила меня внезапно впервые в жизни схватить учётные книги, и жадно штудировать в любую свободную минуту. Теперь я знаю, что эта лихорадка называется коммерческой страстью. Это была первая настоящая страсть, которую я пережила в своей жизни. Сопоставляя подъёмы и падения цен с сезонами, временами года и политическими событиями, о которых я осведомлялась, заглядывая в подшивки старых газет, моё лицо, моя грудь горели, как если бы я оказалась в узком пространстве наедине с мужчиной, которому я нравлюсь. Эти часы, проведённые с учетными книгами, каталогами, захватывали мою душу, мой рассудок так же, как оказываются охвачены друг другом пышущие обоюдным желанием влюблённые. Как любовники целый день ждут той минуты, когда уединятся друг с другом, так я ждала только того мига, когда сяду за свои тетради и стану анализировать рынок. Но тогда ещё я не имела никакого опыта для сравнения, я никогда не тонула в глазах любимого мужчины и никогда не ощущала трепета от его ласки. Мир меркнул и исчезал для меня только тогда, когда я зажигала в своей комнате масляную лампу, и думала о деньгах. Досада оттого, что мои сверстницы уже замужем, а я сплю в холодной и пустой постели, никогда не трогала моего сердца. Да более того, я сочла подарком неба то, что пошла работать именно в этот магазин неподалёку от порта. Именно в порту можно было узнать быстрее газет о падении и росте цен на зерно, масло, бекон, канаты, шкуры, ворвань — когда я получала для хозяйки каталоги поставщиков, то в каждой строке торгового наименования товара я видела возможность получить прибыль. Сотни названий могли обогатить и могли разорить, всё зависело оттого, умеешь ли ты ориентироваться на рынке. Однажды мне повезло. В лавку зашли два английских матроса, которые громко сетовали о том, что рядом с коровьими пастбищами поставили новый завод — а тогда Англия индустриализировалась семимильными шагами — и коровы неминуемо начнут болеть от выбросов дыма, а бедные фермеры (видно, родственники моряка) могут разориться. И я сразу же отпросилась у хозяйки на два дня. Я не чувствовала под ногами земли, я не ощущала времени — так быстро меня несло в молочный кооператив, которых было много в нашей Ютландии. Я купила масла на шестьсот крон, а на оставшиеся сто сняла в аренду место на ледовом складе, где хранить это масло мне пришлось недолго. Совсем скоро масло вздорожало, в Англии вырос на него спрос — коровы всё-таки заболели. И я… Я умудрилась продать это масло одному капитану вдвое дороже. Оставшиеся несколько месяцев аренды на складе я уступила за приятную сумму другому предпринимателю. За один день у меня в кармане оказалась тысяча двести пятьдесят крон. Такой быстрый оборот опьянил меня ещё сильнее. Тогда я вспомнила слова Ларсена: «Успешные коммерсанты не имеют стыда и не имеют совести» — и некоторое время меня мучила досада оттого, что я не надбавила цену ещё на четверть, ведь тот капитан ещё благодарил меня, что получилось так выгодно. Значит, знающие люди продавали не вдвое, а втрое или вчетверо дороже?.. Но я продолжала работать в лавке. Хозяйка считала, что платит мне очень удобное для неё жалование — семьсот крон в год, и милосердно помогает мне, не нарушая благовоспитанности и скромности, в четыре-пять лет скопить на приданое. А я мечтала скопить денег не для того, чтобы выйти замуж, а чтобы оборачивать капитал большего объёма. Размышления о том, как бы мне этого добиться, занимали все мои мысли. Я стала заниматься мелкими спекуляциями под носом хозяйки. Может быть, это и было бессовестно, но всё же не настолько, чтобы я сразу стала успешным бессовестным коммерсантом. Нет, я не воровала из лавки, как другие приказчики, и не прятала недосдачи в отчётах, как делали это многие клерки в торговых кооперативах. Ещё слишком много во мне осталось стыда и совести, и пожалуй, страха прогореть и потерять свои первые значимые деньги. Найдя способ припрятывать на хозяйском складе маленькие партии каких-то товаров, которые я покупала за свои деньги, я затем тихонько продавала их или через лавку, или со склада, и мне удавалось выручать пятнадцать-двадцать процентов прибыли. Это были сущие крохи, но понемногу мои сокровища росли. Но той смутной, неясной тяги к ветру и шуму прибоя, которую во мне рождала бегущая в моих жилах кровь мореплавателей, коммерческая страсть задушить не могла. После того, как я насыщала свой мозг разнообразными сведениями о работе механизмов рынка и экономики, я часто возвращалась домой по песчаной отмели, вдоль берега. Право, холодный и сырой ветер был мне неощутим, когда я видела, как под оттенками угасающего дня внизу на песок накатываются волны. Хотя если бы я шла по серым, мокрым осенним улицам, глядя на тёплый свет в окошках, который подсвечивал блестящую от влаги булыжную мостовую, я бы замёрзла. Иногда мне было всё же невыносимо думать о том, что чьи-то дома полны уютом и светом. Я спешила попасть в аскетичную и тихую обстановку своего жилища, минуя неизбежные мысли о чужом семейном счастье, которые сами собой растравили бы мне душу, стоило мне только мельком увидеть светлые головки детей за столом, женщин в крахмальных фартуках и степенные фигуры семейных мужчин. Именно осознание того, что я иду по улице одна, и не имею никакого отношения к тем дружным и счастливым семьям, которые я вижу в окошках — именно это осознание заставило бы меня мёрзнуть. У меня на счету в банке было уже почти две тысячи крон, а я чувствовала себя одинокой нищенкой. Наш дом стоял на окраине города — в хорошие годы дед купил участок и построился так, чтобы места хватало всем, ведь у нас была очень большая семья. Это был деревянный дом с высокими потолками и ладной крышей, очень длинный, ведь в нём было много комнат для сыновей моего деда. Пока я шла по улице, вдоль нашей каменной изгороди, уже замшелой, я любовалась этим крепким строением, и думала, что на следующий год надо будет заново побелить его стены. Раньше, когда в нашем дворе было шумно от гомона моих братьев и сестёр, стены этого дома никогда не выглядели обшарпанно. Теперь уснувший сад во дворе молчал, а с вишни над белой калиткой уже слетели листья, и её черные от недавнего дождя мокрые ветви уходили в тёмное ночное небо. Не было слышно звона посуды на кухне, толкотни, множества мужских голосов, которым гудел дом по вечерам. Так уж вышло, что из всех сыновей моего дедушки, старого штурмана Ольсена Андерсена, умом всерьёз занялся только мой отец, который тоже стал штурманом. Остальные мои дядья попробовали заниматься коммерцией, но грубый склад их характеров не позволил им добиться успехов, и они ушли на промысловые суда. Скопив деньжат, они сообща перебрались в Америку — теперь у них и у моих братьев есть там лесопилка, хозяйство, и они пишут, что живут неплохо. Моя мать умерла, не разрешившись от бремени, и её младенца тоже не спасли, а отец погиб в плавании, едва мне исполнилось пятнадцать. В один момент все разъехались. Дома меня ждал только мой старик. Я несла в корзине прикупленную на рынке снедь и толстый рулон газет и подписных журналов на английском, шведском, датском языке — старый штурман говорил на многих языках, и я покупала их для него. Я прошла через палисадник, и отворила белую входную дверь, войдя в дом. Было хорошо натоплено, сухое тепло обняло меня, и печной жар принялся топить солёный, сырой морской воздух, который спрятался в складках моей одежды. Дед никогда меня не обнимал, но он всегда хорошо топил дома, чтобы я согрелась, продрогнув по пути с работы. Поставив корзинку на лавку, я услышала доносившийся из зала разговор. У нас были гости — на моём гвозде в прихожей висела чья-то тяжёлая куртка. Я сняла пальто, и вышла в зал. Это широкое и просторное помещение когда-то было ярко освещено по вечерам. Мне померещилось, что в одной стороне собрались жены моих дядюшек и братьев за вышивкой и прочим рукоделием, вокруг круглого стола, устланного сукном. Их руки, в которых сновали иголки, их лица подсвечивались большим светильником на столе — они вязали свитера, вышивали рубашки, чинили детскую одежду. Со стороны этот кружок выглядел презабавно — спины в вязанных платках и тартановых накидках казались бесформенными, а на затылках всех этих женщин белели крепко накрахмаленные одинаковые чепчики с оборочками, так что сзади их было не отличить друг от друга. Слева от прихожей всегда кто-нибудь из мужчин что-то выделывал из дерева — там пахло липовой стружкой, которая слетала с резца, танцевавшего над резной фигуркой. Остальные сидели возле очага. Старшие молча курили, вытянув ноги, пока кто-то из младших читал вслух газету. Наваждение из моих детских воспоминаний, налетевшее на мои глаза, развеялось, и я обнаружила в общем зале полумрак, в котором горела только одна лампа на круглом, голом столе. За этим столом, над которым лет пять тому назад мурлыкали тихие песенки женщины нашей семьи, вплотную сидя к друг другу, теперь сидел только старик и его гость. Желтый свет падал на узловатую старческую ладонь, которая держала широкую чашу курительной трубки, с краёв которой вился голубой дымок. Когда дедушка увидел меня, тёмный силуэт гостя, сидевшего ко мне спиной, шевельнулся. Мужчина обернулся, и встал. — Это моя внучка, Эрика. — прогудел старик, и сделал пасс рукой, трубкой указывая мне на гостя, — Познакомься с капитаном Вольфом Ларсеном. Подойдя, я подала ему ладонь для рукопожатия. Он быстро переложил изогнутую курительную трубку в другую руку, и я почувствовала, как будто мою ладонь зажали между двумя деревянными брусками. Рука у него была ощутимо сильна, хотя он, кажется, не особо напрягался. Но рукопожатие выдалось неестественно долгим. Я встревоженно стала тянуть на себя свою руку, когда поняла, что он сразу же стал ощупывать пальцами мою ладонь. Чувство у меня было такое, как будто он больно толкнул меня без причины, во мне поднялся испуг и удивлённое негодование. Зачем так внимательно ощупывать ладони, сжав их настолько сильно, чтобы освобождение из этих тисков было затруднительно? - Я сделал вам больно? - вкрадчиво, медленно осведомился он, глядя на меня сверху вниз с каким-то оттенком мстительного удовольствия. Теперь я узнала его. Если я вспомнила этого мужчину не сразу, то он узнал меня тотчас же — это стало понятно по выражению его лица, по тому, какой огонёк сразу же загорелся в его умных, хитрых глазах, когда он сжал мою ладонь и вынудил посмотреть на себя повнимательнее. - У вас очень необычное рукопожатие. - А! Приношу свои извинения, я не рассчитал сил, - последовал простой и быстрый ответ. Возникла пауза, и когда я поняла, что он быстро о чем-то размышляет, холод, который сопровождал меня на улице, снова обвил моё тело. Мне показалось, что мне хочется бояться этого человека, хотя я ещё не знала, почему именно. В последствии это правильное опасение подтвердится и научит меня сознательно осторожничать с людьми, которые думают, прежде чем заговорить. Должно быть, глаза у меня были совсем дикие. На его бритом лице появилась несколько заговорщицкая улыбка, и Ларсен сказал негромко: — Рад нашему знакомству. Церемонно раскланявшись со мной, он снова сел за стол. В самый для того подходящий момент он решил не вспоминать вслух, что мы встречались прежде с ним целый год тому назад. Это было вполне любезно. Старик медленно заговорил: — Эрика, кухарка уже приготовила ужин, но мы решили подождать тебя. Будь добра, накрой нам на стол. Я кивнула и ушла на кухню. Кастрюли были уже тёплыми, под плитой догорали угли. Я подкинула в топку одну четвертинку полена, чтобы посуда нагрелась к тому моменту, как я застелю стол белой скатертью и выставлю приборы. Разговор за столом прекратился, когда я вынесла фаянсовую супницу с голубым узором. Дед и капитан Ларсен молча курили, когда я разливала половники супа в их тарелки. — На столе всего достаточно, присядь, — старик первым нарушил тишину, которая сопровождала это священнодействие. Я сложила ладони, и он быстро проговорил, — Господи, благодарим Тебя за хлеб насущный и за крышу над головой. Благослови этот дом и тех, кто за этим столом. Сохрани нас на море и на суше. Аминь. Ларсен за это время опустил закатанные рукава рубашки, и застегнул пуговицы на манжетах. Он сидел справа от меня, напротив старика, и я искоса могла смотреть на его профиль, как на его плотной коже лица тает свет от масляной лампы, на горбинку на носу и твёрдую линию подбородка. Всё эти черты чётко и скульптурно выделялись на тёмном фоне задней стенки, куда не доставал свет лампы. — Как я начал говорить, здесь, на Балтике и в Северном море делать больше нечего, — капитан взял ложку, прикоснулся ею к супу, но прежде развил свою мысль тоном сухим и несколько раздосадованным, — Оттого, что строительство судов стало доступнее и конструкции стали более совершенны, здесь слишком много кораблей. Пассажирских, каботажных и промысловых. В одной только Дании уже около трёхсот пароходов. А есть Россия, Швеция, Германия, Англия. Я уже не могу продать ворвань, мясо и китовый ус за столько же, сколько они стоили раньше — от такого количества китобоев китобойный промысел стремительно обесценивается в этой части света… Мой старик молча слушал. К семидесяти годам он был белым, как лунь, но волосы на его голове оставались густыми. Веки на его глазах одрябли, опустились, и из-за этого его лицо приобрело вечный не то дремлющий, не то меланхоличный вид. Но я знала, он слушал. Этому старому мореплавателю с густой, окладистой, белой как снег бородой, очень был к лицу вид сурового, отрешенного мудреца. Глядя на него, я представляла, каким бы мог быть мой отец сейчас, войдя в солидный возраст. На секунду мне показалось, что я могла бы примерить умозрительный образ отца на капитана Ларсена, ведь это был мужчина взрослый и вполне заматеревший, чтобы сойти за человека, у которого могли бы быть дети хотя бы лет десяти. Он двигался, дышал, говорил. Я попыталась расфокусировать зрение и смотреть куда-то в сторону рядом с ним, чтобы его фигура была на периферии видимого мною пространства. Но образ светловолосого отца не накладывался на облик Ларсена, и даже не потому, что Ларсен имел тёмные волосы, а потому что от него исходило совсем неверное ощущение. Хоть этот человек сидел смирно и вёл себя в достаточной степени учтиво и предупредительно, в его взгляде, в его мимике была какая-то взрывная сила, неутомимая энергия. Мой отец не обладал неистощимым, буйным потоком жизни, которая расходилась от Ларсена волнами. Ларсена было очень много. А отец был похож на деда в фамильной каменной невозмутимости и молчаливости. — …Так что я собираюсь заняться промыслом в других морях и в другой стране, взяв от старого света лучшее. Мне стало известно, что в Беринговом море можно набить котиков на шестьдесят тысяч долларов за сезон. Поэтому я ставлю «Призрак» на верфь, чтобы как следует его укрепить за не такие большие деньги и более опытными мастерами, и затем, должно статься, навсегда уйду к тем берегам. Я быстро сосчитала, что шестьдесят тысяч долларов выходили в триста тысяч крон. Да, мои две тысячи крон и триста тысяч, разлёт порядочный. Затем эти шкуры вернулись бы обратно в Европу, где стоили бы вдвое, втрое дороже. — Вы уже выбрали верфь? — прозвучал короткий вопрос. — На верфь к Амундсену. Буду навещать его каждый день, чтобы своими глазами видеть, что он делает с моим кораблём. Возможно, это пойдёт мне на пользу. Я уже встал на ноги, раз обзавёлся своей шхуной. Осталось освоить прямохождение. — Бесполезно, дружок, — буркнул дедушка, положив ложку в пустую тарелку и чиркнув спичкой по подлокотнику своего стула, чтобы прикурить трубку, которую уже зажимал в зубах, — Забудь про лёгкую походку, я за свои семьдесят лет так и не переучился ходить ровно. Пыхнув дымком, старик поднял на Ларсена тяжёлые веки. Его щёки порозовели от вина и горячего супа, а когда они округлились, то стало понятно, что он улыбнулся под своей окладистой, белой бородой. Мужчины коротко всхохотнули, чиркнула вторая спичка и задымилась вторая трубка. Я приблизилась к капитану, чтобы забрать у него пустую тарелку. Как будто забавляясь, он немного откинулся на стуле и намеренно заглянул мне в лицо, сделав после этого вид, будто кое-что вспомнил. — Вы не откажетесь, — обратился он к старику, — если я угощу вас кофе на десерт? Не отказывайтесь. В самом напитке нет ничего особенного, но он мне дорог, как память. Мне его продала хмурая девица, которая читала за прилавком «Капитал» с английским словарём. — Ну, раз и вы уже видели девушку с книгой Маркса, значит, ничего диковинного уже в этом нет. Признаться, я тоже в тайне удивлялся тому, что у Эрики год тому назад тоже была в руках эта книга, и английский словарь тоже. Эрика, скажи, это нынче модная причуда? В тот момент я собиралась поскорее уйти на кухню. Мне не нравилось внимание Ларсена, я совсем не готова была начать рассуждать о чём-то, что занимает меня на досуге. — Не могу сказать, что в головах и других девушек, но я так совершенствовала английский. — Но почему «Капитал»? У нас в библиотеке есть «Капитал» на датском. — Это полезное чтение, — коротко ответила я. Ларсен не унимался. Видно, он собирался добиться своего, и заставить меня удовлетворить его любопытство, чего я не сделала в прошлый раз. Поэтому принялся за меня так основательно, когда я вернулась к столу с тарелкой сухофруктов, чашкой мёда и черничным вареньем к десерту. — Кажется, я спросил тогда эту девушку, что ещё составляет круг её интересов, но она была не расположена к общению. Итак, Эрика, может вы поможете нам в этом вопросе? Что может составлять круг интересов женщины, которая читает такую нудную литературу? Какая у него отменная память! Он почти дословно помнил то, что мы произнесли в лавке больше года тому назад. — Я не могу ответить вам за ту девушку. — Ответьте за себя. — Очевидно, желание самостоятельно разобраться в том, как устроен рынок, почему одни трудятся до седьмого пота, а другие пожинают плоды их трудов, оставляя взамен крохи? Не знаю, может быть, она читает Сёрена Кьеркегора, может быть даже Ницше? Бог её поймёт. Вы сказали, что встретили её в лавке? Наверняка она интересуется бухгалтерией, изучает торговые схемы, выписывает экономические журналы. — Эрика, — медленно перебил меня дедушка. Его голос был такой спокойный, такой безмятежный, что мне стало стыдно за то, что в моём голосе звучало некоторое раздражение, по которому легко было понять, что я пытаюсь поскорее отвязаться. Это было так невежливо. — Ты принесла газеты? Я постаралась смягчиться и ответила куда более кротко и мягко: — Да. Сейчас принесу. — Что касается Эрики, — пыхтя дымом, дед заговорил, когда я ушла за журналами и газетами, — то это я виноват в том, что у неё в руках «Капитал» а не «Руководство для экономных хозяек», хотя и эта книга у неё есть. Мне с детства пришлось батрачить, и когда я понял, как много значит образование и хорошие, крепкие знания, моя жизнь круто изменилась. Своим детям я не желал той тяжелой участи, которая выпала на мою юность, поэтому постарался выучить сыновей. Ну, некоторый толк вышел. Родилась внучка, и я подумал, что не лишним будет и её кое чему научить, чтобы она хорошо читала и считала. Моей идеей было водить её в школу для девочек. Внезапно у неё появился вкус к книжкам, которого не проявлял в нашем семействе никто, кроме меня и неё. Я оплатил ей два года обучения фольк-хёсколе, где она слушала лекции по философии, истории, литературе. Она научилась там говорить по-английски. Мне казалось, что это уж ей не пригодится, но она умная девочка, знания её украшают. Теперь со скуки я иногда могу разложить перед ней карты, помучить логарифмическими таблицами, показываю ей навигационные журналы. Эрика, помнишь, как ты ошиблась в расчетах и завела игрушечный кораблик чёрт знает куда на карте? Я собрала скатерть со стола, и положила перед дедушкой стопку газет и журналов, немного сырых от той промозглой погоды. Перед тем, как отойти, я быстро перебрала пальцами сгибы отпечатанной чернилами бумаги, и вытащила тот журнал, который купила для себя. — «Новости экономики и промышленности», — быстро вслух прочёл Ларсен заголовок моего журнала. Увы, я не могла позволить себе резкости в движениях рядом с дедом, я не хотела показаться грубой. Капитан успел прочитать, и мне пришлось посмотреть на него. Лицо у него странным образом потемнело от каких-то невесёлых мыслей. Он, кажется, был зол. В одно мгновение он нагнал на свою физиономию прежнюю весёлость, и злорадно улыбнулся, — У вас, Эрика, интересы так схожи с интересами той девицы? — Да, она любит цифры в своих учетных книгах, а не в моих навигационных журналах, — добродушно и невозмутимо продолжил дедушка, избавляя меня от необходимости отвечать Ларсену. Он заметил, что мне не хочется вступать в разговор. Я благодарно взглянула на него, прежде чем уйти на кухню, снимать кипящий чайник, — Мои географические атласы уже ей не интересны, но из уважения ко мне она терпит, когда я заставляю её любоваться ими вместе со мной. Тут есть норвежская газета, возьмёте? Вы, кажется, говорили, что выросли в Норвегии… На кухне было жарко. Пока в зале продолжался разговор, я кинула чай в заварник и залила его кипятком. Внезапно в окно ударил сильный порыв ветра, и форточка со стуком раскрылась. Стеклышко в нём треснуло от удара. Кажется, точно так же в наш дом ворвался этот непростой, навязчивый человек, как этот ветер, выбивший форточку. Я выглянула на улицу и почувствовала запах надвигающегося шторма, донёсся морской гул. Закрепив форточку на крючок, я оставила все уличные звуки снаружи, но в ту же секунду над крышей с треском прозвучал долгий раскат грома. Из зала до моего слуха донеслось: — Эрика, постели капитану в свободной комнате. — Дождь ещё не начался, быть может, капитан Ларсен успеет добраться до места, где остановился на постой? — я выглянула в зал, и услышала, как капитан коротко рассмеялся, когда я прямым текстом дала понять, что не хочу его видеть у нас. — Капитан Ларсен остановился у нас, — утвердительно и даже с каким-то внутренним умиротворением ответил старик, не взглянув на меня. Он вытряхнул пепел в горшочек, стоявший на столе, и стал медленно, с толком набивать свою трубку заново, — За две кроны в сутки.