Глава II

В одну из субботних ночей, когда мы все уже разошлись по комнатам, в дверь постучались. Я вскочила с постели, которая уже почти согрелась от тепла моего тела и, как была, в сорочке и босая, закрывая пламя свечи ладонью, чтобы оно не затухло, побежала открывать, пока этот ночной пришелец не перебудил всех в доме. Холод облизал мои стопы, когда я поставила свечу на комод и открыла дверь в прихожую — земля на улице уже начинала промерзать, и в предбаннике было очень холодно. Опомнившись, что я сейчас в одном исподнем выскочу на улицу, я схватила первую попавшуюся под руку куртку и обернулась в неё. Мне в ноздри ударил плотный запах табака и дёгтя. Это была куртка Ларсена, впитавшая в себя запах верфи, на которой он пропадал целыми днями. Я отворила. Мой бедный, мой незаменимый, мой бестолковый Нильс стоял, бледен, и смотрел на меня. — Боже, Нильс, от тебя несёт как из бочки. Ты кутил с вечера пятницы? Поэтому не принёс мне раньше? — Тысячу раз прости! — он дыхнул на меня алкоголем, и сгрузил мне на руки тяжелый свёрток — Вот, держи. — Ты не забыл? — Нет, нет. Боже мой, прости, — похоже, ему правда было совестно. Он достал из-за пазухи конверт, и вложил мне в руки, — Простишь? — Если всё получится — прощу. — Ну тогда прощай! Вечером воскресенья зайду. А откуда так дёгтем пахнет? — От куртки. Доброй ночи. Нильс развернулся и растворился в темноте. Как будто померещилось, что в ночи шевельнулась белая калитка, и шаги тихо удалились по улице. Он пришел без фонаря, чтобы не быть никем замеченным, и не давать повода лишним слухам. Бог его знает, как он дошел сюда пьяным. Так уж вышло, что Нильс Мёнстед, по большой протекции ставший помощником управляющего в немаленькой торговой компании, хоть и умел неплохо складывать, вычитать, умножать и делить в столбик, был сказочно ленив и абсолютно бестолков в тех вопросах, которые требовалось решать начальникам, а не мелким клеркам. Я познакомилась с ним в фольк-хёсколь, куда его гнал отец, заставляя безуспешно гнуть свой ум над математикой. Когда-то я репетиторствовала с ним, мы штудировали экономическую теорию Адама Смита, и дед не возражал против того, чтобы он приходил к нам в гости. Позже, когда он поступил на службу и, наконец, страшно утомился постоянной бумажной работой, он снова пришел ко мне, теперь уже в лавку, чтобы я за небольшое вознаграждение свела в его книгах цифры. Возможно, Нильса мне подарила сама судьба, ведь именно благодаря ему я нашла капитана, который купил у меня масло — вместо денег я попросила у Нильса тихонько найти мне покупателя. Так он и стал ходить ко мне с книгами, накладными, счетами, а я вместо денег просила у него всякую мелочь. За его содействие в моих маленьких спекуляциях я стала выделять ему небольшой процент. — Что это вы так загадочно улыбаетесь? Должно быть, свеча, с которой я бежала через весь дом, ослепила меня и не дала рассмотреть, что в зале уже есть источник света. Лампа на столе горела. Ларсен сидел боком к столу, вытянув стройные ноги в тёмных брюках и скрестив их в щиколотках. В руках он держал книгу. Прежде чем опустить глаза, он утомлённо и коротко взглянул на меня с сонным любопытством, как иногда на какой-то внезапный шорох оборачиваются полу-спящие, измотанные лошади. Довольно скоро обжившись, наш постоялец оказался весьма тихим и недокучливым. К моему облегчению, Ларсен обращался ко мне очень редко; основным его собеседником остался старый Ольсен. Вечерами я часто видела эту одинокую фигуру именно за чтением. Сидя на одном и том же месте, Ларсен сквозь усталость глядел в книгу. Похоже, уходя чуть свет, на верфи он тратил всю ту силу, которая копилась в его медвежьем теле, и могла бы довести его до греха, если бы он не давал ей выхода. За домашними делами я с осторожностью поглядывала на него, видя, как неподвижная усталость, свинцом налившаяся в его мышцы, заставляла его плечи сникнуть. Он делался медлительным и безучастно-спокойным. Почти ни на что не отвлекаясь, Ларсен читал очень сосредоточенно и вдумчиво. Вскоре я убедилась, что могу чувствовать себя вполне удобно в обществе Ларсена. Пару воскресений я провела с ним за этим столом, разложив все те учетные книги и накладные, даже иногда обмениваясь с Ларсеном какими-то фразами о каких-то незначительных мелочах. Конечно, он что-то себе думал, глядя на меня, пока я сводила отчет и пыталась предугадать будущий спрос на товары. — Загадочно? Разве? — На вас каждое воскресенье скидывают сверхурочную работу, — негромко заметил он, снова подняв на меня уставшие глаза, — А вы улыбаетесь и всегда с деятельным видом что-то там считаете. Признаться, мне это непонятно. — Это не совсем работа, капитан Ларсен. — А что же это? — последовал медленный вопрос, — Ваш воскресный досуг? — А ваше упорное, вдумчивое чтение — это тоже досуг? Почему же вы добровольно сидите здесь, грызёте этот талмуд, вместо того чтобы пойти в город, и развлечься? Вероятно, вы извлекаете из этого что-то, что вас увлекает. — Этот человек излагает мысли, за которые он получил общественное признание и, вероятно, доход от продажи своих книг. Мне любопытно, что же нужно такого говорить и как нужно смотреть на вещи, чтобы твое мнение было интересно и за него ещё и платили. Одни рискуют своими жизнями, вспахивая море рыболовными сетями, выполняя черную работу за сущие гроши, а иным достаточно уметь сложно и высокопарно изъясняться. Но здесь, — он заложил пальцем страницу, закрыв книгу и покачав ею, — возможно, ключ, как этого добиться? А какой же прок можно вынести из монотонного пересчёта, сколько бочек селёдки на складе, и сколько весит каждая из них? — В самом пересчёте — вы правы, нет никакой пользы, кроме порядка. Это просто необходимая рутина, как если бы мы причёсывали волосы. Для меня это не более чем мелочь, которую я делаю почти безвозмездно. — Из… — он открыл страничку и вычитал оттуда слово, — альтруизма? И находите в этом радость? Радость в том, чтобы тратить своё зрение, свою молодость и прелесть просто из любви к ближнему? Теперь я вижу, что вы за год особенно ничего не добились с таким подходом — носите всё то же платье, и дома у вас пусто. — Да… Пожалуй, из альтруизма. — немного поразмыслив, согласилась я, и улыбнулась, кажется, достаточно загадочно, чтобы Ларсен немного оживился, чувствуя, что не понимает чего-то, что летает вокруг него в воздухе, — А что за книга у вас в руках? — Герберт Спенсер, и он как раз говорит, что «Чрезмерное самопожертвование столь же ошибочно, как и чрезмерное себялюбие». — А почему вы решили, что я чрезмерно альтруистична? Я ведь сказала «почти безвозмездно». — Ну так что вы получаете взамен? Моральное удовольствие оттого, что чувствуете себя святой? — его скептический настрой уже выливался в сарказм. — Прибыль, — зябко пожала плечами я, а затем добавила, — Ну и, некоторым образом, удовлетворение собственного честолюбия. Ларсен улыбнулся уголком рта и посмотрел на меня снисходительно, почти с нежностью, как взрослые смотрят на детей, которые преувеличивают свой успех, ничтожный по меркам взрослых. Верно, он подумал, что я имею в виду несколько жалких эре. Откуда ему было знать, что я собираюсь продать большую партию соли, и снять с неё маржу в несколько сотен крон? Держа на руках свой драгоценный свёрток, я пожелала Ларсену доброй ночи и оставила его в одиночестве. Прошла мимо закрытых на ключ дверей — бывших жилых комнат, в которых раньше слышно было дыхание моей родни. Теперь там молча ждали своего часа мешки с солью. Этот домашний склад, занимавший собой три комнаты, находился между моей комнатой, и комнатой Ларсена. — Эрика, что там?.. — послышался голос старика. — Нильс принёс мне учетные книги. Напротив дедовой комнаты была моя спальня. Только закрывшись у себя, и водрузив книги на маленький столик, я вспомнила, что куртка Ларсена всё ещё на мне. Протопленный печью воздух был сух и немного душен. Горько-сладковатый запах уваренной до черноты сосновой смолы распространился густым облаком. Так куртка могла пропитаться запахом дёгтя, только если её обладатель часами стоял рядом с чаном, в котором греют смолу для корабельных работ. Я сняла с себя эту тяжелую, плотную, шерстяную ткань. Это был двубортный чёрный морской бушлат, к которому обычно прилагалась фуражка. Поймав себя на мысли, что я ни разу не видела капитана в этом бушлате, я подумала, что Ларсен должен смотреться в нём куда лучше, чем в том ладном пиджаке с длинными полами. Морской бушлат, а не городской костюм — вот одежда, которая действительно ему принадлежит. В моих руках оказалась настоящая шкура Вольфа Ларсена. Как же сильно он хочет от этой шкуры избавиться, раз теперь сидит ночами, и пытается найти в трудах философов заклинание, которое заставит пиджак горожанина прижиться на его теле и стать родной кожей. Невозможно забыть, как грубы и сильны его руки, задеревеневшие от работы со снастями. Матросами на кораблях в нашем Северном море становятся вовсе не от хорошей жизни. Я не знаю ни одной семьи, где сын ушел бы в море только ради романтики путешествия. Но Ларсен сумел знаниями проложить себе дорогу к лучшей жизни — как мой старик. В нём чувствовалась совсем не мелочная попытка батрака правдами и неправдами сыскать себе приличный костюмчик, и вечер-другой фанфаронить в каком-нибудь кабаке. Вольф Ларсен, похоже, перестраивал себя по-настоящему, и я невольно почувствовала к нему уважение. В ту ночь я так и не решилась снова выйти из комнаты, чтобы отдать бушлат или повесить его на место, ведь для этого мне нужно было бы сейчас одеться, или снова промелькнуть перед Ларсеном в одном исподнем. Сон уже смежал мои веки, и я вернулась под пуховое одеяло. Чёрный бушлат капитана остался ночевать в моей комнате, на спинке моего стула, а запах дёгтя после этого выветривался ещё пару дней. Первый снег украсил Эсбьерг. Большая городская площадь, спавшая под сенью затяжной, хмурой осени, вдруг стала нарядно-белой. Кристиан IX, сидевший в центре площади на громадном чугунном коне, увенчался снежной короной. Снег на площади уже был утоптан ногами, толпы рабочих уже прошли на рыбные фабрики, уже прошли в порт — по ту сторону площади, прямо за конной статуей Кристиана IX, красно-кирпичные дома стояли, как отворённые ворота на набережную. Там, вдалеке, в широком просвете между этими могучими домами, на фоне свинцового неба чернели мачты кораблей. Вся центральная часть города была выстроена из отличного красного кирпича. Окна и двери выкрашивали в белый цвет, и это единственное, что украшало вид улиц в любое время года. Тёмная брусчатка, рыжие кирпичные стены, однообразие цветов и отсутствие зелени превращали молодой Эсбьерг в неприветливое и неуютное место, хотя, кажется, городская площадь всегда должна быть самым нарядным местом в городе. Теперь же снежок лёг на фасадные выступы белой выпушкой — новая ратуша, похожая на замок феодала, теперь была вся в белом узоре. Возле ратуши я свернула на улицу, на которой находилась лавка госпожи Фергюсон. Иней налип на деревянные перекладины оконных секций витрины. Перед тем, как войти, я постучала каблуками, сбивая снег с обуви. Мне показалось, что я залезла в тёмную конуру, ведь на улице снег отражал свет, а в лавке был сумрак. — Доброе утро, госпожа Фергюсон! — крикнула я, подойдя к лестнице, которая вела наверх, в жилую часть здания. Там слышалась возня, топот ног, пахло едой. Я обвела взглядом товары: здесь было всё, что спрашивали моряки, рабочие, клерки и заезжие фермеры — на полках аккуратные пирамидки упаковок табака, трубки, бруски мыла, бритвы, консервы, банки мармелада, точильные бруски, саквояжи, плащи и всякая мелочь. В стороне лежали стопки свитеров — их продала хозяйке я. Однажды мне посчастливилось выгодно взять шерсть, и мои соседки со своими дочерями всё лето пряли нить и вязали эти свитера, которые я затем выкупила для лавки. Да, очень много чего я сама закупила для этой лавки за прекрасную цену, и многих трудов мне стоило, чтобы убедить хозяев, закостенелых людей со средневековыми взглядами на коммерцию, что не стоит жадничать и делать наценку в пятьдесят процентов на все товары, ведь можно привлечь дешевизной и сделать оборот быстрее, пусть и с маржей всего лишь в двадцать процентов… Я уйду отсюда, и их товар снова залежится и запылится… Не поможет даже чудное расположение, близость лавки к порту и к фабрикам. Если где-то рядом появится другой магазин с более прогрессивными взглядами, всю лавку занесёт пылью и эта конура сгниёт. Надо же, а недавно я радовалась тому, что работаю здесь. Как же быстро мне стало тесно. — Почему ты не становишься за прилавок? — поправляя рукой усы, как делают мужчины после сытного завтрака, Кнут Фергюсон, женатый сын хозяйки, спустился ко мне в лавку. — Я зашла, чтобы попросить вас рассчитать меня. Мы с вами договаривались об этом месяц назад. Смятение проступило на лице Кнута, как будто он не расслышал, что я сказала. — Срок, необходимый для отработки, уже вышел. Мне очень жаль, что до сего времени вы не нашли продавца и приказчика вместо меня. — Ничего, моя супруга встанет за кассу и справится, — сухо ответил он. Толстыми, неуклюжими пальцами он стал листать журнал. Я молча разглядывала пряжки для ремней под стеклом витрины. Да, за несчастное рекомендательное письмо придётся помучиться, потерпеть, хотя, впрочем, оно мне было не особенно нужно, ведь в «Nordisk Handelskompagni» я устраиваюсь клерком не зайдя с улицы, а благодаря знакомству и сотрудничеству с Нильсом Мёнстедом. Но всё же — пусть будет. Двадцать-тридцать минут не так много, впереди у меня целый день. Надо же, понедельник, а я свободна делать сегодня всё, что захочу. Как это удивительно… — Ты же понимаешь, что в таких местах люди могут долго и не задерживаться? — Кнут Фергюсон открыл ключом кассу и стал медленно отсчитывать мне жалование за две недели, — Здесь ты была почти член семьи, Эрика. Мы тебя выучили. Доверили тебе кассу, закупки, учёт… Тебе тут не с кем было соперничать, а там у тебя будут коллеги, у которых совести и жалости не больше, чем у римских гладиаторов. — Благодарю вас, господин Фергюсон. Я в жалости не нуждаюсь. — Через год я бы доверил тебе управлять всей лавкой… У нас было бы семейное дело. — Ваша супруга вам поможет, и вы со всем справитесь. Он нахмурился. — Могу я узнать, сколько жалования тебе предложили? — Шестьдесят крон в месяц. — Шестьдесят? — Кнут резко поднял голову, — Это немногим больше, чем мы даём тебе. Я добавлю ещё семь крон сверху, и ты останешься. Конечно, добавишь. Ты мог бы платить мне не на семь, а на двадцать крон больше — со мной ведь дела в лавке пошли в гору. — Не в этом дело, господин Фергюсон. Благодарю за предложение. — Десять. — Благодарю. — Что даст вам эта служба в конторе, чего нет здесь? «Если бы вы понимали, господин Фергюсон, что есть у них, и чего нет у вас, мне бы и в голову не пришло уходить из вашей лавки» — подумала я, за малым не сказав. В это время спустилась его мать — госпожа Фрида Фергюсон. Старушка, желчно поджав губы, с некоторым презрением скользнула по мне взглядом, и медленно, торжественно подошла к сыну, вынув у него из-под руки моё рекомендательное письмо. Госпожа Фергюсон опустила на строчки строгий взгляд, затем достала новый листок и начала писать. — Когда ты станешь уважаемой госпожой и будешь иметь свой кабинет в большой конторе, — старая хозяйка лавки поставила подпись и печать на моё рекомендательное письмо, затем положила в белый конверт, — не забывай об этой маленькой лавке, в которой оперилась. На сухом морщинистом лице госпожи Фергюсон появилась мягкая, грустная улыбка. Она протянула мне мою рекомендацию. Едва лишь я отошла по улице в сторону от моей прежней лавки, я нетерпеливо раскрыла конверт и прочла — там была хорошая рекомендация, получить которую я и не надеялась. Да, я принесла хозяевам большой доход, но кто же из рабовладельцев найдёт в себе силы отпустить своего раба с добрым словом? Выходит, я была о своих работодателях худшего мнения, чем они были на самом деле. Дай Бог, чтобы мне не пришлось разочаровываться в грядущем. — Что нынче пишут? – возле меня возникла фигура Нильса в тёмном длинном пальто. На его черный фетровый котелок налипли крупинки снега. На белоснежном, как у женщины, лице Нильса проступил морозный румянец. Внешность у него была простоватая, невыразительная. — Хозяйка дала мне превосходную рекомендацию. — Ну, что же, ведь ты заслужила, — он предложил мне опереться на свою руку, — Пойдём, выпьем кофе в честь твоего повышения. Если честно, это было не совсем повышение, но я не стала спорить с Нильсом. Пусть и Нильс не удержался оттого, чтобы полюбоваться собой в собственных глазах, говоря о моём устройстве клерком под его начальство, как о благодеянии в моём отношении, но благодеянием это не являлось. Просто нам обоим в конце концов стало неудобно, чтобы Нильс ночами носил мне все эти гроссбухи, и я предложила кое-что получше: чтобы ему не приходилось постоянно приходить ко мне, нужно было всего лишь устроить дело так, чтобы я выполняла работу сразу на месте – то есть, в его конторе. Пару месяцев пришлось подождать освобождения вакансии, а затем у Нильса всё получилось. Теперь дела у меня пойдут веселее – я буду прикасаться к торговой корреспонденции компании, познакомлюсь с невероятным количеством поставщиков и заказчиков, и теперь телеграфные сообщения о котировках на биржах Лондона, Гамбурга, Антверпена, Сан-Франциско и Нью-Йорка мне не придётся выпрашивать у Нильса. Да, я продолжу делать работу за двоих, но в компании я смогу узнать побольше об экспорте, о международных контрактах, о страховании… Нильс открыл передо мной дверь в кофейню «Mercur» - «Меркурий». На витражных стёклах входных дверей были изображены кадуцеи. Стены были обшиты тёмным деревом, столы устланы белоснежными скатертями. Где-то поодаль сидели господа в хороших, статусных костюмах. Впервые я почувствовала некоторую неловкость за то, что на мне несколько… уставшее платье. Нет, я не носила цветочные ситцы, я одевалась достаточно строго… Но я почувствовала, что теперь круг, в который меня только что ввёл Нильс Мёнстед, обязывает меня одеться более изысканно. И, возможно, стоит сменить причёску. В «Меркурии» обычно на ланч приходили клерки из банка, страховые агенты, служащие торговых домов, чиновники, капитаны и офицеры. В нашем маленьком городе было немного подобных мест, и я часто видела в окно лавки Фергюсонов, как по улице парочками и небольшими группами идут все эти господа в котелках и сюртуках, направляясь пообедать именно в «Меркурий». Мы сели вдали от окна, и пока Нильс говорил мне о пустяках, я слышала, как за спиной кто-то обсуждает цены на пеньку и сосновый дёготь из Финляндии. От одного только упоминания, магическом образом, мой рот и нос оказались забиты призрачным запахом дёгтя, я не почувствовала ни аромата кофе, ни аромата свежей выпечки – ничего, кроме горечи сосновой смолы. А между тем мои глаза украдкой скользили по столикам – пары, тройки и квартеты мужчин о чём-то говорили. Возможно, на моих глазах сейчас заключались сделки: вот, два купца ударили по рукам и заказали коньяк. На мгновение я представила, будто это я стою напротив того мужчины с роскошными бакенбардами, и жму его руку, договорившись о продаже партии соли. В его грузной фигуре было столько степенного достоинства, столько царственной медлительности. Должно быть, его здесь никому представлять не нужно, он вхож во многие дома и собрания, как уважаемый и полезный человек. У него, должно быть, много связей. Что же, пройдёт время, и в «Меркурии» я войду не как странная бледная девушка в сопровождении младшего управляющего, а как уважаемая в коммерческих кругах дама. Только для начала я закажу пошить для себя несколько обновок.