Глава 6. Сделка

      — Вы требуете невозможного, мистер Малфой! — отрезает Гермиона.       Они сидят в душном кабинете Кингсли уже битый час и обсуждают её проект. Точнее, его освещение в прессе, ибо именно в этом основная проблема.       — Отнюдь нет, — возражает Малфой. — Все мои пожелания более чем выполнимы. Беда лишь в том, что вы — упрямая ослица, неспособная разглядеть очевидной взаимной выгоды.       Малфоя выписали из Мунго, и он, не теряя ни минуты, принялся вдохновенно отравлять ей жизнь.       — Мистер Малфой, попрошу без оскорблений, — вздыхает Кингсли. Поглядывает на часы и даже не пытается скрыть, до какой степени утомила его эта грызня, вышедшая далеко за пределы делового протокола.       — А мистер Малфой не умеет общаться без оскорблений, — фыркает Гермиона.       Пальцы выбивают нервную дробь по колену. В груди клокочет острое чувство несправедливости.       — Нет. Нет. И ещё раз нет! Со мной ваши штучки не пройдут. Ваше мнимое раскаяние и эта «благотворительность», — она с остервенением рисует в воздухе кавычки, и уголки губ Малфоя на мгновение приподнимаются, — кната ломаного не стоят. И любой здравомыслящий человек это поймёт. Я не намерена плясать под вашу дудку и делать вам рекламу, чёртов вы манипулятор!       — Гермиона!.. Мисс Грейнджер! Без оскорблений, пожалуйста! — Кингсли, кажется, на пределе.       — Я всего лишь хочу, чтобы вы дали парочку интервью и упомянули меня как главного спонсора, — Малфой театрально разводит руками. — Посетим вместе несколько общественных мероприятий, сделаем парочку совместных колдографий: я, вы, счастливые маглорожденные детишки.       Он так и лучится издёвкой, и Гермионе хочется выхватить у него из рук трость и врезать ему по переносице.       — Я хочу помочь вашему, бесспорно, достойному проекту финансово. Отчего же вы не желаете ответить мне тем же? Ведь так поступают хорошие люди, не правда ли? Помогают друг другу, — он явно с трудом сдерживает улыбку, и Гермиону окончательно прорывает.       — Вы не хороший человек! Вы просто хотите примазаться к моему проекту, чтобы обелить свою подмоченную репутацию! — кричит она и внутренне стонет от слова «примазаться», за которое чёртов Люциус Малфой, конечно, тут же цепляется.       — Примазаться? — произносит он нараспев, смакуя каждый слог, будто пробуя это слово на вкус. Слово, видимо, неимоверно горчит, и Малфой брезгливо морщит нос. — Вам бы следовало брать уроки красноречия, мисс Грейнджер, если вы планируете сделать карьеру в политике, — издевается он, и Гермиона чувствует, как её щёки вспыхивают от стыда и гнева. — Я лишь хочу, чтобы вы уяснили, Мисс-Помощник-Министра: я финансирую добрую половину вашего проекта и вправе рассчитывать на то, что моё участие в этом предприятии будет достойно освещено в прессе.       — Бруствер! — восклицает Гермиона с какой-то жалко-отчаянной интонацией. Она ищет помощи у министра, но тот лишь поднимает руки в жесте «я здесь ни при чём».       — Гермиона, мистер Малфой в своём праве. Это всё на самом деле...       — Ну вот и фотографируйтесь с ним в обнимку сами! — рычит Гермиона.       Субординация летит к чертям, и любого другого человека Кингсли за такую дерзость вышвырнул бы из министерства с волчьим билетом. Но она — Гермиона Грейнджер, героиня войны, и это её щит. И она — стыдно, но это так — этим пользуется.       — Про обнимание речь не шла, мисс Грейнджер, — откровенно веселится Малфой, — но если вы так настаиваете...       — Так! Всё! — Кингсли Бруствер резко встаёт с кресла, и ладони его с грохотом обрушиваются на стол. — Вы! Оба!.. Гермиона, ты ведёшь себя как ребёнок! А вы, мистер Малфой!.. — Кингсли укоризненно качает головой. — Я прекрасно вижу, что вы провоцируете мисс Грейнджер. И я не потерплю такого! — угрожающе гремит он, и Гермиона втягивает голову в плечи.       Оу, чёрт. Он, кажется, действительно в ярости.       — Я не намерен больше тратить на этот балаган ни единой минуты! — сквозь зубы цедит Кингсли. — Сейчас я уезжаю, но мы вернёмся к этому разговору позже... Вернёмся, Гермиона! — с нажимом повторяет он, видя, как Гермиона открывает рот, чтобы возразить. — И я очень надеюсь, что за время моего отсутствия вы придёте хоть к какому-нибудь согласию.       Люциус Малфой равнодушно пожимает плечами — мол, мне что, я человек покладистый. Гермиона зло сопит, но спорить больше не решается.       — Что ж, полагаю, на этом всё, — отрезает Кингсли и направляется к двери.       — Кингсли!.. То есть, министр Бруствер... — спохватывается Гермиона.       — Что вы ещё хотели, мисс Грейнджер? — устало вздыхает Бруствер и вновь выразительно смотрит на циферблат.       — Я... Мне... — мямлит Гермиона. Слова царапают горло, не желая выходить наружу. Не здесь. Не так. Не при Малфое.       — Гермиона, через двадцать минут у меня выступление на конференции в Новом Орлеане, и если у тебя есть ещё какие-то замечания по совместному проекту с мистером Малфоем, то изложи их, будь любезна, в письменном виде, и по возвращении я непременно...       — Нет, — перебивает его Гермиона. — Это не... Это личное. — Она косится на Малфоя, мысленно желая ему провалиться прямо в ад, и говорит: — Я могла бы поговорить с вами наедине? — просит она, но я Кингсли качает головой.       — Гермиона, я действительно очень тороплюсь. Говори сейчас. Или отложим до моего возвращения.       Гермиона сжимает зубы и снова бросает взгляд на Малфоя. Чёртов блондинистый ублюдок, чуть склонив голову набок, внимательно наблюдает за ней и — она готова спорить на что угодно! — наслаждается её замешательством. Гермиона знает, что конференция в Новом Орлеане продлится три дня. Всего три дня. Кажется, что это совсем недолго, и она, конечно, может подождать... Но в то же время три дня — это целая вечность.       — Я ищу дневники Мнемоны Рэдфорд, — она кусает губы и не смотрит, не смотрит, не смотрит на Малфоя. Чёрт с ним. Плевать. Пусть слышит. Пусть подавится этим разговором.       Кингсли недоумённо сводит брови, а затем понимание — о, это понимание, смешанное с жалостью, — мелькает в его глазах.       — Я обращалась к Стирателям памяти, — продолжает Гермиона, — но у них есть лишь отрывки, и в библиотеке Хогвартса тоже нет никаких сведений. И я подумала, может быть, вы поможете мне связаться с библиотеками Дурмстранга, Ильверморни и европейских Министерств магии. Возможно, в их закрытых фондах... Они не отвечают мне, как частному лицу, но вам не откажут. Я знаю, что оригиналы считаются утерянными, знаю, но, может... Может быть, где-то сохранилась копия.       Кингсли вздыхает.       — Гермиона, я, конечно, могу написать и в Дурмстранг, и в Министерства, но... — Кингсли разводит руками.       — Я понимаю, министр. Я буду благодарна за любую помощь, — почти шепчет она, и обречённость в её голосе не услышит только глухой.       — Хорошо, Гермиона, я, разумеется, тебе помогу. А теперь я правда должен бежать. Эта встреча непозволительно затянулась.       Кингсли уходит, а Гермиона остаётся стоять, глядя перед собой невидящим взглядом. А потом краем глаза замечает движение: Люциус Малфой вальяжно откидывается в кресле и, чёрт возьми, победно улыбается.       — Знаете, мисс Грейнджер, — тянет он, стуча пальцами по набалдашнику трости, — я так полагаю, что мы всё-таки сможем договориться.       — И не мечтайте, — устало бросает Гермиона и идёт к двери. А в спину, точно острый нож, прилетает насмешливый голос Малфоя:       — А если я скажу, что дневники Мнемоны Рэдфорд хранятся в библиотеке Малфой-мэнора?..

✦✦✦✦✦

      Что-то гулко бухает вокруг, когда их ладони соприкасаются в рукопожатии: Гермиона Джин Грейнджер и Люциус Абраксас Малфой заключают магический контракт, — и магия подтверждает их договорённость.       Гермиона отдёргивает руку первой, и Малфой, конечно, цепляется взглядом за этот её панический жест, но почему-то никак не комментирует.       Контракт прост: он предоставляет ей в пользование дневники Мнемоны Рэдфорд, она — всячески содействует восстановлению его репутации. И, разумеется, не распространяется о дневниках и о том, чем занимается в его поместье. Срок её обязанностей — до конца года. Семь чудесных месяцев добровольного рабства, и формулировка пугающе размыта: поди угадай, что Малфою придёт в голову просить — какие интервью, какие унизительные колдографии ему потребуются, но Гермиона так жаждет быстрее добраться до дневников, так боится, что Малфой передумает, что соглашается на все условия, даже не торгуясь.       Если Малфоя и удивляет её покорность, он никак это не показывает. Только с ленивой насмешкой говорит, что ей нужно сделать лицо попроще; что ему, право слово, тоже не доставляет удовольствия это вынужденное сотрудничество, но он тем не менее не кривится так презрительно. А Гермиона теребит пуговицу на кардигане и едва не смеётся от того, насколько неправильно он понимает её состояние.       Не презрение душит её, а надежда. Глупая, дурацкая надежда оживает где-то под рёбрами. Она греет и жжёт одновременно, пульсирует в такт сердцу, и каждый удар отдаётся в висках набатом: вдруг получится, вдруг получится... После года кошмаров, после года отчаяния у неё наконец-то есть надежда. И Гермиона в ужасе от того, что будет, если эта надежда не оправдается.       В голове слегка шумит, и она рассеянно слушает, как Малфой сообщает ей детали сделки.       Он обещает подготовить ей рабочее место в своей библиотеке на то время, что потребуется для изучения дневников. Он говорит, что она может приходить за дневниками уже завтра. Говорит, что это взаимовыгодное сотрудничество, и оно принесёт пользу им обоим.       И Гермиона вынуждена признать: она надеется, что этот мерзавец прав.

✦✦✦✦✦

      Каминный зал Малфой-мэнора встречает её полумраком, тишиной и мерным тиканьем больших напольных часов.       Липкий, тягучий страх, свивший гнездо где-то в солнечном сплетении, тянет щупальца в разные стороны, захватывает грудную клетку.       Дышать. Дышать. Это просто дом. И Малфой ничего ей не сделает. Ведь он тоже заинтересован в их сотрудничестве, ведь так? Она ведь нужна ему, да? Значит, он ничего ей не сделает. Ничего. Всё будет хорошо. Надо просто дышать. И помнить, что она здесь ради родителей. Помнить. И дышать. Дыши!       Зелёная трава, горы, солнце... Вдох-выдох... Чёрт, она, конечно, выпила немного зелья, но не похоже, что оно помогает.       Гермиона озирается: высокие сводчатые окна, бархатные портьеры, картины в золочёных рамах, кожаные кресла с высокими спинками, журнальный столик из тёмного дерева; у стены — бар с бутылками, выстроившимися в ряд, как солдаты на плацу. Чёрный рояль у окна, книжная полка в углу и ещё одно кресло рядом. Кресло, на котором царственно восседает Люциус Малфой.       — А-а, всё-таки пришли.       Он сверлит её недобрым взглядом и барабанит пальцами по хрустальному стакану с огневиски, и, судя по блеску в глазах, это далеко не первый его стакан.       — Не знала, что у аристократов принято встречать гостей в пьяном виде, — презрительно бросает Гермиона. — Раз уж мы будем некоторое время сотрудничать, мистер Малфой, потрудитесь быть трезвым и адекватным при нашем общении.       Малфой хмыкает.       — Во-первых, вы не гость, а временный и малоприятный компаньон. А во-вторых, мисс Грейнджер, я даже своей жене не позволял так со мной разговаривать. Так что, во имя нашего взаимовыгодного сотрудничества, закройте свой рот.       Что ж, кажется, у себя дома маску раскаявшегося грешника он надевать не намерен.       Малфой тянется к початой бутылке и щедро плещет в стакан ещё огневиски. Он пьян и неаккуратен, его движения размашисты и небрежны, и чёртова бутылка задевает стакан и звенит, звенит, звенит... Гермионе кажется, что в тишине каминного зала она звенит целую вечность.       — Что такое? Проблемы со спиртным? Или плохие воспоминания? — Малфой делает глоток и с гадливым удовольствием наблюдает за ней. — Вас перекосило так, будто ваш папочка-алкоголик бил вас с мамочкой почём зря.       Гермиона сама не понимает, как это происходит: просто мгновение на осознание сказанного, и злость — обжигающая, безумная злость — топит разум, выжигая страх дотла. Миг — и остриё её палочки замирает в сантиметре от носа Малфоя.       Рука Гермионы предательски дрожит, а Малфой даже не меняется в лице. Лишь напряжение исходит от него широкими, яростными волнами.       — Мисс Грейнджер, — зловеще тянет он, и на виске его быстро-быстро бьётся голубая жилка, — я сломаю вашу палочку прежде, чем вы успеете произнести первый слог проклятья. И скорее всего, в процессе я вам ещё и руки переломаю.       Гермиона облизывает пересохшие губы.       — Для взаимовыгодного сотрудничества, мистер Малфой, совет держать рот закрытым должен работать в обе стороны, — чеканит она, не узнавая собственный голос, а Малфой смотрит ей прямо в глаза, и что-то жуткое плещется в глубине его тёмных зрачков.       Секунда — и Малфой подрывается с кресла. Хрустальный стакан, сверкнув в воздухе янтарной искрой, падает на пол и с оглушительным звоном разлетается вдребезги.       Гермиона не успевает ни вскрикнуть, ни отшатнуться: Малфой впечатывает её в стену, и удар вышибает воздух из лёгких. Перед глазами пляшут чёрные мушки, а Малфой, наваливаясь, зажимает ей шею предплечьем правой руки, левая же ладонь смыкается на её запястье. Вспышка боли, и Гермиона разжимает руку. Палочка с глухим стуком падает на пол.       Гермиона впивается ногтями в руку Малфоя, извивается, пытаясь освободиться, но он выше и куда сильнее — он лишь крепче сжимает ей горло, бешено сверкая глазами, и она обречённо замирает.       — У меня создаётся впечатление, мисс Грейнджер, — цедит он, — что вам понравилось уходить из Малфой-мэнора покалеченной.       — Вы... ничего мне... не сделаете, я вам нужна... — хрипит Гермиона.       — Вы сильно переоцениваете свою значимость, — ухмыляется он в ответ. — Что-то мне подсказывает, что я вам нужен куда больше, чем вы мне. Вы для меня лишь прямой путь к тому, чего я хочу добиться. Прямой, но не единственный. Я справлюсь и без вас, просто будет чуть дольше. А вот мои дневники...       Он склоняется к её уху, и в шею ей ударяет его горячее дыхание. Тяжёлый запах огневиски и древесного парфюма, звон, страх; голова кружится, и почти невозможно вдохнуть, и Гермиона, наверное, упала бы прямо к его ногам, если бы Малфой не держал её мёртвой хваткой, пришпилив к стене, как бабочку.       — Раз уж вы действительно были столь отчаянны, что добровольно, в одиночестве пришли в мой дом, — продолжает он, — значит, они вам нужны по-за-рез. Так сильно, что вы готовы на всё ради них. Я даже рассчитывать не мог на такой прекрасный рычаг давления. Просто дар небес. Так что ведите себя поучтивее, иначе я могу перестать быть таким радушным хозяином.       Несколько бесконечно долгих секунд он пристально смотрит — проверяет, дошли ли до неё его слова. Затем косит взгляд на следы её ногтей у себя на руке — четыре красные полосы на бледой коже, — раздражённо цокает и отступает.       Гермиона, лишившись опоры, сползает по стене, судорожно хватая ртом воздух.       — Ненавижу вас, — сипит она, растирая шею.       — Переживу как-нибудь, — усмехается Малфой, разворачивается и идёт к двери. Останавливается у порога, замирает в ожидании. — Ну так вы идёте или нет? — не глядя на неё, спрашивает он.       Сволочь. Какая же сволочь. Он же знает, что она пойдёт. Чует, что у неё нет выбора. Ему подобные всегда чуют слабости других. И пользуются ими без зазрения совести.       — Иду! — зло выплёвывает она, и Малфой снова тихо усмехается.

✦✦✦✦✦

      Двери библиотеки Малфоев — огромные, дубовые, украшенные какой-то причудливой ажурной резьбой, — открываются медленно и бесшумно. Гермиона делает шаг вперёд — и едва не падает.       Шкафы, шкафы, шкафы... Стройные ряды вздымаются на три этажа вверх и уходят вдаль чёткой перспективой. Сотни, сотни шкафов. Десятки тысяч книг.       Гермиона делает ещё один шаг, и волоски на руках встают дыбом. Магия расширения пространства ошеломляет — какая-то древняя и невероятно сильная магия, не чета её простеньким чарам, применённым к сумочке. Она чуть подрагивает в воздухе, отдаётся в груди гулкой вибрацией, ощущается кожей.       Гермиона зачарованно разглядывает убранство библиотеки. На верхние уровни ведёт винтовая лестница с деревянными балясинами в виде переплетающихся змей. Огромные окна в пол с цветными витражными вставками. Кружевная лепнина на стенах и закольцовано движущиеся фрески с изображениями магических животных: фениксы, единороги, мантикоры, драконы... Под самым потолком по периметру тянутся стилизованные под лианы латинские надписи: Per aspera ad astra, Scientia potentia est, Historia est magistra vita, Divide et impera.       Сердце неистово стучит, и Гермионе кажется, что это самое невероятное место, которое она видела в жизни. Кажется, что она сейчас просто упадёт в обморок от переполняющей её красоты, захлебнётся ей и умрёт. Прямо здесь, на пороге, у ног ненавистного лорда Малфоя.       — Какая вы, однако, впечатлительная, — насмешливо замечает он. Стоит чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и наблюдает за ней с ленивым, снисходительным интересом.       Гермиона заставляет себя расправить плечи и встретиться с ним взглядом.       — Можете ёрничать сколько угодно, — отрезает Гермиона, — но мне не стыдно признать, что ваша библиотека действительно производит впечатление. Она... — Гермиона ещё раз окидывает взглядом пространство и не находит другого слова: — ...великолепна.       Малфой ухмыляется — криво, довольно.       — Ну ещё бы ей не быть великолепной. Она ведь моя.       Надменная, самовлюблённая скотина.       — Проходите, располагайтесь, — произносит он с тяжёлым театральным вздохом и делает пригласительный жест рукой. Гермиона, сжав зубы, следует за ним.       Входные двери расположены на небольшом возвышении. Вниз ведёт широкая плавная лестница. Боком к окнам стоят два кресла с изящными изогнутыми ножками. Между ними — небольшой инкрустированный столик в восточном стиле, перламутр и черепаховый панцирь, а рядом — высокие торшеры с чуть оплывшими зачарованными свечами, горящими ровным, не мигающим пламенем.       Шагах в десяти от этой гостиной зоны примостился длинный стол и пара стульев. Они совершенно не вписываются в интерьер — слишком простые, аскетичные, — и именно на них и указывает Малфой.       — Таппи подготовил вам рабочее место, — сообщает он.       — Таппи? — эхом переспрашивает она.       — Мой личный домовик, — объясняет Малфой и зовёт, не повышая голоса: — Таппи!       Хлопок — и у ног Гермионы появляется маленький эльф в наволочке, повязанной на манер туники.       — Хозяин Люциус звал Таппи? Таппи пришёл! — эльф почтительно склоняет голову, искоса поглядывая на Гермиону. В его огромных, как плошки, глазах читается острое любопытство.       — Таппи, это мисс Гермиона Грейнджер. Она... — Малфой кривится так, словно это не он сам предложил ей взаимовыгодное сотрудничество, а она навязалась ему. Выпросила. Вымолила. — Какое-то время она будет работать в библиотеке.       — Таппи приветствует мисс Гермиону Грейнджер в поместье Малфоев! — торжественно произносит эльф. Голос его дребезжит от важности момента, и Гермиона невольно улыбается.       — Здравствуй, Таппи, — кивает она. — Я очень рада познако...       — Ну и хватит любезностей на сегодня, — резко обрывает её Малфой. — Свободен! — приказывает он, небрежно взмахивая рукой, и эльф молниеносно исчезает.       Гермиона поджимает губы.       — Вы так и будете стоять столбом? — раздражённо интересуется Малфой. — Может, уже соизволите ознакомиться с дневниками?       Гермиона вздрагивает. Дневники. Дневники Мнемоны Рэдфорд. Гермиона едва ли верит, что это происходит на самом деле: что она так легко нашла их, и что, возможно, уже через пару недель она найдёт способ вернуть родителям память... О, Мерлин, помоги.       Гермиона подходит к столу. Взгляд скользит по аккуратно сложенным пергаментам для записей; по чернильнице из красного янтаря, на крышке которой выгравирован герб Малфоев; по серебряному пресс-бювару с ручкой в виде змеи... И по стопке дневников в зелёных кожаных переплётах с торшонированными обрезами.       Раз, два, три, четыре... Боже! Четыре тома! Четыре огромных талмуда толщиной с её руку. Чёрт.       Гермиона озадаченно закусывает губу, и Малфой безошибочно считывает её растерянность.       — Что? Не знали, что мадам Рэдфорд была той ещё графоманкой?       Гермиона демонстративно не отвечает на его злорадство. Молча смотрит на обложку верхнего дневника и проводит пальцами по тиснёному гербу Рэдфордов: сова с расправленными крыльями, три геральдические лилии и девиз «Tantum scimus, quantum memoria tenemus».       Так, ладно, это ничего, ничего... Дневников много, да — значительно больше, чем она себе представляла, но это ничего. Объём работы никогда не пугал её. Она и не с таким справлялась. Да, это займёт чуть больше времени, чем она думала, но она быстро читает, и недели две ей вполне хватит, чтобы всё изучить.       Она думает, что это — не проблема. Думает, что она вполне способна выдержать Малфой-мэнор и его хозяина в течение каких-то двух недель. Ну, может, трёх.       А потом она открывает наугад страницу дневника. И ахает.       Медленно, словно в вязком кошмаре, Гермиона перелистывает дневник. Тёмные строчки убористого почерка расплываются перед глазами, и жаркая, удушающая волна замешательства ползёт по её шее и щекам красными пятнами.       — Что с вами? — удивляется Люциус Малфой. В голосе его звучит искренняя, почти комичная растерянность. Он даже моргнул, явно сбитый с толку её поведением.       — Я... Я не знала, что дневники на французском, — хрипит Гермиона.       Малфой приподнимает бровь. Очень медленно. Очень выразительно.       — И что?       — Я не знаю французского языка, — отвечает она упавшим голосом. — А заклинания перевода... они... такие неточные.       Мерлин, это не недели. Это месяцы работы! Месяцы в этом доме...       — Как можно не знать французский? — хлопает глазами Малфой, и Гермиона почему-то уверена, что он даже не издевается. Он искренне не понимает. Для таких, как он, не знать чёртов французский всё равно что не уметь дышать.       — Я... Возможно, я могла бы взять их домой и изучить там?       Это звучит почти как мольба. Жалкая, унизительная мольба, и Гермиона ненавидит себя за этот тон. Ненавидит свою слабость, свою зависимость, свой дрожащий голос.       — Исключено! — выплёвывает Малфой. — На дневниках стоит защита. Родовая магия не позволит вам ни вынести книги из библиотеки, ни скопировать их. И я — не позволю.       Гермиона опускает плечи и чувствует себя страшно маленькой и такой неуместной среди этой запредельной роскоши и древней родовой магии; среди шкафов с тысячами книг, среди змей, драконов и латыни под потолком.       — Но я не... Кхм... — она сглатывает ком в горле, лихорадочно ища выход. — Ладно, хорошо. Но я могла бы позвать переводчика, и мне не пришлось бы...       — Куда, позвольте спросить, позвать? В мою библиотеку? — глаза Люциуса Малфоя угрожающе сужаются. Он подаётся вперёд, и Гермиона инстинктивно делает шаг назад. — Я вроде бы ясно дал понять, что никто не должен знать о том, что эти дневники находятся у меня. Что вам непонятно в этом условии?       — Но я...       — Мисс Грейнджер, вы, кажется, не понимаете, какой чести удостоились. Стены этой библиотеки ни разу за сотни лет не видели... маглорождённых. Сюда приглашали лишь учёных и магов высшего порядка. Ваше нахождение здесь само по себе нелепость. Я готов на время с этим смириться, но никого больше я здесь не потерплю. Так что или переводите дневники сами, или прямо сейчас можете убираться отсюда. Как я уже сказал: вы мне не особо-то и нужны, — он чеканит каждое слово, как приговор, и Гермиона прикусывает щёку.       Мамина улыбка. Папины объятия. Вдох. Выдох.       — В таком случае боюсь, что мне нужно будет время для перевода. Возможно, месяца полтора... или два, — почти шепчет она, а Малфой брезгливо кривится.       — Это ваша проблема, — фыркает он. — Можете сидеть с этой пыльной макулатурой в обнимку сколько угодно. Приходите в понедельник к пяти часам, я открою вам камин.              — Но я хотела...       — В понедельник! В пять! — повторяет он с нажимом, и тон его не предполагает возражений. — Таппи! — зовёт он, и эльф мгновенно появляется возле хозяина. — Проводи мисс Грейнджер до камина и проследи, чтобы она ничего не трогала по дороге, — бросает напоследок Люциус Малфой и уходит.       Таппи шевелит ушами и выжидающе смотрит на Гермиону, а она вздыхает и снова проводит ладонью по обложке. А затем поднимает взгляд на потолок: прямо над ней раскинул исполинские перепончатые крылья Гебридский чёрный дракон. Чешуя его отливает антрацитом и багрянцем, из приоткрытой пасти вырываются языки ало-золотого пламени, а блестящие лиловые глаза зловеще сверкают.       Что ж. Per aspera ad astra.       Она справится. Справится. В конце концов, она летала на драконе. А Люциус Малфой точно не страшнее дракона.       Ведь так?

✦✦✦✦✦

      Мама подстриглась.       Это первое, что замечает Гермиона, заглядывая с улицы в приоткрытое окно маленького двухэтажного домика, увитого плющом.       Она купила этот дом для родителей, потратив все причитающиеся ей к Ордену Мерлина деньги. Родителям надо было где-то жить после переезда из Австралии, а о возвращении в старый дом не могло идти и речи, ведь Гермиона стёрла память им, но не соседям, и кто-нибудь обязательно поинтересовался бы, куда делась неугомонная девчушка Грейнджеров.       Та, о которой они ничего не помнят.       Старый дом, дом её детства, стоит запечатанным, как склеп, под маглоотталкивающим куполом. После войны Гермиона была там лишь раз — когда плела эту защиту. Поздней ночью, захлёбываясь слезами.       Дом пуст. И словно спит. Спит и ждёт, когда Гермиона всё исправит.              И она исправит. Должна исправить.       Гермиона стоит под окном и смотрит на маму: Джин Грейнджер готовит ужин и смотрит по телевизору какое-то глупое шоу, а Гермиона подглядывает за ней, прячется, как преступник, задумавший злодейство, и женщина, словно чувствуя что-то, поворачивается к окну и смотрит на улицу — смотрит прямо туда, где в тени живой изгороди под Дезиллюминационным заклятием стоит забытая ей дочь.       — Что такое, дорогая? — Ричард Грейнджер заходит на кухню и обнимает жену за плечи.       — Опять ощущение, что за мной кто-то подглядывает, — хмурится она и ведёт плечом.       Гермиона до боли прикусывает щёку и вглядывается в лица родителей: папа совсем не изменился; он всё так же худ и улыбчив, разве что у глаз прибавилось несколько тонких лучиков-морщинок, а вот мама...       Джин Грейнджер подстриглась. Волосы, которые прежде тяжёлой волной струились по спине, теперь едва достают до плеч. Она зябко ёжится, нахмурившись, смотрит в окно, нервно заправляет короткую кудрявую прядку за ухо. Ей идёт, но Гермиона помнит маму только с длинными волосами, и что-то в груди болезненно сжимается. Потому что её мама никогда не стриглась так коротко. Никогда. Она только подравнивала кончики, а затем убирала локоны в изящную «ракушку».       Но эта женщина в окне — не её мама. У этой женщины нет дочери и никогда не было. Она не читала ей на ночь сказки, не дула на разбитую коленку, не расчёсывала непослушные волосы, приговаривая: «Ну, кудряшка, потерпи». Как и этот мужчина рядом — не её отец: он никогда не учил её кататься на велосипеде, не дарил рыжего котёнка, не говорил, что она самая прекрасная девочка на свете.       Это не её родители. Это чужие люди с их улыбками. И в этом виновата она.       Вдох. Выдох. Вдох...              — Я всё исправлю, мам, — шепчет Гермиона и отступает в тень. — Я верну тебе память. Я всё исправлю.       Даже если для этого придётся спуститься в ад.

✦✦✦✦✦

      Джордж курит.       Сидит, поджав колени, на старой скамейке, смотрит на багровые разводы заката, и полупрозрачная дымка вьётся вокруг него, закручиваясь в замысловатые спирали.       Традиционный субботний ужин в Норе проходит, как обычно: с шумом, гамом, смехом. Джордж в этой кутерьме ускользает из-за стола почти незаметно. Но Гермиона замечает. И идёт за ним. Снова.       Гермиона даже не помнит, когда это началось. Просто однажды вечером она молча садится рядом с ним на эту скамейку. Джордж так же молча протягивает ей пачку сигарет. Она качает головой. Он коротко кивает и убирает пачку в карман. И они сидят рядом, не говоря друг другу ни слова, наблюдая, как небо медленно меняет окрас с нежно-розового на багровый с разводами.              В следующую субботу всё повторяется. И в следующую. И в следующую.       И вот теперь Гермиона снова наблюдает, как бледно-серый дым медленно расползается на фоне яркого заката и думает о том, что Джордж и сам стал серым, как этот дым, будто цветность его выкрутили на минимум. И кажется, он единственный, кто видит, что она такая же серая.       — Кажется, я заключила сделку с дьяволом, — тихо говорит Гермиона, садясь рядом.       Джордж не поворачивает к ней головы. Затягивается, выдыхает дым через ноздри и отрешённо смотрит на заходящее солнце.       — Ради чего?       Гермиона ведёт взглядом по тонкому профилю Джорджа и думает о том, что он теперь всегда будто выглядит в профиль. Будто Фред придавал ему объём, а один он — нарисованная на бумаге картинка в чёрно-белых тонах, плоская, неживая.       — Ради того, чтобы исправить одну ошибку.       Джордж молчит. Затягивается. Выдыхает дым.       Последние лучи меркнут.       — Жаль, этот дьявол не явился мне. Мы бы нашли что обсудить, — шепчет он, и сердце Гермионы разрывается от боли.