Глава 1. Второй шанс

***

Пожар потушили, но то, что загорелось в тот вечер в груди у двоих незнакомцев, не исчезло. Оно тлело под пеплом, ждало своего часа, копило силы. Сначала их разбросало по разным больницам, потом по разным домам, потом по экранам ноутбуков — дистант, бесконечные онлайн-уроки, лица в квадратиках приложения. Он не включал камеру. Она не искала его в списках участников. Решила — что тот вечер принес им обоим столько боли и страха, что лучше бы им вообще больше не пересекаться.

***

В августе, как и обещали преподаватели, учеников перевели по разным корпусам, классы переформировали заново. Как мозаику собрали из тех, кто жил неподалёку. Никто не знал, кто окажется рядом. Сегодня был первый день второго семестра старшей школы. Виен подошла к доске со списком и пробежалась глазами по фамилиям. Несколько знакомых имён. Остальные — нет. — Ну, хоть что-то, — вздохнула она и пошла искать свой кабинет. Она выбрала место у окна, на предпоследнем ряду, потому что любила, когда падал свет. Достала учебники, выровняла стопку, посмотрела в окно. Тополь ещё не сбросил листву — золотую, шуршащую, почти прозрачную на просвет. Солнце делало её волосы светлее, чем они были на самом деле, они отливали золотом. За первой партой галдели парни. Точнее, галдел один из них. Высокий, с чёрными волосами, которые постоянно падали на лоб. Он что-то рассказывал, жестикулировал, смеялся. Друзья вокруг него слушали, тоже хохотали. — Тэхен, — услышала она. Голос — чей-то чужой, из класса. И в ответ — громкий смех. Она подняла голову. Он отмахнулся, продолжая болтать. Виен смотрела на него и думала: «С этим лучше не связываться». Весь вид говорил — проблемный. Драчун, хулиган, вечный нарушитель тишины. Как обычно. А потом она узнала его, глаза расширились, зрачки тоже, сердце пропустило пару ударов, а внизу живота скрутило мышцы, как скручивает от страха. И мир внутри неё... не рухнул. Нет. Он просто замер. Как тогда, в пожаре, когда она смотрела в его чёрные глаза, в которых отражалось пламя. Тот самый парень. Из пожара. «Это он. Тот самый. Слава богу, живой. А я думала… я боялась… Господи, сколько же мы не виделись. Он изменился? Нет, всё тот же. Те же волосы, тот же смех. Он жив. Он здесь. И он… не помнит меня. Конечно, не помнит. Зачем ему помнить какую-то девочку из пожара?» Тот, кто лежал под арматурой и хрипел «помогите». Который прыгнул на дерево с третьего этажа — и сломанной рукой всё равно поймал её. Который держал её за руку, успокаивая, пока вокруг полыхала школа, и у него не дрогнул ни один мускул. Она помнила всё. Каждую секунду. Каждый вздох. Как он сказал «доверься мне» — и она прыгнула в пустоту. Как они сидели на дереве, держась за руки, и смотрели, как горит мир. Тот, чьё лицо в свете пламени она запомнила навсегда. Она не видела его с того самого злосчастного вечера. В больнице он был в реанимации, к нему не пускали, да и к тому же, вокруг платы стояла охрана, присланная его отцом. Прошло почти полгода, она почти забыла, как он выглядит. А теперь он сидел здесь. Смеялся. Будто не лежал месяцы в реанимации. Будто тогда его жизнь не висела на волоске. «Он не помнит меня. И не надо. Так будет лучше». Но внутри уже всё дрожало. Не от страха. От чего-то другого. От того, чему она ещё не знала названия. Отвернулась к окну. Решила, что это к лучшему. Но сердце уже ёкнуло так же, как тогда, в дыму. И под ребрами заныло. И почему-то захотелось плакать.

***

Через десять минут после звонка вошла учительница. Невысокая, строгая женщина в очках, которую в этой школе боялись даже старшеклассники. Нервничала — суета из-за переводов и переезда в новый корпус била не только по ученикам, но и по учителям. Теперь учителя не разрешали ребятам засиживаться допоздна, проверяли, что в классе никого не осталось, все безопасно покинули школу и пошли по домам. — Ким Тэхен, — сказала она, не повышая голоса. — Ты решил, что уроки пения будут в твоём исполнении? В классе затихли. Тэхен замолчал, но улыбка с его лица не исчезла. — Пересаживаю тебя. Чтобы рот закрылся хотя бы на сорок минут. Болтай на перемене сколько угодно, но на уроках будь добр, включай интеллигента, — она обвела взглядом класс и остановилась на Виен. — Ли Виен, подними руку. Виен подняла. Сердце остановилось, ей богу, остановилось в тот момент. — Садись к ней. И чтобы я тебя не слышала, Ким Тэхен. Он встал, не спеша собрал свои вещи, перекинул рюкзак через плечо и пошёл к её парте. Друзья проводили его улюлюканьем. Он показал им средний палец, не оборачиваясь — но без злобы, так, по привычке. Плюхнулся на стул справа от неё.

***

«Это она. Точно она. Я не ошибся. Те же волосы, светлые, как тогда, в пыли. Те же глаза — я ни у кого таких не видел. Она жива. Она здесь. И она… не хочет, чтобы я знал. Не хочет вспоминать. Ладно. Я буду молчать. Буду просто сидеть рядом. Может, когда-нибудь…»

***

— Привет, соседка, — сказал он как можно беззаботнее. Не глядя на неё. Боялся — если посмотрит в глаза, она всё поймёт. — Привет, — ответила она, уставившись в учебник. Она чувствовала его запах. Что-то свежее, древесное, с нотками цитрусов. И тепло — он сидел так близко, что их локти почти касались. — Не боись, я не кусаюсь, — усмехнулся он, заметив, как она напряглась. Виен ничего не ответила. Только подвинулась чуть ближе к окну. «Он не помнит, точно», — повторила она про себя. — «И не надо. Пусть будет просто сосед по парте». Человек, которого она спасла из-под завала, снова сидит рядом. Тот пожар, который, как она думала, давно потух, тлел под пеплом. А стоило ему сесть рядом — подул ветер....

***

А он узнал её сразу. Как только она вошла в класс. Те же светлые волосы. Те же голубые глаза — он ни у кого таких не видел. Она была той самой девочкой, которой он обязан жизнью. Он хотел подойти. Сказать: «Ты помнишь меня? Спасибо. Ты спасла мне жизнь». Но увидел её испуганный взгляд — и передумал. Помолчи, Тэхен, — сказал он себе. — Она и так натерпелась. Нечего ворошить прошлое. Помнит — хорошо. Забыла — и слава богу. Но он не мог отвести от неё взгляд. И когда учительница пересадила его — не стал спорить. Даже обрадовался.

***

Первые две недели они почти не разговаривали. Он болтал с друзьями через проход, пока никто не видел. Она делала вид, что усердно учится. Но краем глаза замечала — как он откидывает волосы со лба, как стучит ручкой по столу, когда злится, как его пальцы, длинные и сильные, сжимают тетрадь, если что-то не получалось. Маленькие привычки. Она запоминала их, сама не зная зачем. Иногда они касались друг друга, ногами под столом, локтями, тогда обоих будто прошибало током. Тэхен отсаживался подальше, А Виен усерднее начинала выводить буквы в тетради. Никто из них не знал, как назвать то, что между ними происходит. Может быть, это был страх, старые воспоминания, благодарность?… А может быть, то самое чувство, которое не нужно называть. Которое просто есть.

***

Однажды на перемене он нарисовал на уголке её тетради маленького кота, пока она болтала с подружками. Она заметила не сразу. Прочитала надпись: «Виен». — Что это? — спросила она. — Ты, — ответил он, не поднимая головы от телефона. — Я похожа на это? — Конечно, нет, ты лучше. Хотя кот прикольный, — он поднял глаза. — У тебя такое лицо… будто тебе на всё плевать. Даже ни разу не взглянула на меня. — А я должна на тебя смотреть? — Нет, — он снова уткнулся в телефон, улыбаясь. — Но могла бы. Она хотела съязвить — что-то острое, колкое, чтобы поставить его на место. Но вместо этого улыбнулась. Просто улыбнулась — и поняла, что не может остановиться. — А ты похож на того пса. Он оторвался от телефона. — На какого? Она кивнула в сторону окна. Там, в конуре, сидел лохматый пёс — косой, странный, вечно орущий на прохожих. Никто его не боялся, потому что он лаял только от бессилия. Он посмотрел на пса. Потом на неё. И засмеялся. Громко, открыто, так, что несколько человек обернулись. Этот смех она запомнила на всю жизнь — низкий, раскатистый, счастливый. Он смеялся так, будто она сказала что-то невероятно остроумное. Хотя сказала она несвязный бред, то, что первое пришло в голову. — Справедливо, — сказал он, отсмеявшись. — Но я хотя бы кусаюсь, когда надо. А этот — только лает. — Проверю, — выпалила она вообще без раздумья. — Проверяй. В этом «проверяй» было что-то такое, от чего у неё внутри снова всё перевернулось.

***

Рисунки стали их тайным языком. Каждый раз, начирикав в её тетради нечто, он толкал её в плечо, намекая, чтоб она глянула на очередной его шедевр. — Ну и что это? Ты сам-то не устал? Лучше б делом занялся, книжку вон почитай, может, что путное получится, — отвечала она. Но он знал — она довольна. А он был очень доволен собой. — А что такого? — он пожал плечами, но было видно — ждал реакции. — Тебе бы в художники пойти. Молоко клубничное будешь мне покупать на заработанные деньги. Он отвернулся к доске, но уголки губ дрожали. Сдерживал улыбку. Не мог — и это было самым прекрасным, что она видела в своей жизни. Виен посмотрела на рисунок ещё раз. Тихонько улыбнулась, чтоб он не заметил, тогда она впервые подумала: «Кажется, влюбляюсь, вот глупая». Ви прекрасно видела, как на Тэхена смотрят девчонки, и не только из ее класса, на их парте постоянно оказывались какие-то записки для него, сладости, напитки. К нему подходили, чтобы взять номер телефона, в столовой постоянно кто-то хотел сесть с ним, но он дружелюбно отказывал, говоря, что ждет друзей. Ви понимала, что он если не самый популярный в их школе, но точно в тройке тех, кому достается внимания больше всего. Но тем не менее, он ей нравился совсем не по тем причинам, по каким нравился другим девочкам.

***

Она не знала, что зарождающееся чувство разрастётся, заполнит её целиком, не оставит места для сомнений. Не знала, что этот шумный парень с чёрными волосами и вечной усмешкой на губах станет для неё всем. Не знала, что через год она будет стоять на коленях и рыдать от того, что он пропал. Не знала, что пять лет спустя он всё ещё будет носить её звезду на шее — ту самую, которую она сорвала с себя в новогоднюю ночь и вложила в его ладонь. Она ничего не знала. Она просто сидела на уроке, болтала ногами, смотрела в окно и чувствовала его взгляд на своей щеке. И ей было тепло. И хорошо. И спокойно. А он смотрел на неё и думал: «Какая же она красивая, когда улыбается. Жалко, что не мне». Он помнил всё. Её голос в дыму, её трясущиеся руки. И как она смотрела на него потом, на дереве, когда они держались за руки и смотрели на огонь. В её глазах не было страха. Только решимость. И какой-то странный свет, которого он не видел ни у кого. Он хотел тогда коснуться её лица. Одернул руку. Подумал: «Не время. Не место». А теперь — время? Место? Он не знал. Знал только, что не может отвести от неё взгляд.

***

Она заметила это не сразу. Он просто сидел рядом. Ничего особенного. Иногда задавал вопросы по математике — коротко, по делу. Иногда молчал весь урок. Но где-то к середине октября она начала чувствовать его взгляд, тогда он просто перестал прятать его, а смотрел внимательно, ожидая, что она повернется, обратит на него внимание. И поначалу видели это все кроме нее самой. Он смотрел, когда учительница объясняла новую тему. Когда она писала в тетради. Когда поправляла волосы, падающие на лицо. Сначала она думала — что он это от скуки. С друзьями ему больше не разрешали болтать, вот он и глазел по сторонам. Но потом заметила: он смотрел только на неё. Она стала поворачиваться — он отводил глаза. Делал вид, что смотрит в окно, или на доску, или в свой телефон под партой. Но через минуту — снова. — Что ты всё время смотришь? — спросила она однажды шёпотом, не поднимая головы от тетради. — Ничего, — ответил он так же тихо. — Врёшь. — Может быть, — она услышала улыбку в его голосе. — А тебе неприятно? Она подняла глаза. Он смотрел прямо на неё — без насмешки, без вызова. Просто смотрел. И ждал ответа. И она подумала: «Скажу правду. Хотя бы раз». — Нет, — сказала она. И сама удивилась тому, как легко это слово вырвалось. Он кивнул. И продолжил смотреть. Она больше не спрашивала.

***

К концу октября она привыкла к его взгляду. Он стал частью урока — как скрип мела по доске, как шум за окном, как запах его парфюма, который она уже научилась различать среди сотни других. Она больше не краснела. Не отводила глаза. Иногда даже ловила себя на том, что ловит его взгляд в ответ. Она привыкла к нему. К его молчанию. К его серьёзному лицу. К тому, как он иногда смотрел на неё — долго, внимательно, будто запоминал. Будто боялся забыть. Она привыкла к его голосу — низкому, бархатному, который заставлял её внутренности сжиматься. Она привыкла, что он рядом. И начала бояться, что однажды его не будет, что однажды он будет так смотреть не на нее и так говорить не с ней, а с какой-то другой девушкой.

***

Незаметно для нее самой он начал провожать ее до дома. Сначала шел вдалеке, потом ближе, потом еще ближе, а потом и вовсе - резво подхватывал ее сумку, убегая, кричал "Догоняй". Она выбегала из школы за ним, для приличия ругая его, а сама улыбалась как идиотка. Он долго стоял под фонарём около дома, засунув руки в карманы, смотрел на её окно. Она — на него через щель в шторе, прижавшись к стеклу лбом. Она не знала, что он чувствует то же самое: что эти проводы стали для него смыслом дня. — Ты правда живёшь где-то тут? — спросила она однажды. — Правда, — ответил он, не глядя. — Тебе же в другую сторону. Он остановился. Повернулся к ней. В темноте его лица было не разглядеть, но она чувствовала — улыбается. — Поймала, — сказал он. — Зачем ты врёшь? — Не вру, — он сделал шаг ближе. — Просто… не хочу, чтобы ты шла одна. — Со мной всё будет в порядке. — Я знаю, — ответил он. — Потому что я рядом. В этом «потому что» было всё. И обещание. И признание. И та тихая уверенность, которая рождается только тогда, когда ты уже однажды держал человека за руку. Тэхен постепенно раскрывался перед ней, давая привыкнуть к нему такому, какой он есть настоящий. Ви с трепетом ловила каждый такой момент. Он видел, что она перестала прятать от него глаза, отворачиваться, начала смеяться над его шутками на уроках. Она стала показывать свой характер, который интересовал его с каждым днем все больше. Ви была необычной, мама у нее была из России, папа местный кореец. Тэ как-то услышал ее разговор с одноклассницами, которые спрашивали о цвете ее глаз. Парень буквально цеплялся за каждую ниточку, когда слышал что-то о ней.

***

На физре в ноябре они играли в вышибалы. Учитель разделил класс на пары — случайным образом, по списку. Виен и Тэхен оказались вместе. Она стояла за его спиной, он — перед ней. Защищал. Мяч летел со всех сторон. Он отбивал — локтем, плечом, грудью. Не давал попасть в неё. — Мог бы и увернуться, — сказала она, когда очередной мяч прилетел ему в бок. — А ты бы поймала? — Я бы отбежала. — А ты не отбегай от меня, бестолку, все равно догоню. Они выиграли. В последнем раунде он поймал мяч одной рукой — той самой, сломанной когда-то, — и замер. Весь класс зааплодировал. Она смотрела на его спину, широкую, напряжённую, и думала: «Он не изменился. Всё так же защищает. Всё так же не отбегает». После игры она спросила: — Рука не болит? — Какая? — Та, которую ты сломал тогда… Он замер. Посмотрел на неё. Долго. Впервые за всё время — не отводя взгляда. — Ты все-таки помнишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — А ты думал, я забыла? Он усмехнулся. Но усмешка вышла грустной. — Думал, тебе лучше забыть. — Всякое бывает, — сказала она. — Но это — не тот случай. Он хотел что-то ответить, но не успел — учитель позвал его забирать мяч. А она осталась стоять и чувствовать, как внутри разгорается что-то большое, тёплое, почти страшное. Она не знала, как это называется. Любовь? Слишком громко. Симпатия? Слишком плоско. Она просто знала — без него рядом воздух становится пустым и краски мира блекнут.

***

В конце ноября Виен сидела на скамейке у школьного двора, ждала, когда Тэхен выйдет после разговора с учителем. Они как обычно должны были вместе идти домой. Она листала книгу, не читая — просто смотрела в строчки, думая о нём. Сегодня она специально принарядилась, сперла у мамы духи, самые вкусные, накрутила локоны. В общем была во все оружия готова. Она сидела, крутила на пальце локон, думая о том, обратил ли он внимание?… И не заметила, как со стороны пустыря выбежала собака. Большая. Чёрная. С рычанием, от которого кровь стынет в жилах. Она подняла голову — и увидела её прямо перед собой. Пасть открыта, глаза злые, шерсть дыбом. Времени на страх не было. Только пустота в голове и одна мысль: «Не успею». Всё случилось за секунду. Чьи-то руки схватили её за плечи, рванули назад, прижали к груди. Рывок в сторону — и она услышала, как кто-то зарычал. Не собака. Человек. Тэхен. Он стоял между ней и псом, заслоняя её всем телом. Собака кинулась — он выставил руку, и зубы вцепились ему в плечо. Прямо в кожу. Прямо в куртку. Она слышала, как трещит ткань. Как он сжимает зубы, чтобы не закричать. — Беги, — сказал он спокойно. Она не побежала. Не смогла. Он ударил собаку второй рукой — сильно, точно, — и та, взвизгнув, отпустила плечо и скрылась за углом. Тэхен обернулся. На его куртке темнело пятно. Расползалось по ткани, как цветок, который распускается не ко времени. Кровь. Много крови. — Ты сумасшедший, — прошептала она. — Ты… — Живой, — перебил он. Побелел, губы потеряли цвет. — Главное — ты. Ты цела? Она не ответила. Не могла. Схватила его за здоровую руку и потащила к себе домой.

***

Она не помнила, как довела его. Помнила только, что держала за руку — левую, ту, которая не была в крови, — и всё твердила: «Ты дурак, зачем ты полез». А он молчал. Иногда сжимал её пальцы в ответ — слабо, но так, что у неё внутри всё переворачивалось. Дома она усадила его на диван. Мама была на работе, папа тоже. Никого. Только они. — Снимай куртку. Он послушался. Стянул — медленно, потому что плечо болело. Остался в футболке. Рукав был порван и пропитан кровью. — Футболку тоже. Он поднял на неё глаза. Тяжёлые, чёрные, с каким-то новым выражением. — Виен… — Снимай. Он стянул футболку через голову, она помогала, потому-то самому ему было трудно справиться. Рана была глубокая. Рваная. Из неё всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с потом и грязью. Виен смотрела на это и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Боже, Тэхен… — Не плачь, — сказал он тихо. — Не надо. Я живой. Мы оба живые. Она сглотнула. Заставила себя взять себя в руки. Аптечка была в ванной. Она принесла её, достала перекись, вату, бинт. Руки дрожали, но она заставляла их слушаться. Села рядом с ним на диван. Так близко, что чувствовала его дыхание. — Будет больно. — Плевать. Делай. Она обрабатывала рану. Промывала, убирала грязь, накладывала мазь, дула, чтоб хоть немного облегчить боль. Пальцы касались его кожи — горячей, напряжённой. Он не вздрагивал. Не зажмуривался. Смотрел на неё. Всё время, пока она возилась с его плечом, он смотрел на неё. Она бинтовала. Медленно, сосредоточенно. Её пальцы скользили по его плечу, по ключице, по лопатке. Она чувствовала, как под её прикосновениями он замирает. Как перестаёт дышать. Тэхен сидел не шевелясь. Боялся даже моргнуть. Никто никогда так не делал. Никто не обрабатывал его раны. Никто не боялся сделать ему больно. Никто не сидел рядом, с дрожащими руками и мокрыми глазами, и не шептал: «Сейчас, потерпи, уже почти всё». Он привык сам. С раннего детства, когда мамы не стало. По сути рос он без отца, ему было плевать, кормил, поил, давал денег, всё. Он заливал царапины перекисью и заматывал бинтом, даже не морщась. А тут… «Она опять. Опять помогает. А я даже спасибо нормально сказать не могу. Язык не поворачивается. Страшно. Страшно, что если скажу — она уйдёт. А я не хочу, чтобы она уходила. Никогда». Он чувствовал её дыхание на своей шее. Запах её волос — сладкий, цветочный. Её пальцы — мягкие, нежные. И от этих прикосновений у него внутри всё переворачивалось. Сердце сначала замерло. А потом забилось так, что, наверное, было слышно на всю улицу. «Зачем ты это делаешь? Почему ты так добра ко мне? Я не заслужил такого» — Готово, — сказала она, отстраняясь. — Готово, Тэхен. Не снимай повязку хотя бы день. И к врачу надо. Вдруг швы нужны. И прививку от столбняка. Собака бездомная, наверное. А вдруг бешеная? Ты подумал? Она говорила и говорила, потому что если бы замолчала — разрыдалась бы. А плакать при нём не хотела, больно было ему, рыдать она…. Он слушал. Смотрел на неё. На её русые волосы, растрёпанные, которые она всё время поправляла. На её глаза — голубые, влажные, с красными белками от сдерживаемых слёз. На её губы, которые она кусала, чтобы не дрожали. — Виен, — сказал он. Она замолчала. — Иди сюда. Он взял её за руку — здоровой рукой, левой, — и потянул к себе. Она не сопротивлялась. Опустилась рядом, почти прижалась. Замерла в сантиметре. В этом сантиметре было всё. — Ты меня спас, — сказала она шёпотом. — Снова. — Не «снова», — ответил он. — Всё ещё. Я тебя всё ещё спасаю. А ты мне жизнь спасла в пожаре. Шваброй, представляешь? Она усмехнулась сквозь слёзы. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Он посмотрел на неё. На её глаза, на губы. И подумал: «Я хочу оберегать её. С того момента, как она дала обратный отсчет: «на счёт три». Я просто не знал, как это назвать». — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответил он. — Всегда буду защищать. Бог сильно в меня верит, раз доверил мне твою душу. Запомни. Она запомнила. Потом он надел футболку — аккуратно, чтобы не задеть повязку. Накинул куртку. Встал. — Проводить тебя? — спросила она. — Нет, — он усмехнулся. — Это моя забота — провожать тебя. У двери остановился. Обернулся. — Красиво, — он дернул подбородком и как-то суетно и неуверенно покрутил пальцем, будто крутит локон. И вышел. Виен осталась стоять в прихожей. Прижалась спиной к стене. Смотрела в закрытую дверь и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она прижала ладонь к груди. И улыбнулась. Заметил. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак. И заплакала. От облегчения. Уже ночью, укутавшись в кровати, она зашла в его профиль с соцсети. Глаза сверкнули, она и не заметила как уснула, глядя на его фото. Ви видела, как он старается, как при любой опасности пытается помочь. Только вот одно ее беспокоило. Он так хотел отблагодарить ее или была другая причина?

***

После того случая он стал ещё внимательнее. Перестал шуметь на уроках. Ну, почти. Начал писать аккуратно — раньше его тетради были похожи на чёрные пятна, а теперь появились более-менее читаемые записи. Каждый день на перемене он подходил проверить, как её дела. Не говорил ничего особенного. Просто смотрел, как она переписывает домашку, и молчал. — Ты что, прилип? — спросила она однажды. — Может быть, — ответил он. И не ушёл. Однажды утром на её парте стоял пакет. Внутри — клубничное молоко. Её любимое. Она подняла глаза на него. Он сидел, уткнувшись в телефон, делая вид, что не имеет к этому никакого отношения. — Это ты? — спросила она. — Что — я? — не поднимая головы. — Молоко. — Понятия не имею, о чём ты. Она улыбнулась. Открыла пакет и сделала глоток. Холодное, сладкое — самое вкусное молоко в её жизни. — Спасибо, — сказала она. Он ничего не ответил. Но краем губ усмехнулся.

***

Рука заживала медленно. Каждый день она проверяла повязку, меняла бинт, смотрела, нет ли воспаления. Он приходил после школы к ней домой — мама уже знала, что у неё появился друг, и не задавала лишних вопросов. — Скоро заживёт, — сказала она, накладывая свежий бинт. — Шрам останется. — Пусть, — ответил он. — Будет память.

***

Когда рана затянулась, он снова начал носить её сумку. Теперь он просто протягивал руку, и она отдавала. Без слов. Их вечера снова стали общими. Он провожал её до дома, она смотрела в глазок, как он уходит. Всё стало глубже. И страшнее. Потому что теперь она знала — он рискнет всем, если она будет в опасности.

***

Она влюблялась. Глупо, по-девичьи, со вздохами и глупыми улыбками, которые приходилось прятать за учебником. Она думала о нём перед сном. Он снился ей. Она прокручивала в голове каждую их фразу, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Она стала чаще обращать внимание на то, как он смотрит на неё, как его голос становится тише, когда они остаются вдвоём, как он специально приходит пораньше, чтобы застать её в классе одну. Он — любимец школы, который дрался с каждым, кто косо посмотрит. Которого боялись младшеклассники и уважали старшие. Который никогда ни перед кем не извинялся и никого не слушал. А он нёс её розовую сумку. И покупал клубничное молоко. И стоял под фонарём, глядя на её окно. Виен надеялась, что она для него — не просто соседка по парте. И это было страшно. И прекрасно.

***

Однажды на перемене он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на неё. — Что? — спросила она, чувствуя, как краснеет. — Ничего, — ответил он. — Просто смотрю. — На что? — На тебя. Она отвела взгляд. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно всему классу. — Ты странный, Ким Тэхен. — Я знаю, — он улыбнулся. — Это ты виновата. Она хотела спросить — в чём виновата. Но не спросила. Потому что боялась услышать ответ. А ответ был простой. Он сам ещё не знал, как это назвать. Но чувствовал: с ней всё иначе. С ней он не хотел драться. Не хотел хамить. Не хотел притворяться. С ней он хотел просто сидеть рядом. И смотреть, как она пишет. И как ветер шевелит её русые волосы, когда она смотрит в окно. Он хотел быть там, где она. И не знал, что с этим делать.