Глава 16. Теория одержимости

***

Он проснулся за час до рассвета. От того, что рядом с ним было тепло. Живое тепло. Тепло, которого он был лишён пять лет. Тэхен открыл глаза. В комнате ещё было темно — только первые серые лучи пробивались сквозь шторы, делая очертания предметов мягкими. Он лежал на боку, прижавшись грудью к её спине, обнимая её так, что между ними не оставалось воздуха. Его рука тяжело лежала на её талии. Её рука — поверх его. Пальцы переплетены. Виен дышала ровно. Глубоко. Доверчиво. «Она здесь, — подумал он, глядя на её затылок, на нежную линию шеи, на родинку на плече, которую он целовал прошлой ночью». Он зажмурился. Открыл глаза. Она всё ещё была тут. Все эти годы он просыпался в пустых комнатах, в гостиницах, в машинах, в подвалах — где угодно, только не там, где хотел. А теперь — она здесь, в его руках. И ему было страшно. Не потому, что он боялся её. А потому, что он не верил, что заслуживает этого. «Ты не имеешь права, — шептал внутренний голос. — Ты вернулся — и ведёшь себя так, будто так и надо. Мы же вчера были явно не в себе, накинулся на нее с поцелуями, господи боже… лишь бы она не пожалела, как проснется». Он сжал её чуть крепче, инстинктивно, как будто боялся, что если ослабит хватку — она упорхнет. Растворится. Окажется галлюцинацией. Она не исчезла. Она всхлипнула во сне и придвинулась ближе, сама, даже не просыпаясь. Её тело помнило его. Искало его тепло. Доверялось ему. «Посмотри на себя, — шептал голос. — Ты убийца. А она — она… чистая. Она, блять, до сих пор носит твоё кольцо и верит, что ты хороший. А ты хороший? Ты хоть раз за эти пять лет сделал что-то, чем можно гордиться?» Он посмотрел на свои руки — те, что обнимали её. Шрамы на пальцах, на запястьях, на предплечьях. Каждый из них был историей. Каждая история — кровью, болью, выживанием. И ни одна из них не была такой, которой он мог бы поделиться с ней без стыда. Ни одна не делала его лучше в её глазах. Он боялся, что однажды она увидит его настоящим и в момент откажется от него, испугается. «Не отпущу, — подумал он, и в этой мысли не было сомнений. — Я не могу. Во мне не останется ничего, ради чего стоит просыпаться. Она — моё сердцебиение, — понял он вдруг. — Она — причина, по которой моё сердце ещё бьётся. Не лёгкие. Не кровь. Она». Он поцеловал её в плечо. Она пахла им и собой одновременно. И этот запах был хлеще любого наркотика. «Я искуплю свою вину, — пообещал он себе. Он не знал, как. Не знал, сколько времени это займёт. Но он знал, что будет стараться. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. — Я сделаю её счастливой. Чего бы мне это ни стоило». Он боялся, что его прошлое настигнет их. Боялся, что её любовь не выдержит его реальности — даже после того, как он рассказал почти всё. Но он не мог её отпустить. Даже если бы это было правильно. Даже если бы это спасло её от боли. Даже если бы она сама попросила. «Пусть буду эгоистом, — сказал он себе. — Пусть. Но я не отдам её никому. Ни Джину, ни своей дурацкой совести. Она — моя. Была. Есть. И будет. Всегда». Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, собственническое, почти болезненное. То, что он прятал от неё все эти годы. То, что помогало ему выживать там, где выжить было невозможно. Он не хотел, чтобы она видела эту его часть. Но он знал — она уже видела. И приняла. Не испугалась. Осталась. «Ты единственная смогла остаться. Только ты можешь смотреть на мои шрамы без страха». Она перевернулась во сне к нему лицом. Придвинулась ближе. Что-то прошептала — неразборчиво, тихо. Он не понял слов, но понял интонацию. Ему показалось, что она позвала его. Или нет. Или ему просто хотелось так думать. Он не знал, сколько просидел так, глядя на неё. Час? Два? Время потеряло смысл. «Прости, — мысленно обратился он к ней. — Прости, что я такой. Прости, что люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Прости, что сделал тебя своей одержимостью. Прости, что ты для меня — всё».

***

Виен проснулась от того, что кто-то целовал её веки. Невесомо. Едва касаясь. Как будто боялся разбудить — и одновременно не мог оторваться. Её ресницы дрогнули, и сквозь ещё сонное марево она увидела его. Он сидел рядом, на краю дивана, склонившись над ней, и смотрел на нее своими игривыми, до ужаса довольными глазами. В полумраке комнаты его глаза казались чёрными, глубокими, бесконечными. — Доброе утро, — прошептал он, целуя ее в висок. — Доброе утро, — ответила она, голос был чуть хриплым со сна. Он улыбнулся — той самой улыбкой, квадратной, от которой у неё до сих пор подкашивались колени. — Ты улыбаешься во сне, — сказал он. — Я смотрел на тебя несколько часов наверно. Ты улыбалась и что-то шептала, про меня ведь? — Самонадеянный, — она притворно нахмурилась, но губы сами растянулись в улыбке. Он поцеловал её в лоб. Потом в кончик носа. Потом в губы — долго, нежно. Его пальцы скользнули в её волосы, перебирая спутанные пряди, и она растворилась в этом прикосновении, забыв, как дышать. Она чувствовала его дыхание на своей коже, его сердце — где-то рядом с её сердцем. Одно на двоих. — Я люблю тебя любить, — сказал он, отрываясь от её губ. — Ты не представляешь, как люблю. — Представляю, — ответила она. — Так же, как я. Он снова поцеловал её — и мир за окном перестал существовать. Были только они. Только этот диван. Только это драгоценное утро, которое пахло надеждой на то, что все наконец-то встанет на свои места.

***

Они завтракали прямо на кухне в баре — он жарил яйца, резал помидоры, она сонная сидела на барной стойке и тырила кусочки помидор, пока Тэ не видел. Это было так просто, так обыденно, так невероятно. Ви смотрела на него и все еще с трудом осознавала, что это вообще случилось, и они снова могут вместе готовить. — Какие у тебя планы на сегодня? — спросил он, переворачивая яичницу ловким движением, которое говорило о том, что он привык готовить для себя сам. — У меня отпуск, — ответила Виен. — На неделю. Начальник дал после нападения, ну, ты знаешь… Сказал, чтобы отдыхала и не переживала. Он кивнул, в его глазах мелькнуло беспокойство. Стоит ли спрашивать снова или просто сделать вид, что все прошло? Он не знал, как лучше. — А у меня сегодня сделка, — сказал он, пытаясь сменить тему разговора. — Владельцы магазинов в торговом центре хотят поболтать. Надо встретиться, обсудить условия аренды. — Ты серьёзно? — она приподняла бровь. — Ким Тэхен, бизнесмен? — А ты думала, я только из автомата стреляю? — он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Приходится. Чтобы выжить. Чтобы нам с тобой иметь свободу. Надо ж мне тебя будет чем-то кормить. Она подошла к нему, обняла со спины, прижалась щекой к его лопаткам. Чувствовала, как он выдохнул — глубоко, с облегчением, как будто её прикосновение снимало с него тяжёлую броню. — Ты справишься, — сказала она. — У тебя отлично получается. — Это помириться с тобой у меня получилось отлично, — ответил он, поворачиваясь и обнимая её в ответ. — Всё остальное — так, пыль. Она засмеялась — счастливая, лёгкая, как воздушный шарик, который наконец отпустили в небо. И он засмеялся вместе с ней, прижимая её к себе крепко-крепко.

***

Он отвёз её домой на своей машине — чёрный джип, тонированные пуленепробиваемые стёкла, внутри пахло кожей и его парфюмом. Она села на переднее сиденье, и он сам пристегнул её ремень безопасности, специально задержавшись, чтобы поцеловать в уголок губ. — Если ты будешь делать это каждый раз, я полюблю этот ремень, — прошептала она. — Естественно, моя б воля, я б еще и шлем на тебя надевал, лишь бы ты была в безопасности, — ответил он. Домой ехали молча, но тишина не давила. Она смотрела в окно на мелькающие улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и чувствовала себя так, будто смотрит какое-то кино. Он остановил машину у её калитки. Повернулся к ней, взял её лицо в ладони — большие, тёплые. — Я вечером заеду, — сказал он. — Хочу прогуляться с тобой, просто так, как мы раньше ходили. Ты как, за? — Куда пойдем? — её глаза загорелись. — Я придумаю нам программу обязательно, не переживай, — он усмехнулся. — Одевайся красиво. Не подведи. — Я всегда красиво одеваюсь, — она надула губы. — Я не сомневаюсь, — он поцеловал Ви, вышел из машины, обошёл её, открыл дверцу, подал руку, помогая выйти. — Какие манеры, сударь, да вы прямо джентельмен. — Ну, а как с тобой я могу быть кем-то другим? Он стоял у калитки, пока она заходила в дом. Обернулась — он всё ещё смотрел. Махнула ему рукой, он кивнул. Дверь закрылась. Через окно она видела, как он постоял ещё минуту, глядя на её окна, а потом сел в машину и уехал.

***

Оставшись одна, Виен прислонилась спиной к входной двери. Прикрыла глаза. И почувствовала, как внутри распускается что-то огромное, тёплое — как цветок, который веками лежал в мёрзлой земле и вдруг, вопреки всему, потянулся к солнцу. «Он вернулся» — пронеслось в голове. А следом, уже громче, увереннее, заполняя каждую клетку: «Мой Сальво. Он вернулся. Он все еще мой». Она открыла глаза. Посмотрела на дверь и улыбнулась. Не сдержанно, не краешками губ — а широко, по-детски счастливо, как тогда, когда они только начинали, когда мир был простым и будущее — бесконечным. Ничего не закончилось. Всё только начинается. Она прошла в ванную, встала перед зеркалом. И замерла. На неё смотрела не та девушка, к которой она привыкла. Не та, у которой под глазами залегла вечная усталость. Не та, которая разучилась улыбаться без надрыва. На неё смотрела другая. С живыми, счастливыми глазами. С раскрасневшимися щеками. С губами, которые ещё помнили его поцелуи. С шеей, на которой алели следы его губ. Она провела пальцами по засосам. Кожа горела. Но не больно — приятно. Самая приятная боль из всех. — Ну всё, — сказала она своему отражению. Голос не дрожал. В нём была решимость. И лёгкость. — Хватит рефлексировать. Надо жить. Она вышла из ванной. Включила музыку. Громко. На полную. Ту самую, под которую танцевала, когда никто не видел. Песню за песней — плейлист, в котором было всё самое важное. И самое любимое. Первый аккорд ударил по стенам, по полу, по её сердцу. И она понеслась. Она танцевала в одной футболке и трусах — нелепо, смешно, от души. Распевала во весь голос, не попадая в ноты, путая слова, кружась перед зеркалом, падая на диван, вскакивая снова. Волосы разметались по плечам, футболка загнулась, но ей было всё равно. Давно она не чувствовала себя такой свободной. Давно музыка не звучала так громко. Это было похоже на освобождение после долгого заточения в тюрьме. Тюрьме из слёз, из пустоты, из бесконечного отсутствия его. Стены, держащие её все время, рухнули. Свет ударил в глаза, ослепил, обжёг — и оказался таким тёплым, таким желанным, что невозможно было надышаться. Она не хотела думать о том, что будет дальше. Не хотела просчитывать варианты, строить планы, решать, как всё сложится. Не хотела бояться. Сейчас она просто хотела танцевать. Потому что эти эмоции, это счастье, которое она испытывала, были слишком драгоценными, чтобы разменивать их на тревогу о будущем. Ни один другой человек в мире не смог бы дать ей это. Только он. Только тот факт, что он вернулся. Только то, что она снова чувствовала себя живой — взаправду, а не понарошку. «Я люблю его, — пронеслось в голове, простая и ясная истина, как солнечный свет. — И он любит меня. А всё остальное — неважно. Кто и что там скажет, вообще плевать». Позже она созвонилась с родителями. Мама Лина сидела в саду — голос у неё был спокойный, тёплый, такой родной. Папа Кван Сик возился на грядках, слышно было, как он кряхтит и чертыхается на местных птиц, которые таскают вишню. Оба сказали, что скучают. Что надеются, она не голодает. Что любят её. Она слушала их и улыбалась. Не сказала ни слова про Тэхена. Не сейчас. Слишком много слёз пролили за неё. Слишком много ночей не спали, думая, что она не выдержит. А она выдержала. И теперь — она просто хотела побыть в этом счастье одной. Пока — только своем. Чтобы потом, когда придёт время — подарить его и им. — Я вас люблю, — сказала она перед тем, как сбросить звонок. — И мы тебя, доченька, — ответила мама. Виен отключила телефон. Посмотрела в окно. За окном начинало темнеть. Где-то вдалеке зажигались первые фонари. Город готовился к ночи. А она — она была готова к новой жизни. С ним. Или без него — она знала, что теперь у неё есть что-то, что не отнять. Память о его руках, о его голосе. Но он обещал не уходить. И она верила. Впервые за пять лет — без страха, без надлома, без запасного плана на случай, если он сломает обещание. Она просто верила.

***

К вечеру она навела марафет. Ви стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на себя — и не узнавала. Нежно-голубое шелковое платье облегало фигуру, струилось по бёдрам, открывало плечи. Туфли на каблуках — не особо высокие, но сегодня хотелось быть выше. Ближе к его плечу, ближе к его губам. Она сделала укладку — локоны упруго прыгали на плечах, пахли сладким спреем. Нанесла макияж — тонкие стрелки, нежные румяна, помада цвета спелой вишни. Серёжки — длинные ниточки из серебра. Кольцо на пальце. — Ли Виен, неужели ты так умеешь? — сказала она своему отражению.

***

Стук в дверь раздался, когда она крутилась у зеркала в прихожей, поправляя волосы. Сердце подскочило — он пришёл раньше? Она улыбнулась, повернулась к двери, готовясь встретить его. — Ви, привет. Я поговорить пришёл. Джин. Она замерла. Улыбка сползла с лица, как будто кто-то резко стёр её влажной тряпкой. Не потому, что он был ей неприятен — нет, он был самым близким. Но сейчас, когда её сердце билось в ритме его имени, когда каждая клетка тела пела от предвкушения, когда воздух вокруг, казалось, искрился от счастья — появление Джина чувствовалось как диссонанс. Как фальшивая нота в идеальной мелодии. — Заходи, — сказала она, отступая в сторону. Голос был ровным, но внутри всё сжалось. Он вошёл, скинул обувь, прошёл за ней в гостиную. Сел на диван — на тот самый, где они недавно смотрели фильмы, ели пиццу, смеялись. Где он был её опорой. Где он был просто Джином. Теперь он смотрел на неё иначе. Она чувствовала это каждой клеткой. Взгляд стал тяжелее, глубже, как будто он наконец решился сказать то, о чём молчал годами. Как будто сбрасывал с плеч груз, который нёс так долго, что забыл, каково это — жить без него. — Я не могу понять, — начал он, глядя куда-то в сторону, на стену, на книжные полки, на узоры на обоях — на что угодно, только не на неё. Его голос был тихим, но в нём звучало такое напряжение, будто внутри него сейчас разрывалась бомба. — Как ты до сих пор не смогла забыть его. Я правда старался. Я думал, что если я приложу все свои усилия, ты забудешь его. Я так хочу, чтобы ты была счастлива. С человеком, который будет любить тебя и уважать. С тем, кто никогда не заставит плакать. Кто будет рядом. Всегда. Кто не оставит тебя одну на пять чёртовых лет… Он замолчал. Сжал кулаки так, что побелели костяшки. Разжал. Снова сжал. Его голос дрожал — не от гнева, нет. От бессилия. От любви, которая не нашла выхода и теперь разъедала его изнутри, как кислота. — И всё равно ты тянешься к нему. После всего. После того, как ты плакала в подушку, а я сидел рядом и не знал, как тебя утешить. Ты выбираешь его. Снова. Всегда. — Джин, — она села напротив, на краешек кресла, и посмотрела на него с той мягкостью, которая была опаснее любой жестокости. Потому что мягкость — она про прощание. Она про «ты хороший, но прости». Она убивает медленно, но безжалостно. — Я не знаю, поймёшь ты меня или нет. Но когда я посмотрела в его глаза вчера, я почувствовала, будто мне вернули моё сердце. Она замолчала, подбирая слова. Чувствовала, как внутри поднимается та самая правда, которую Ви долго носила в себе. Которая наконец-то просилась наружу, требовала голоса. — Да, я жила без него, — продолжила она. — Занималась любимым делом. Иногда даже смеялась. Меня окружали прекрасные люди. Мои родные и близкие. Но без него я будто бы не чувствовала вкус жизни. Понимаешь? Как будто ешь самое дорогое блюдо в мире, а оно — картон. Безвкусное. Пустое. Он моя первая любовь. И наверное, единственная. — Но почему? — он поднял на неё глаза, и в них была такая боль, что у неё перехватило дыхание. Глаза — красные, влажные, молящие. Заметил алые пятна на шее... Сглотнул. — Я же… все эти годы. Я вытирал твои слёзы. Я заставлял тебя есть, когда ты забывала, который час. Я слушал, как ты плачешь по ночам, и не мог уснуть сам, потому что боялся, что ты позовёшь, а я не услышу. Почему не я? Чем он лучше? Чем он заслужил тебя больше, чем я? — Он не лучше, — покачала она головой. — И не хуже. Он просто — мой. Понимаешь? Не лучший, не идеальный, не самый правильный. А мой. Я бы прождала его ещё дольше, если бы он не пришёл сейчас. Не потому, что вокруг меня не было достойных ребят. А потому что он — мой выбор. Осознанный. Взрослый. Я выбрала его тогда, в пожаре. Я выбираю его сейчас, после всего этого ада. И буду выбирать всегда. Джин усмехнулся — горько, надломленно, с такой безысходностью, что ей захотелось заплакать. — Да, он далеко не идеал, — сказала Виен, и её голос стал твёрже, потому что она защищала не его — она защищала их. Их право быть вместе. Их право на ошибку и прощение. — Я знаю все его черты характера, все его слабости. И люблю его полностью. Даже за те недостатки, которые у него есть. За шрамы, за молчание, за его прошлое, которое он не выбирал. Он ведь живой человек. Он не скульптура, выточенная из мрамора. Он не должен быть идеальным. И я… я тоже не должна быть с ним идеальной. С ним я настоящая. Не та, которая старается понравиться. Не та, которая боится сказать что-то не то. А та, которую знаю только я. И он — единственный, кто видит её. Она перевела дыхание. Внутри разливалось тепло — от того, что она наконец могла это сказать. Не оправдаться — объяснить. Не защититься — открыться. — Мы связаны судьбой. Наша встреча вновь — подарок судьбы за все испытания. Не иначе. Вчера, когда я пришла к нему, между нами даже неловкости никакой не возникло. Ты представляешь, что это значит? Джин, пойми, всё было как тогда, когда мы были вместе. Всё настолько… настолько естественно было. Так по-настоящему. Как я могу его отпустить, если даже спустя пять лет я как зачарованная с ним? Я ничего не хочу так сильно, как быть с ним. Джин молчал. Смотрел в пол. Его плечи опустились — как будто он нёс на них весь мир и только что понял, что мир этот — не его. — Ви, это на болезнь похоже, — сказал он глухо. — Это даже не мания. Это одержимость. Ты слышишь себя? Ты говоришь о нём как о наркотике, без которого не можешь дышать. — Я знаю, — она кивнула. — Знаю, что мы с ним помешаны друг на друге. Правда. Здоровыми наши отношения не назовёшь. Я как бы и начала изучать психологию изначально, чтобы понять его. Чтобы сделать наши отношения идеальными. Но чем больше я уходила в литературу, тем больше понимала: нет такого понятия — идеальные отношения. Есть уважение. Есть искренность. Верность. Любовь. Жертвенность. Привязанность. И сила. Сила, чтобы сказать: прости, я не прав. Сила, чтобы сказать: хорошо, мы всё преодолеем вместе. Она посмотрела на свои руки. Кольцо блестело на пальце. — Здоровых отношений не бывает. Как и полностью здоровых людей. У всех свои болячки, свои тараканы, свои скелеты в шкафу. Главное, чтобы в отношениях ты чувствовал себя счастливым. Важным. Любимым. Чтобы эти банальные вещи — верность, забота, уважение — были. Чтобы ты ощущал партнёра как дом. Как крепость. Как место, куда хочется возвращаться. И чтобы отношения были фундаментом. Точкой опоры. Тем, что держит тебя на плаву, даже когда всё вокруг рушится. Всё остальное — не больше чем тупая теория, на которой далеко не уедешь. Все люди разные. У всех разные ожидания, разные потребности, разное прошлое. Это значит, что и отношения у всех будут разные. Будут ошибки. Ссоры. Примирения. Но если ты понимаешь, что человек — твой, если ты чувствуешь это нутром, каждой клеткой — пережить можно всё. Иначе жизнь потеряет смысл. Любой смысл. Джин выслушал её молча. Его лицо было каменным — маска, за которой он прятал всё, что рвалось наружу. Но глаза выдавали. Глаза говорили громче любых слов. Любовь, которую он так долго прятал, лелеял — сейчас рассыпалась в прах на его глазах. — Я в целом понимаю, о чём ты говоришь, — сказал он глухо. Голос сел, сорвался на хрип. — Но для меня вся эта история кажется клиническим случаем. Ви, очнись ты! Он не тот ребёнок, которого ты помнишь. Он уголовник. Настоящий. Ты свою жизнь загубишь с ним! Вы пару недель покайфуете от того, что снова вместе, а потом ты поймёшь, что вам не по пути. Я клянусь тебе, ты не сможешь ужиться с ним в его реальности. Ты не такая как он. Не дури, слышишь меня?! — Джин, не кричи, — она подняла руку, пытаясь его остановить. — Я понимаю тебя, я… — Я знаю, что тебе плевать на себя! — перебил он, и его голос сорвался на крик. — Ты готова броситься в омут с головой, даже не думая о последствиях! Хочешь добить себя? Нет, дорогая, я не позволю! Отпустить тебя… к этому ублюдку… Да пусть обломится он, слышишь? Не позволю. Ты слишком дорога мне, чтобы смотреть, как ты уничтожаешь себя. — Джин, да что ты говоришь такое? — она смотрела на него расширенными глазами, чувствуя, как внутри поднимается паника. Не от страха — от осознания того, что человек, которого она считала другом, готов разрушить её счастье. Не со зла. От отчаяния. — То и говорю! — он вскочил с дивана, прошёлся по комнате, резко развернулся. — Я не для того с тобой носился, чтобы он пришёл и всё разрушил за одну ночь! Понимаешь? Мне слишком тяжело. Мне больно, Ви. Ты даже не представляешь, как мне больно. — Джин, да, мы с тобой друзья, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но всё равно решать, что делать в итоге, мне. Не дави на меня так сильно. Ты переходишь уже границы. Друзья так не поступают… — А я не хочу больше просто дружить, — перебил он. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые шторы. Он поднял на неё глаза. И в них было такое, от чего у неё внутри всё оборвалось. Потому что она наконец-то увидела. Увидела то, что пряталось за шутками, за заботой, за бесконечными «ты как?», за супом от похмелья и фильмами до утра. Любовь. Отчаянную. Безнадёжную. Сгорающую заживо. Он потянулся к ней. Обнять. На прощание. Она не понимала, что происходит, но инстинктивно подалась вперёд — он был её другом. Он заслуживал хотя бы этого. Хотя бы последнего объятия. Хотя бы мгновения, когда она не отстраняется, не боится, не защищается. Она обняла его. Хотела что-то сказать — спасибо, прости, ты хороший, ты справишься, ты найдёшь свою, обязательно найдёшь, — но он не дал. Его руки сжались на её плечах. Крепко. Отчаянно. Как утопающий хватается за последний спасательный круг. И прежде чем она успела отстраниться, осознать, что происходит, остановить его — он прижался губами к её губам. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй отчаяния. Последняя попытка украсть то, что никогда ему не принадлежало. Последний крик души, которая не хотела сдаваться. Последнее «прощай», сказанное не словами, а губами, дрожащими от бессилия. Она замерла. Не ответила. Не оттолкнула — просто окаменела, чувствуя, как мир рушится. Чужие губы на её губах. Чужие руки на её плечах. Чужой. Другой. Не тот, кого она ждала. И вдруг — как удар током. Как нож в спину. Как тот самый момент, когда пациент навис над ней, зажал рот, и она не могла пошевелиться. Те же ощущения. Та же беспомощность. Те же чужие руки, которые лезут туда, куда не должны. Её дыхание перехватило. В груди что-то сжалось — туго, болезненно, как будто рёбра сдавили стальным обручем. К горлу подступила тошнота. Мир поплыл — стены, потолок, лицо Джина — всё закружилось, потеряло чёткость, превратилось в одно большое мутное пятно. «Нет, — пронеслось в голове. — Только не сейчас. Только не снова». Она чувствовала себя грязной. Той же грязью, которую смывала в ванне под кипятком, пока кожа не стала красной, как ожог. Той же грязью, которая, казалось, въелась в кожу, в память, в душу. Её начало трясти. Мелко, неудержимо — как в лихорадке. — Пусти, — прошептала она, но голос не слушался. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный крик. Джин не слышал. Или не хотел слышать. Он всё ещё держал её, всё ещё смотрел на неё, всё ещё… В этот момент входная дверь открылась. Тэхен стоял на пороге. Он смотрел на них. На Джина, который всё ещё держал её плечи. На неё — бледную, трясущуюся, с чужими губами на своих губах. На её глаза — расширенные, испуганные, полные ужаса. И он всё понял. Не то, что было на самом деле — а то, что она сейчас чувствует. Потому что знал этот взгляд. — Да пиздец, — сказал он тихо, почти спокойно. Но в этом спокойствии было что-то страшное. — Джин, я тебя предупреждал. Совсем не дошло? Сейчас я повторю. Мне нетрудно. Он сделал шаг. Один. Второй. Его ботинки глухо стучали по паркету — каждый шаг отдавался в груди Виен ударом молота. А она не могла пошевелиться. Не могла сказать. Не могла объяснить, что это не то, что он думает. Что она не хотела. Что она не отвечала. Что она… «Он уйдёт, — пульсировало в голове. — Он подумает, что я изменила ему. Он бросит меня. Снова». И от этой мысли паника накрыла её с головой. Дышать стало нечем. Воздух стал ватным, плотным, непроходимым. Она хватала ртом пустоту, но лёгкие не наполнялись. — Тэ, — выдохнула она, но звука не получилось. Только губы шевельнулись, беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. — Пожалуйста… Он одним движением подхватил Джина за шкирку — рывком, от которого тот едва не упал. Поднял с дивана, поставил на ноги, развернул к себе. Джин не сопротивлялся. Он смотрел на Тэхена — и молчал. В его глазах не было страха. Было что-то другое — усталость? Обречённость? Или просто принятие того, что он проиграл? — Тэ, пожалуйста, не бей его! — Виен вскочила. Ноги подкосились — она чудом удержалась, вцепившись в спинку дивана. Сердце колотилось где-то в горле, пульс бил в висках так сильно, что перед глазами плыли чёрные точки. — Не надо, прошу тебя. Он не хотел… он просто… — Виш, — перебил он жёстко. Голос не терпел возражений. — Бегом наверх. — Но… как… — она замялась, и слёзы хлынули из глаз — не от жалости к Джину, не от страха за него. От страха за себя. От страха, что Тэхен сейчас уйдёт. От страха, что он подумает… что он… Она посмотрела в его глаза. И увидела там сталь, гнев, злость. Но не к ней — нет. Злость к нему. К Джину. К тому, кто посмел. — Я сейчас, — сказал он тихо. Только для неё. — Иди. Пожалуйста. Ви поняла — сейчас её слова не помогут. Они сделают только хуже. Разозлят его сильнее. Или, что ещё страшнее, заставят сдержаться — но потом эта сдержанность выплеснется во что-то разрушительное. Она кивнула. Развернулась — и побежала наверх, хватаясь за перила, чтобы не упасть, потому что ноги не слушались, потому что сердце колотилось где-то в горле, потому что в ушах звенело от паники. Каждая ступенька давалась с трудом — мышцы отказывались подчиняться, воздух застревал в лёгких, не желая выходить. Она влетела в спальню, захлопнула за собой дверь, прижалась к ней спиной — и сползла на пол. «Что я наделала, — пульсировало в голове. — Зачем я его обняла? Зачем не оттолкнула сразу? Почему не остановила? Теперь он подумает… теперь он решит… он уйдёт… он…» Сердце колотилось где-то в горле, пульс бил в висках, дыхание сбивалось — короткие, поверхностные вдохи, которые не давали воздуха. Она обхватила себя за плечи, но это не помогало. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. Не могла. Руки не поднимались. «Я грязная, — стучало в голове. — Снова. И еще у него на глазах. Я не хотела этого. Но он подумает… он подумает, что хотела». Внизу слышались голоса. Не всё — отдельные фразы, обрывки, которые долетали до неё сквозь закрытую дверь. Голос Тэхена — низкий, тяжёлый, как наковальня, которую опускают на раскалённый металл. Голос Джина — глухой, сдавленный, как будто он уже знал исход этого разговора. — Джин, не ты ли мне говорил, что её тут чуть не изнасиловали недавно? — голос Тэхена был ледяным, но в нём появилась та опасная нотка. — Ты на какой ляд полез? Ублюдок, я ж тебе все кости переломаю! — Я люблю её, — глухо ответил Джин. — Слышишь? Люблю. И не могу смотреть, как ты… — А я не знал, блять, — перебил Тэхен. — Кто ж так любит, голову свою полечи, маньяк. Я предупреждал. Не подходи. Не дыши в ее сторону. Но ты же умный, сука, не послушал. Принимай оплату за свою ебаную любовь. А потом — звуки. Удары. Глухие, тяжёлые, от которых содрогалась дверь. Грохот упавшей мебели — что-то стеклянное разбилось вдребезги. Стон — короткий, сдавленный, словно Джин пытался сдержать его, но не смог. Виен зажала уши ладонями, но звуки всё равно пробивались сквозь пальцы. Она закрыла глаза, но перед ними всё равно стояла картина — как Тэхен бьёт Джина. «Пожалуйста, — шептала она, сама не понимая, к кому обращается. — Пожалуйста, пусть все закончится, прости, прости…».

***

Джин закричал снизу — хрипло, надрывно, как человек, который потерял всё: — Мы ещё поговорим, Виен! Ты ещё поймёшь, что я прав! Тэхен ответил за неё: — Ты уже всё сказал, недоумок. А потом — тишина. Резкая, оглушающая, как после взрыва, когда закладывает уши и ты ничего не слышишь, кроме собственного пульса. Только тяжёлое дыхание — чьё-то, не её. Потом шаги. Тяжёлые, размеренные. К двери. Хлопок — такой, что звякнули стёкла в окнах. Виен подбежала к окну спальни, вцепилась в подоконник. Внизу, у калитки, Джин поднимался с земли. Медленно, с трудом, держась за ограду, чтобы не упасть. Прихрамывал. Вытирал разбитую губу тыльной стороной ладони — на коже осталась кровь, красная, яркая. Он не обернулся. Даже не посмотрел в сторону её окна. Ушёл. Быстрым, неровным шагом, который говорил о том, что он проиграл. Не драку — всё. Её доверие. Её дружбу. Её. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. Дышать было тяжело — каждый вдох давался с трудом, как будто лёгкие наполнились свинцом. Ви опустилась на корточки, обхватывая себя руками. В комнату вошёл Тэхен. Она услышала его шаги — лёгкие, почти бесшумные, но она узнает их из тысячи. Он подошёл сзади, встал очень близко. Она чувствовала его тепло, его запах. Она посмотрела на него снизу вверх, сидя на полу, прижимая колени к груди, мокрая от слёз, и тряслась — мелко, неудержимо. — Тэхен… Ты… — прошептала она, и голос сорвался, превратился в хрип. — Ты не подумал, что я… что я хотела… что я… Он опустился на колени прямо перед ней. Взял её лицо в свои ладони — большие, тёплые, с разбитыми костяшками, которые пахли кровью. Посмотрел в её глаза — испуганные, мокрые, полные паники. — Ты чего, дурочка? — прошептал он. — А я что, похож на идиота? Я видел твои глаза. Я знаю, что ты не хотела. Она всхлипнула — громко, по-детски, не сдерживаясь больше. — Я испугалась… я подумала… он прижал меня, и я не могла… я не успела… я… прости меня… — Тш-ш-ш, — он притянул её к себе, обнял крепко-крепко, укрывая от всего мира. — Никуда я не уйду. Никогда. Ты ведь моя. И никакой уёбок не посмеет встать между нами. Ты меня слышишь? Она уткнулась носом в его шею, вдохнула его запах — древесный, с нотками табака, живой, настоящий, свой — и почувствовала, как дрожь понемногу отступает. — Я люблю тебя, — прошептала она в его плечо. — Я тебя больше, — ответил он. Они сидели так — на полу спальни, обнявшись, переплетённые. Он гладил её по спине, по волосам, целовал в макушку. Она слушала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — Всё прошло, — прошептал он. — Я здесь. Я никуда не денусь. Одну больше не оставлю. Она закрыла глаза. — Что будет дальше? — спросила она, всё ещё пряча лицо у него на груди, всё ещё чувствуя, как страх бьется где-то под рёбрами. Он отстранился. Заглянул в её глаза — заплаканные, красные, с размазанной тушью, которая потекла чёрными дорожками по щекам. — Так не пойдёт, — сказал он тихо. — Что? — она не поняла. Он взял её лицо в свои ладони — бережно, как самую драгоценную вещь в мире. Пальцами, аккуратно, провёл по её щекам, стирая чёрные разводы. Потом по нижним векам — осторожно, чтобы не сделать больно. — Макияж потёк, — объяснил он, чуть улыбнувшись. Она слабо улыбнулась в ответ — устало, но благодарно. — Так лучше, — сказал он, оглядывая результат своей работы. Потом взял её за руки, помог подняться с пола. Ноги дрожали — она пошатнулась, и он подхватил её за талию, не давая упасть. — Держишься? — Держусь, — соврала она. Но он видел — нет. — Пойдём. Нам надо проветрить головы. Прогуляемся? Она посмотрела на него. На его уставшее лицо, на разбитые руки, на каплю чужой крови на скуле — которую он даже не вытер. На его глаза — тёмные, но такие родные, в которых не было ни капли осуждения. Только забота. Только любовь. Только «я с тобой, что бы ни случилось». — Хорошо, — кивнула она. — Давай.

***

Они гуляли по ночному Сеулу. Не по главным улицам, где горят неоновые вывески и сигналят такси — а по тихим переулкам её района. Там, где фонари горят редко, где из-за заборов доносится собачий лай, где асфальт кое-где потрескался и в лужах отражаются звёзды. Он держал её за руку — ладонь в ладонь, пальцы переплетены. Не отпускал. Она была тихой. Задумчивой. Грустной. Он видел это. Чувствовал каждым нервом. Но не давил, не спрашивал, не лез с расспросами. Просто шёл рядом. Просто дышал. Просто был. — Эй, — сказал он, когда они остановились у старого дуба, который помнил их школьные годы. — Ты со мной. — Знаю, — ответила она, но голос был пустым. — Я не дам тебя в обиду. Никому. Никогда. — Знаю, — повторила она, и в голосе мелькнула тень улыбки. Но не той — настоящей, яркой, а какой-то бледной, как утренний рассвет сквозь тучи. — Так чего ты такая грустная? Она молчала. Смотрела куда-то вдаль, на огни города, которые казались такими близкими и такими чужими одновременно. — Джин был моим другом, — сказала она наконец. — А теперь... Тэхен вздохнул. Провёл пальцами по её щеке. — Если не поймёт, что его поведение недопустимо — значит, не был им никогда. Всё просто. — Просто, — эхом отозвалась она. Он поцеловал её в лоб — долго, бережно, как бывает, когда слова уже не нужны. — Пошли дальше. Я хочу показать тебе кое-что. Он показывал ей район. Тот самый, который она знала с детства — но теперь он открывался заново. С его слов, через его глаза, с его рукой в её руке. Вот здесь он впервые поцеловал её под фонарём. А здесь — они прятались от дождя под козырьком закрытого магазина. А здесь — она швырнула в него снежком, и он попал ей в капюшон, и они смеялись до слёз. — Почему ты всё это помнишь? — спросила она, когда он рассказал про ещё одно место — скамейку в конце парка, где они когда-то кормили голубей. — Потому что это моя жизнь, — ответил он. — Самая важная её часть. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она просто сжала его руку крепче — и он сжал в ответ.

***

К ночи она выдохлась. Не физически — морально. Слишком много событий за один день. Слишком много всего, что не умещалось в её голове. Они вернулись к её дому. Он открыл калитку, пропустил её вперёд. Она сделала несколько шагов — и остановилась. Обернулась. Посмотрела на него. — Тэ, — позвала она. — М? — Я… — она замолчала, не зная, как сказать. Потом выдохнула, собираясь с силами. — Я боюсь. Он шагнул к ней, взял за руку. — Чего? — Оставаться одной, — призналась она. Голос дрожал, срывался, и она ненавидела себя за эту слабость. Но врать ему она не умела. — Я не хочу оставаться одна сегодня. И завтра. Если ты не занят, можешь побыть со мной еще немного, пожалуйста? Я не смогу уснуть, правда... Он смотрел на неё. На её покрасневшие глаза, на дрожащие губы, на то, как она сжимает его руку — будто он последняя ниточка, связывающая её с реальностью. — Ты доверяешь мне? — спросил он. Вопрос прозвучал неожиданно. Она подняла на него глаза — удивлённые, вопросительные. — Больше, чем самой себе, — ответила она. И это было правдой. Абсолютной. Безоговорочной. Он улыбнулся. И прежде чем она успела спросить, зачем это, подхватил её на руки — легко, как пушинку. — Тогда поехали, — сказал он. — Куда? — В наш дом. Она замерла. — Что? — В наш дом, — повторил он. — Я подготовил его для тебя. Для нас. Давно. Ещё до того, как решился прийти. Хотел сделать сюрприз, но… Наверное, сейчас самое время. Она не знала, что сказать. Не знала, что думать. Только смотрела на него — и чувствовала, как внутри, сквозь усталость, сквозь боль, сквозь страх, прорастает что-то тёплое, огромное, почти забытое. — Ты серьёзно? — прошептала она. — Я никогда не был так серьёзен, — ответил он. Она прижалась щекой к его плечу. Закрыла глаза. — Вези, — прошептала она. — Вези, Сальво.