Глава 15. Исповедь

***

Ночь не спасала. Она никогда не спасала — просто делала тишину громче, а одиночество — ощутимее. Словно кто-то нарочно выключил звук в мире, оставив только её мысли — слишком громкие, слишком липкие, слишком живые для мёртвого часа за окном. Виен сидела на полу, прижимая телефон к груди, и смотрела в стену. Белую. Пустую. Как и её мысли — если вообще можно было назвать это мыслями. Скорее, гул. Белый шум в голове, который не давал ни уснуть, ни встать, ни сделать хоть что-то осмысленное. Он просто был — фоновым, тягучим, как старая кассета, заедающая на одном и том же месте. Экран телефона погас. Она снова нажала на кнопку. То видео. Стоп-кадр. Его лицо — размытое нечёткими тенями ночной съёмки, но такое родное, что у неё перехватывало дыхание каждый раз, когда она смотрела. Как будто сердце забывало, что он её бросил, и радостно билось: «Он здесь! Он вернулся!» Пересмотрела в сотый раз. В тысячный. «Почему ты не позволил мне проснуться в твоих руках? — думала она, водя пальцем по экрану. — Ты же видел, как я скучала. Ты же сам скучал — я чувствовала. Я всегда чувствовала тебя, даже когда ты был за тысячи километров. Придурок… Может, есть что-то, чего я не знаю? У тебя кто-то уже есть? Или ты снова исчезнешь?» Вопросы ворочались в голове, как камни, которые она перекладывала с места на место, но не могла выбросить. Тяжёлые, холодные, с острыми краями. Каждый из них оставлял царапину где-то под рёбрами. Она встала. Подошла к окну. На улице было темно. — Так, Виен, нужно думать логически, — она села за письменный стол и покрутилась в кресле. Один оборот, второй. Третий — медленнее, потому что голова закружилась. — Раз он не остался тут, хотя я его просила, хотя я буквально умоляла его остаться, значит ли это, что он не хочет ничего? Или у него сейчас совершенно другая жизнь, где мне нет места? Он приходил в тот бар, — вспомнила она. — Он остановил того мужика. Он говорил со мной. Я помню его голос, помню его руки. Я помню, как он нёс меня. Она зажмурилась, пытаясь вспомнить детали. Запах. Его запах. Древесный, с нотками табака. Тот самый, которым она дышала, когда думала, что больше никогда не почувствует. Он никуда не делся. Он жил в ней — в каждой клетке, в каждом воспоминании, в каждой несбывшейся надежде. Открыла глаза. И в этот момент что-то внутри неё щёлкнуло. Не как выключатель — как замок, который наконец-то открыли. Тот самый, за которым она прятала свою решимость пять лет. Она знала, где его искать. «VISH». «Он там. Ну или его точно знают там. Этот бар будто назван в честь меня, именем, которым называл меня только он. Он хозяин? Я найду его». Она на скорую руку накинула объёмную джинсовую куртку поверх серой толстовки. Умылась ледяной водой. Она обожгла лицо, заставила кровь быстрее бежать по венам, разогнала остатки сна. Посмотрела в зеркало. — Мда, два дня последние вышли ахуетительными, я похожа на вампира, — пробормотала она, разглядывая тени под глазами — фиолетовые, почти чёрные, как синяки на её душе. Виен попыталась хоть что-то сделать с волосами, но они не слушались. Кудри, которых не было ещё со школы, завились в тугие упругие локоны, падали на плечи, на спину, на лицо. — Ай, пофиг, сейчас вообще не до них. Кольцо на пальце. Его кольцо. С голубым камнем, который мерцал даже в полутьме. Она машинально провела по нему большим пальцем. Ритуал. Успокоение. Ключи. Телефон. Всё. Дом захлопнул дверь за её спиной.

***

Ночной воздух ударил в лицо — свежий, колючий, с привкусом приближающейся катастрофы или исполнения самого заветного желания. Она вдохнула глубоко, так глубоко, что закружилась голова, и выдохнула — медленно, чтобы не закашляться. Звёзд на небе почти не было. Только луна — бледная, равнодушная, — смотрела на неё сверху, как судья, который уже вынес приговор. Виен вышла из калитки, не оглядываясь. Не слыша, как за спиной скрипнула дверь машины. — Куда намылилась? Ты время видела? — голос Джина — резкий, требовательный, — нарушил тишину. Он вынырнул из темноты, как привидение, которое не собирается исчезать. Виен вздрогнула. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле. Она замерла, не оборачиваясь, надеясь, что он отстанет. Надеясь, что он не заметит, как дрожат её руки. — Пройтись решила, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно. Скучно. Как будто она действительно вышла подышать, а не собиралась перевернуть свою жизнь с ног на голову. — А ты почему ещё здесь? Она повернулась к нему. Он стоял у своей машины — в той же одежде, что и днём. Ждал. — Я же просил — позвони, если захочешь выйти, Ви. Мы не так договаривались, — Джин шагнул к ней. Его лицо было напряжённым, глаза — красными, будто он не спал всю ночь. Или плакал. Или и то, и другое. — Я хочу пройтись одна, Джин. Всё нормально. Я просто… — она запнулась, потому что врать ему было тяжелее, чем кому-либо ещё. Он всегда видел её насквозь. — Я скоро вернусь, не волнуйся. — Ви, голову мне не дури, — он закрыл машину и побежал за ней. Кроссовки гулко стучали по асфальту — быстро, требовательно. Догнал, взял за локоть — не грубо, но крепко. Так, чтобы она почувствовала: он не отстанет. — Я с тобой. — Не надо, правда, — она посмотрела на него виноватыми глазами. Те самыми, которые он никогда не мог выдержать. — Я сама. — Куда ты? Она молчала. Потому что правда была страшной. Если сказать вслух — всё станет реальным. Слишком реальным. — Ви. — Я… Я в бар, — выдохнула она. — Я там забыла кое-что. Она знала, что он не поверит. Он слишком хорошо её знал. Слишком долго был рядом, чтобы сейчас купиться на такую жалкую ложь. — В бар? — Джин прищурился. Голос стал тише, опаснее. — Ви, давай я съезжу. Скажи, что привезти. — Мне самой нужно, — она покачала головой. — Пойми. — Да стой же ты! — он грубо схватил её за запястье и развернул к себе лицом. Его пальцы сжались — не больно, но так, что она не могла вырваться. — Что ты творишь? Куда ты собралась? Ви, давай без глупостей. Она смотрела на него. На его лицо — растерянное, испуганное, любящее. На его глаза, в которых плескалась паника. Он боялся. Не за себя — за неё. — Я… Я еду к нему, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Он там, я знаю. Джин замер. Его рука дрогнула, но не отпустила. Он смотрел на неё так, будто она только что ударила его ножом в грудь. — Что? Виен освободила руку — мягко, но настойчиво. Достала телефон. Разблокировала. Нашла то видео. Приблизила стоп-кадр. — Смотри, — она повернула экран к нему. — Ты понимаешь? Это не сон. Он и правда был тут. Он стоял там и смотрел на нас. Я должна с ним поговорить. Должна. Джин смотрел на экран. Его лицо побелело. Он узнал его. Конечно, узнал — они уже встречались сегодня утром. На крыльце её дома. В драке, в крови, в грязи. — Нет, — сказал он глухо. — Ты никуда не поедешь. — Что? — Пусть сам приходит. Какого хрена ты еще и бегать за ним должна? — его голос сорвался. — Я не пущу тебя, так и знай! С этими словами он закинул её на плечо — легко, как пушинку, хотя внутри всё кипело от ярости и страха. — Отпусти, Джин! — Виен заколотила кулаками по его спине. — Ты же знаешь, как мне это важно! — А мне, блять, важна ты! — закричал он в ответ. Его голос разнёсся по пустой улице, отразился от стен домов, от тёмных окон, от звёзд, которые смотрели на них с ледяным равнодушием. — Ви, ты что, совсем дура? Он ведёт себя как мудак, а ты как верная собака скачешь по первой его команде! Где твоя гордость? Где твоё чувство собственного достоинства? — Поставь меня на землю! — закричала она в ответ. — Сейчас же! — Ты останешься сегодня дома! — отрезал он, не слушая. — Я не позволю тебе снова разбиться. Не позволю ему приблизиться к тебе. Ты слышишь меня? Никогда! Он опустил её на землю — резко, но аккуратно, чтобы она не упала. Схватил её лицо обеими руками — грубо, требовательно, но в пальцах дрожала нежность. Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах было столько всего, что у неё перехватило дыхание. — Ви, посмотри на меня, — сказал он чуть дрожащим голосом. — Забудь его. Пожалуйста. Он не достоин даже слезинки из твоих глаз. Не имеет права претендовать на твою любовь. Я… я не отдам тебя ему. Не могу. Не позволю. — Что значит «не отдашь»? — она смотрела на него, расширенными глазами, пытаясь понять, что он говорит. Что скрывает за этими словами. Джин поцеловал её руку — ту самую, на которой блестело кольцо с голубым камнем. Его губы были горячими, сухими, почти обжигающими. Он держал её ладонь в своих, будто боялся, что она убежит. — Потому что ты…. Ты мой близкий человек, — сказал он хрипло. — Ты не можешь уйти к нему. Он ничтожество. Он даже объяснить мне ничего не смог — просто стоял, смотрел своими наглыми глазами и молчал. Надменный, холодный, с короной на голове. Он даже не понимает, какая ты бесценная. Какая ты… — он запнулся. Сглотнул. — Какая ты у меня… — Подожди, что? — Виен отшатнулась. — Ты видел его? Джин осекся. Его лицо побледнело ещё сильнее — до синевы, до прозрачности. Глаза заметались. — Нет… то есть… да, но… — И ты молчал? — Её голос стал тихим. Очень тихим. Таким тихим, что он испугался. — Разыграл мне спектакль? Джин… — Ви, милая, я не мог тебе сказать, — он шагнул к ней, протянул руки, но она отступила. — Я встретил его утром, когда он уходил из твоего дома. Мы… мы поговорили. Но я не хотел, чтобы ты знала. Не сейчас. Ты была не готова. — И ты решил за меня? — спросила она. Голос дрожал — не от страха. От разочарования. От предательства. — Ты решил, что мне будет лучше не знать? Что я должна сидеть тут, в неведении, плакать в подушку и думать, что мне приснился сон? Я начала думать, что мне прямая дорога в психушку! Ты что, совсем не понимаешь? — Я хотел защитить тебя, — сказал он тихо. — От чего? От правды? Она смотрела на него — долго, тяжело, с такой болью, что он не выдержал и отвел взгляд первым. — Давай потом это обсудим, — сказала она устало. Вся злость вытекла из неё, оставив только пустоту. — У меня нет сил сейчас выяснять с тобой что-то. Мне пора. Прости. — Ви!! Давай я хотя бы довезу тебя? — крикнул он вдогонку, когда она уже почти скрылась за поворотом. Она не обернулась. — Обойдусь.

***

Она шла быстрым шагом, почти бежала. Ветер бил в лицо, путал волосы, заставлял щипать глаза — то ли от холода, то ли от слёз. Она не знала. И не хотела знать. «Они виделись. Джин видел его. Разговаривал с ним. Скрыл от меня. Почему? Почему он не сказал? Почему он так поступил?» Она свернула за угол, вышла на главную улицу, поймала такси. Сказала адрес коротко, резко — так, что водитель даже не рискнул переспросить. «VISH». Неоновая вывеска горела в ночи, как маяк, который заманивал ее в Бермудский треугольник, где она пропадет в своих же чувствах. Она зашла внутрь.

***

Музыка играла тихо — что-то джазовое, с медными трубами и мягкими басами. В баре было почти пусто — час ночи. За стойкой стоял тот самый бармен — молодой парень с татуировками на пальцах. Увидел её — и замер. На секунду. Всего на секунду. Но она заметила. Взгляд стал настороженным, руки замерли над стаканом. «Он знает, кто я». — Привет, — сказала Виен, подходя к стойке. Села на тот же барный стул, что и вчера — высокий, неудобный, с кожаной обивкой. — Я ищу человека. Бармен посмотрел на неё. С интересом. С опаской. С пониманием. — В нашем баре много людей, — ответил он осторожно. — Кого именно? — Того, кто вчера оплатил мой счёт. Бармен молчал. Его пальцы медленно протирали стакан — вверх-вниз, вверх-вниз. Он не смотрел на неё. Смотрел сквозь неё — в пустоту, в стену, в своё отражение в блестящей поверхности. — Не могу сказать, — сказал он наконец. — Конфиденциальность. Виен усмехнулась. Достала телефон. Открыла то видео. Приблизила кадр. Повернула экраном к нему. — Этот. Узнаёшь? Бармен посмотрел на экран. Его лицо не изменилось — но она снова заметила ту заминку. Долю секунды, когда он решал, что сказать. Что скрыть. Чью тайну сохранить. — Я не узнаю гостей в лицо, — сказал он. — Врёшь, — спокойно ответила Виен. — И делаешь это плохо. Он не обычный гость. Она убрала телефон. Посмотрела ему прямо в глаза. Теперь — не отводя взгляда. Спокойная, собранная, решительная. — Скажи ему, что Ли Виен хочет его видеть. Он знает это имя. Он придёт. Бармен замер. Стакан замер в его руке. Он смотрел на неё долго — так долго, что она успела подумать: «Сейчас выгонит. Сейчас вызовет охрану. Сейчас скажет, что я ошиблась». Но он не выгнал. — Подождите, — сказал он. Поставил стакан. Вышел из-за стойки, скрылся за дверью с табличкой «Только для персонала». Виен осталась одна. Сердце колотилось где-то в горле. Она сжимала край барной стойки так сильно, что побелели костяшки. В ушах звенело — от ожидания, оттого, что через несколько секунд всё или решится, или рухнет навсегда. «Он здесь. Или не здесь. Или тот парень сейчас вернётся и скажет, что я ошиблась. Или вызовет полицию. Или…» Дверь за персоналом открылась. Виен подняла голову. Он вышел. Блондин. Чуть вьющиеся светлые волосы, падающие на лоб — непослушные, как тогда. Белая рубашка, рукава закатаны до локтя — так, чтобы были видны часы. Часы с синим циферблатом. Те самые, которые она подарила ему пять лет назад. В новогоднюю ночь. Под «Purple Rain». Он носил их. До сих пор. Не снял. Не выбросил. Не забыл. Он стоял в проёме, держась за косяк, будто боялся, что ноги не удержат. И смотрел на неё. Не двигался. Не дышал, кажется. Просто смотрел — так, как смотрит человек, который увидел призрака. Или чудо. Или то, ради чего стоит жить. Она смотрела в ответ. На его лицо — взрослое, чужое, но такое родное. На шрам на скуле — новый, которого раньше не было. Они всё ещё были связаны. Через время. Через расстояние. Через эту гребаную любовь, которая не умерла, сколько бы она её ни хоронила. Которая лежала в земле, пускала корни, прорастала сквозь асфальт её отчаяния — и вот теперь стояла перед ней, живая, настоящая, в белой рубашке и с дрожащими руками. В баре было тихо. Только их дыхание — сбитое, тяжёлое, как после долгого бега. Только тиканье часов на его руке — то самое время, которое она подарила ему. Которое не остановилось. Которое ждало. Которое не обмануло. — Ты пришла, — сказал он. Не вопрос. Как молитва. Голос. Тот самый, который она слышала во сне каждую ночь. Тот самый, который шептал ей «я люблю тебя» в темноте её комнаты. Тот самый, который она боялась забыть — и не смогла. — Ты не сон, — ответила она. Тоже не вопрос. Не требовала подтверждения. Просто — наконец-то сказала вслух то, что боялась произнести весь день. Он сделал шаг. Потом другой. Подошёл к ней. Остановился в шаге — таком маленьком, что она чувствовала его тепло, слышала его дыхание, видела, как бьётся жилка на его шее. Но таком огромном, что между ними всё ещё была пропасть в пять лет. В пять лет тишины. — Я думал, ты не захочешь меня видеть, — сказал он тихо. Так тихо, что она прочитала это по губам раньше, чем услышала. — А я думала, ты умер, — ответила она. Голос не дрожал. Она удивилась этому сама — своей силе, своей выдержке, своей способности стоять здесь, смотреть на него и не развалиться на куски. — Выстрел в ту ночь. Я думала… Господи, Тэхен, я думала, что тот выстрел был для тебя. Я думала, что ты лежишь где-то в могиле, а я даже не могу прийти попрощаться. Он закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду — но она увидела, как дёрнулся его кадык, как сжались челюсти, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стойки. — Жив, — сказал он. Голос сел. Сорвался на хрип. — Как видишь. — Я вижу, — она подняла руку. Коснулась его лица — пальцами, кончиками, едва-едва. Боялась, что это сон. Боялась, что если надавит сильнее — он рассыплется, как пепел. Провела по скуле — там, где теперь застыл шрам. Проверила. Настоящий. Тёплый. Живой. А потом её взгляд упал на его запястье. Синий циферблат мерцал в полумраке. Секундная стрелка бежала по кругу, отсчитывая секунды их встречи. «Чтобы наше время было вечностью», — сказала она тогда. Оно и было. Вечностью ожидания. — Ты носишь их, — прошептала она. Он посмотрел на свои часы. Потом на неё. В его глазах блестели слёзы — те, которые он сдерживал, наверное, с того момента, как увидел её за барной стойкой. С того момента, как понял, что она пришла. Что она не забыла. Что она всё ещё здесь. — Никогда не снимал, — сказал он. — Как и ты — кольцо. Она посмотрела на свою руку. Его кольцо. Которое она носила пять лет, сжимая в ладони по ночам, когда не могла уснуть. Которое стало её частью — как шрам, которы напоминал о его обещании. — Никогда, — ответила она. И в этот момент что-то между ними рухнуло. Не стена — нет. Стена рухнула ещё вчера, когда он нёс её на руках. Рухнуло что-то другое. Последнее сомнение. Последний страх. Последняя мысль: «А вдруг он меня разлюбил?» Он не разлюбил. Они всё ещё были. Рваные, битые, склеенные золотом — но были. Он взял её за руку, поднес к губам, поцеловал. Ви смотрела на него как завороженная. Тэ посмотрел в ее глаза, опустил руку и вложил в свою. Ладонь в ладонь. Пальцы переплелись — горячие, дрожащие, живые. Как тогда, на дереве, когда они смотрели, как горит школа, и держались друг за друга, потому что боялись упасть, потому что были единственным шансом выжить друг для друга. — Пойдём в мою приемную, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Она кивнула. Не отпуская его руки. Он вёл её наверх. По лестнице с коваными перилами, мимо закрытых дверей, за которыми, наверное, спали те, кто не искал правду в час ночи. Мимо охраны — двое крепких мужчин в чёрном, которые проводили их взглядами, но не задали ни одного вопроса. Они знали. Они всё знали. Она шла за ним. Смотрела на его спину — широкую, напряжённую, с едва заметным шрамом, который виднелся из-под ворота рубашки. На его руку — ту, что держала её, не разжимая пальцев. Он открыл дверь. Пропустил её вперёд. Комната была просторной. Диван — мягкий, кожаный. Стол — низкий, стеклянный, с бутылкой виски и двумя стаканами. Чистыми. Нетронутыми. Он готовился к этому разговору. Знал, что она придёт. Ждал. Окно во всю стену — с видом на ночной Сеул. Город горел огнями — миллионы окон, миллионы жизней, миллионы историй, которые были чужими и ненужными. Только их история имела значение. Только их боль имела вес. Он закрыл дверь. Повернулся к ней. — Садись, — сказал он. Голос был ровным, но она слышала — это маска. Под ней — дрожь, страх. — Разговор будет долгим. Она не села. Стояла посреди комнаты, смотрела на него и ждала. Чувствовала, как бьётся сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнили его тепло. Он стоял напротив. Смотрел на неё. На толстовку — свою, серую, которую она взяла из его шкафа пять лет назад и так и не вернула. Которая стала её броней, её защитой, её «я всё ещё жду». — Ты всё ещё носишь мои вещи, — сказал он. Голос сел. Сломался. Он не смотрел ей в глаза — боялся, наверное. Боялся увидеть в них ответ, к которому не был готов. — Она уже давно моя, — ответила она. — А кольцо? — неуверенно спросил он. — Я не сниму его, — ответила она твёрдо. — Пока ты не попросишь. Или пока я не узнаю правду. Он поднял глаза. В них был вопрос, который он боялся задать: «Ты сможешь меня простить?» Она не знала ответа. Ещё нет. Но она была здесь. С ним. Ночью. В комнате, где есть только они и правда, которую он должен ей рассказать. — Рассказывай, — сказала она. — Всё. С самого начала. Он выдохнул — долго, тяжело, как ныряльщик, который набрал воздуха перед погружением. Сел на диван. Она села напротив — не рядом, нет. Но достаточно близко, чтобы слышать его дыхание, чтобы видеть, как дрожат его руки, как блестят глаза в полутьме. Он начал рассказывать. Сначала — медленно, нехотя, будто вытаскивал из себя каждое слово. Сидел на краю дивана, сцепив пальцы в замок, смотрел в пол. Не на неё. Не мог. Боялся, что если увидит её глаза — не сможет продолжать. — Раньше, когда я был маленьким, — сказал он, и голос его был чужим, далёким, будто принадлежал не ему, а тому мальчишке, которого уже не существовало, — у нас всё было хорошо. Мама… она была прекрасной. Доброй. Она улыбалась всегда. Даже когда уставала. Она говорила: «Тэхен, главное — улыбаться. Потому что улыбка — это свет. Даже в темноте». Он замолчал. Сглотнул. Его кадык дёрнулся — резко, болезненно. — Я помню, как она пекла мне булочки. Как пахло корицей и яблоками. Помню, как мы с ней смотрели мультики, и она смеялась — так, что я не мог не смеяться вместе с ней. Я любил её. Больше всего на свете. Он замолчал надолго. Так надолго, что Виен подумала — он не продолжит. Что сломался. Не выдержал. Но он продолжил. Голос стал ниже, тяжелее. — А потом отец начал пить. Виен почувствовала, как внутри всё сжалось. — Сначала редко. По праздникам. Мы не придавали значения — думали, работа, стресс, усталость. Но потом… потом каждый день. Он возвращался поздно, от него воняло дешёвым виски и чужими духами. Мама плакала по ночам. Думала, я не слышу. А я слышал. Каждую ночь. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Он поднимал на неё руку. Сначала — пощёчины. Потом — кулаки. Однажды я заступился. Мне было всего пять. Он ударил меня так, что я отлетел к стене. Голова треснула об угол, кровь текла по лицу, а мама кричала. Он ушёл. А я сидел на полу и держал её. Она плакала. Я обещал ей, что когда вырасту, защищу её. Что мы уедем. Что он больше никогда не прикоснётся к ней. Виен смотрела на него. На его руки, которые сжимались в кулаки с такой силой, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. — Не защитил, — сказал он глухо. — Не успел. Он поднял глаза. В них была пустота. Та самая, которую Виен видела у себя в зеркале пять лет назад. — Она заболела. Врачи сказали — сердце. От стресса. От переживаний. Оттого, что она любила его слишком сильно, а он каждый день убивал её своими изменами, своими ударами, своим равнодушием. Она лежала в больнице, худела, таяла на глазах. А он… он приходил редко. С цветами. С подарками. Клялся, что изменится. Она верила. Всегда верила. Потому что любила этого урода. Виен почувствовала, как к горлу подступает ком. — Однажды он пришёл под утро, ее только отпустили из больницы. Пьяный. С чужой помадой на воротнике, засосами на шее. Мама ждала его всю ночь — не спала, сидела у окна. Увидела его — и у неё остановилось сердце. Прямо на моих глазах. Он замолчал. Долго. Очень долго. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Я пытался. Я вызывал скорую. Я делал массаж сердца. Я кричал, звал на помощь. Но она уже была мертва. Врачи сказали — синдром такоцубо, разрыв сердца от сильного эмоционального переживания. Виен не заметила, когда начала плакать. — После этого отец как с цепи сорвался, — продолжил Тэхен. Голос стал жёстче, холоднее. — Выплескивал всю свою злобу на меня. Бил за каждую двойку, за каждое слово, за каждый взгляд, который ему не нравился. Однажды сломал мне руку — я сказал, что он убил маму. Он схватил меня за горло и прошипел: «Заткнись, щенок. Ты понятия не имеешь, что такое убивать». Он машинально потёр запястье — то самое, где когда-то был гипс. — Я хотел сбежать. Собрал вещи, ушёл ночью. Добрался до автовокзала, купил билет в другой город. Но он нашёл меня через три дня. Приехал сам, запер в машине и увёз домой. А дома… дома он упал на колени. Плакал. Умолял простить его. Говорил, что остался один, что у него никого нет, кроме меня. Что он всё исправит. Я был дураком. Я поверил. Потому что и у меня остался только он. Тэ усмехнулся — горько, страшно, надломленно. — Потом он уехал в Японию. Сказал — работа. Бизнес. Корабли, гостиницы, что-то там ещё. Я не знал правды. Думал, он действительно изменился, занялся делом. Мы созванивались редко, но я был рад, что он далеко. Что он не бьёт меня. Не кричит. Не напоминает о маме. Я жил с прислугой, отец приезжал иногда, но мы редко пересекались. Так мы и жили лет десять. Он перевёл дыхание. — А потом пришла новогодняя ночь. Тот вечер. Мы с тобой только… — он замолчал, подбирая слова. — Мы были так близки. Я помню твои глаза. Твои губы. Твои руки. И я помню этот грёбаный стук в дверь. Виен сжала его руку. Он не отпустил. — Отец ворвался как ураган. Сказал, что нам нужно уезжать. Немедленно. Что дома будет обыск, что его посадят, что всё рухнуло. Я не понимал, о чём он говорит. А он кричал. Матерился. Тряс меня за плечи. Я сказал: «Нет, я не поеду, у меня здесь жизнь, у меня здесь…» — он посмотрел на Виен, и его голос сорвался. — Ты. У меня здесь ты была. Виен всхлипнула. — Он выстрелил в окно. Прямо пока ты стояла на дороге. Я видел твоё лицо через стекло — испуганное, бледное, залитое слезами. Он сказал: «Если ты не успокоишься, я найду твою девку и прирежу её нахер. Не я, так мои люди. Ты знаешь, я не шучу». Я знал. Он не шутил никогда. Он сжал её руку так сильно, что она почти вскрикнула. — Я сел в машину. Потому что если бы я остался — он бы убил тебя. Я не мог этого допустить. Он замолчал. Сделал глоток виски — первый за вечер. Посмотрел на янтарную жидкость, покачал её в руке. — Мы уплыли на корабле. Я не знал куда. Меня заперли в трюме, как собаку. Три дня без света, без еды, только вода и запах мазута. Я думал, что схожу с ума. Но потом… потом мы приплыли. — В Японию? — прошептала Виен. Он кивнул. — Там меня заперли в подвале. Без окон, без телефона. Только голые стены, койка и параша. Я сидел там неделю, пока отец решал свои дела. А потом он пришёл и сказал: «С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Если откажешься — твоя красотка и ее мамаша с папашей умрут. Если попытаешься сбежать — умрут. Если кому-то расскажешь — умрут. Ясно, щенок?» Он говорил ровно, спокойно, как будто читал вслух чужую историю. Но Виен видела — его руки дрожат. Его глаза горят. Он сдерживается из последних сил. — Я не знал, чем он занимается на самом деле. Думал — бизнес. Встречи, контракты, сделки. Но в первый же день он привёл меня на склад. Там были ящики. С деньгами. С оружием. С наркотиками. Я спросил: «Отец, что это?» Он засмеялся. Сказал: «Это наша жизнь, сынок. Привыкай». Он замолчал. Снова глотнул виски — теперь больше, почти половину. — Я мыл полы. Сортировал товар. Считал деньги. Через месяц он сказал: «Теперь будешь с людьми работать». Привёл меня в подвал, где висели… — он запнулся. На секунду закрыл глаза. — Где висели живые люди. Одеты в чёрные мешки, руки связаны за спиной. Их продавали на органы. В Гонконг и в Шанхай. Он дал мне нож. Сказал: «Режь». Я отказался. Он ударил меня. Сказал снова: «Режь». Я не мог. Я… я не мог. Виен чувствовала, как её тело покрывается мурашками. Как кровь стынет в жилах. Как мир вокруг становится серым, чужим, неправильным. — Тогда он сделал это сам. На моих глазах. А потом сказал: «Теперь ты такой же, как я. Тебе некуда возвращаться. Ты убийца по крови». Я ничего не ответил. Просто стоял и смотрел на кровь. Её было много. Она пахла железом и страхом. Иногда мне кажется, что этот запах въелся в мою кожу... Виен хотела сказать что-то. Утешить. Остановить. Но слова застряли в горле. Она не могла дышать. — Потом были перестрелки. Драки. Я не хотел убивать, но они убивали меня. Первый раз, когда я выжил… меня привезли в лазарет с тремя пулями в теле. Отец стоял надо мной и улыбался. Сказал: «Мой сын. Настоящий мужчина. Ты справился». Я лежал на койке, истекал кровью, и понимал, что он рад. Не тому, что я жив — тому, что я убил, пусть и защищая себя. Он поднял руку, коснулся шрама на скуле. — Это — нож. Удар пришёлся вскользь, но если бы на миллиметр выше — лишился бы глаза. А это, — он задрал рукав рубашки, показывая длинный рваный шрам на предплечье, — арматура. Стройка, на которую меня отправили собирать "дань". Не успел увернуться. Меня зашивали без наркоза — сказали, что наркотики для слабаков, а я должен быть сильным. Он усмехнулся — той же страшной усмешкой. — Сильным. Твою мать. Он налил себе ещё виски. Выпил залпом. — Отец не разрешал мне заводить друзей. Как только я привязывался к кому-то — он убивал их. На моих глазах. Первым был парень, который работал со мной на кухне. Звали Юта. Японский парень, смешной, с пирсингом в носу. Мы вместе курили по ночам на крыше, он рассказывал про свою девушку, показывал её фото. Я рассказал ему про тебя. Только про тебя — потому что больше у меня никого не было. Он замолчал. Его глаза стали влажными. — Через неделю он исчез. Я нашёл его в подвале. С перерезанным горлом. Отец стоял рядом, вытирал нож и смотрел на меня. «Ты знаешь правила, сын. Никаких друзей». Я спросил: «За что?» Он улыбнулся. Сказал: «За то, что он знал про тебя что-то. Если он узнал — значит, узнают и другие. А чужие не должны знать о нашей семье ничего». Виен не выдержала. Закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Она плакала — тихо, беззвучно, но так, что Тэхен почувствовал каждую её слезу кожей. — Тише, — прошептал он. — Тише, Виш. Я здесь. Я живой. — Как ты это выдержал? — спросила она сквозь слёзы. — Как? — Никак, — ответил он. — Я просто не умер. Он взял её руки в свои, успокаивая. — Он проверял мой телефон. Мои звонки. Мои сообщения. Следил за мной через камеры, через людей. Я не мог позвонить тебе — он бы узнал. Я не мог написать — он бы перехватил. Я не мог даже думать о тебе слишком громко, потому что боялся — он почувствует, найдёт способ добраться до тебя. Он сжал её ладони. — Я хранил твою звезду. Ту, которую ты отдала мне. Я держал её в кармане, когда шёл на перестрелки. Зажимал в кулаке, когда меня били. Целовал перед тем, как потерять сознание, чтобы помнить, ради кого я живу. Он замолчал. Снова глотнул виски. — Я начал откладывать деньги. Потихоньку, втайне от отца. Забирал себе небольшую долю с каждой сделки, с каждой поставки. Рисковал — если бы он узнал, он бы убил меня. Но я понимал, что если не накоплю — никогда не выберусь. Я работал как каторжный. Спал по три часа в сутки. Иногда не спал по несколько дней — бумаги, встречи, разборки. Я похудел килограммов на семь. Но каждый раз, когда смотрел на твои часы, я вспоминал, зачем всё это. Виен посмотрела на его запястье. Синий циферблат мерцал в полумраке. Стекло было поцарапано, ремешок потёрся, но часы жили. Как и он. — Со временем я получил авторитет. Японцы начали уважать меня — не за отца, за меня самого. Я выигрывал переговоры, улаживал конфликты, иногда — если надо было — пускал в ход кулаки. Или нож. Или пистолет. Он замер. Посмотрел на свои руки. На шрамы. — Ты… Ты боишься меня? — спросил он тихо. — Теперь, когда знаешь, кто я? Виен смотрела на него. На его лицо — измождённое, взрослое, чужое. На его руки — сильные, сбитые, в шрамах. На его глаза — уставшие, тёмные, но такие родные. — Нет, — сказала она. — Я боюсь за тебя. Он отвернулся. Она заметила — его челюсть дрожит. — Около двух месяцев назад отец уехал в Китай. Сказал — на переговоры. Я не знал, на сколько. Может, на месяц. Может, навсегда. Но я дождался, когда корабль отчалит, и начал действовать. Он поднял глаза. — Я купил здесь, в Корее, бары, рестораны, торговые центры — десять заведений, всё, что мог. Перевёл деньги через подставных лиц, чтобы отец не узнал. Купил квартиру — ту, где мог бы жить. Собрал своих людей — тех, кому доверял, тех, кто не предаст. Они сейчас здесь. В этом баре. Он кивнул куда-то в сторону. — Когда он вернулся, я сказал ему, что ухожу. У меня своя жизнь. Он орал, угрожал, бил кулаком по столу, обещал уничтожить всё, что я построил. Но я не отступил. Потому что я не для того пять лет выживал, чтобы снова стать его марионеткой. Мои японские коллеги мягко намекнули ему, чтоб он не трогал меня, иначе его лавочка накроется. Я сделал им все условия для работы, пока отца не было, сделал так, чтоб они были мне должны, так они меня и отблагодарили. Виен смотрела на него — и не узнавала. Перед ней сидел не тот мальчишка, который покупал ей клубничное молоко и рисовал в её тетради котят. Перед ней сидел мужчина, который прошёл через ад. И выбрался. — Ты сказал ему про меня? — спросила она тихо. Он покачал головой. — Нет. И не скажу. Он думает, что я в Канаде. Что мы с тобой не пересечемся. Никогда. Ты не должна быть связана со мной. Если он узнает — он может причинить тебе вред. Не задумываясь. Я не могу этого допустить. — Ты говоришь так, будто мы не сможем быть вместе, — сказала она. Голос дрожал. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела забыть, как дышать. — Когда я ехал сюда, я даже не знал, будет ли у меня шанс хотя бы поговорить с тобой, не то что быть с тобой, — сказал он честно. — Я хочу этого. Сильнее, чем чего-либо. Но если ты будешь со мной — ты будешь в опасности. Каждый день. Каждую минуту. Ты не сможешь выйти на улицу без охраны. Не сможешь работать с мужчинами — они могут оказаться его людьми. Не сможешь жить нормальной жизнью. Она хотела что-то сказать, но он остановил её жестом. — Понимаешь? Я люблю тебя, Ви. Люблю больше жизни, ты самое дорогое, что у меня есть, — он посмотрел в ее глаза. — Я отдал пять лет, чтобы вернуться к тебе. Но если ты скажешь «да» — ты навсегда привяжешь себя к миру, где стреляют не в окна, а в головы. И я не знаю, смогу ли тебя защитить. Она молчала. Смотрела на него. — Сможешь, — сказала она твёрдо. — Потому что ты — это ты. Потому что ты выжил там, где другие умирали. Он смотрел на неё. Его глаза блестели — не от виски. — Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Пф, конечно, я вообще на всю голову больная, — ответила она. Он не выдержал. Потянулся к ней — и она сама бросилась в его объятия. Он обнял её — крепко, до хруста, до боли, вкладывая в это объятие всю свою любовь и тоску по ней. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он в её волосы. — Прости меня, Ви, я так виноват перед тобой, мне за всю жизнь не расплатиться. Прости, прости, — Он поцеловал ее макушку, прижимая ее еще ближе. — Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня. — Я отдала тебе свою душу еще много лет назад, — ответила она. — И я буду рядом. Что бы ни случилось. Просто не оставляй меня больше никогда. Он сжал её крепче. — Я люблю тебя, моя Виш, — весь его суровый образ растворился, смылся горячими слезами его исповеди. — Я люблю тебя, Сальво. Они сидели так — в полутьме, под тиканье часов, под тяжёлое дыхание. Город за окном горел огнями, но для них сейчас существовал только этот диван, этот разговор и эта тишина — такая хрупкая, такая долгожданная. А потом Тэхен отстранился. Посмотрел на неё — на её заплаканное лицо, на красные глаза, на губы, которые она кусала, чтобы не разрыдаться. — Всё, — сказал он, вытирая ее слёзы. — Больше никакой правды на сегодня. Ты не вывезешь, и я не вывезу твоих слез. Она кивнула. — Можно я останусь здесь? — спросила она. — На сегодня. Он сжал её руку. — Всегда, — сказал он. — Всегда можешь остаться. Все, что есть у меня, принадлежит тебе, — Тэ протянул ей бокал с виски. — Допьем, может? — А давай, — чуть улыбнулась Ви. Они прикончили бутылку, сидя рядом, почти касаясь плечами. Город за окном давно спал. В голове шумело — то ли от алкоголя, то ли от всего, что он рассказал. От его голоса, который всё ещё звучал в ушах. От его правды, которая была тяжелее, чем она могла себе представить. Она поставила пустой стакан на стол. Встала. Подошла к окну. Ви смотрела в это тёмное стекло и видела не город. Видела его отражение. Того, кто поднялся следом. Того, кто подошёл так тихо, что она не услышала шагов. Он встал сзади. Очень близко. Так близко, что она почувствовала тепло его тела сквозь ткань своей толстовки. Его руки легли ей на талию — медленно, осторожно, будто он боялся, что она запретит. Испугается. Передумает. Он поцеловал её в плечо. Легко. Почти невесомо. Губами — через ткань. А потом — ещё раз, чуть выше, ближе к шее. Виен закрыла глаза. Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое. Чувствовала, как его пальцы сжимаются на её талии — сильные, родные, дрожащие. Чувствовала, как он борется с собой. Как хочет — и как боится. — Тэ, — прошептала она. — М? — глухо отозвался он, не отрывая губ от её плеча. — Не сдерживайся. Он замер. На секунду — всего на секунду. А потом развернул её к себе. Она повернулась. Посмотрела на него снизу вверх — в его тёмные, влажные глаза, в его лицо, которое она помнила наизусть и одновременно почти забыла. Он смотрел на неё так, как смотрит человек, который увидел чудо. Который не верит, что чудо — настоящее. Он взял её лицо в ладони. Большими, тёплыми, шершавыми — шрамы на пальцах, которых раньше не было. Провёл большими пальцами по её скулам, по губам, по подбородку. Как будто запоминал заново. Как будто боялся забыть. — Я люблю тебя, — сказал он хрипло. — Я люблю тебя так сильно, что не могу дышать. Она не ответила. Не смогла. Потому что он наклонился — и поцеловал её. Это не было похоже на их прежние поцелуи. Не школьные, робкие, в которых они только учились. Это был поцелуй мужчины, который потерял всё — и нашёл единственное, ради чего стоит жить. Он целовал её жадно, глубоко, не торопясь — и одновременно так, будто каждая секунда была последней. Его язык скользнул в её рот, сплетаясь с её языком, и она застонала — тихо, сдавленно, потому что внутри всё взорвалось. Пять лет ожидания. Пять лет тишины. Пять лет «я не могу, я не имею права, я далеко». И вот — он здесь. Живой. Настоящий. Её пальцы вцепились в его светлые волосы. Она притянула его ближе, насколько могла, и он ответил — руками сжал её талию, приподнял, посадил на стол у окна, чтобы быть ещё ближе. Она обхватила его ногами, прижимая к себе. Чувствовала, как бьётся его сердце — где-то рядом с её сердцем, почти в унисон. Чувствовала, как его руки скользят по её спине, по бёдрам, по шее — везде, до куда могли дотянуться. — Ты не представляешь, как я хотела это сделать еще внизу, в баре, — прошептала она ему в губы. — Представляю, — ответил он. — Так же, как я. Он поцеловал её снова — её губы, подбородок, шею, ключицы. Она откинула голову назад, позволяя ему целовать себя — там, где кроме него никто никогда ее не касался. Его губы были горячими, влажными, жадными. Он оставлял на её коже дорожку из мурашек, из желания. Она запустила пальцы в его волосы, оттянула голову назад, посмотрела в глаза — и сама наклонилась к его шее. Поцеловала — нежно, едва касаясь. Потом — чуть сильнее. Потом — втянула кожу губами, оставляя след. Маленький, красный, похожий на цветок. Он застонал — низко, с хрипотцой, с такой болью и таким наслаждением. — Ви, — выдохнул он. — Это моя маленькая месть — прошептала она, не отрываясь от его шеи. — Я довольно добра к тебе, так что терпи. Он усмехнулся — счастливый, опьяненный ей. — Я и так твоя собственность, — ответил он. — Делай со мной все, что хочешь. Он подхватил её под ляжки. Она обвила его ногами, вцепилась в плечи, не разжимая рук. Он сделал шаг, другой — и опрокинулся с ней на диван. Они упали в ворох пледов и подушек, и он оказался сверху — тяжелый, горячий, дрожащий. Навис над ней, опираясь на локти, и смотрел. Смотрел так, будто видел впервые. Будто не мог поверить, что она здесь. Что она позволила. — Красивая, — прошептал он. — Ви, ты стала еще красивее, как так можно вообще? Она улыбнулась. Провела пальцами по его лицу. — А ты — самый красивый мужчина. Даже с этой дурацкой блондинистой головой. Он засмеялся — тем самым смехом, который она не слышала пять лет. Этот звук был дороже любого сокровища на свете. — Терпеть не могу эти волосы, — сказал он. — Перекрашусь. Для тебя. — Не надо, — она коснулась его прядей. — Мне нравится. Он снова поцеловал её. Долго, тягуче, медленно — вспоминая. Его губы скользили по её губам, по щекам, по векам, по кончику носа. Каждое прикосновение — как «я здесь». Каждый вздох — как «я люблю тебя». Каждая секунда — как «прости, что заставил ждать». Она отвечала. Не уступала. Она оставляла засосы на его шее — один, второй, третий. Он — на её. Красные, жадные, болезненные. Следы того, что они живы. Что они настоящие. Что они наконец-то вместе. — Ты оставишь меня всего в синяках, — прошептал он, когда она втянула кожу у самого воротника его рубашки. — А ты меня нет? — она провела пальцами по своему плечу, где уже начинал проступать его след. — Это моя подпись, — сказал он. — Моя территория. — А ты мой, — ответила она. — Весь. Без остатка. Он поцеловал её в губы — крепко, в последний раз перед тем, как уткнуться лицом в её плечо. — Не могу поверить, — прошептал он. — Что ты здесь. Что ты меня не прогнала. — Я ждала тебя пять лет, Тэхен, — она гладила его по голове. — Думаешь, я бы стала ждать, чтобы прогнать? Он поднял голову. Его глаза блестели, оттого, что он наконец-то мог смотреть на неё. Без страха. Без вины. Просто смотреть. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. Они лежали так — обнявшись, переплетённые. Он целовал её волосы, лоб, плечи, руки. Она гладила его спину, шею, щёки. — Тэ? — позвала она тихо. — М? — Ты правда вернулся? Я же не сплю? Он взял её руку, прижал к своей груди. Туда, где билось сердце. — Чувствуешь? — спросил он. — Я настоящий. Она улыбнулась. Прижалась к нему крепче. — Не уходи, — прошептала она. — Никуда не уйду, — ответил он. — И тебя не отпущу, ты сама согласилась. Она закрыла глаза. Ее пятилетний кошмар закончился.

***